Час волка

Распахнув глаза, Ингвальд вмиг почуял нечто диковинное — о, как давно не доводилось почивать ему, скитальцу, на соломенном тюфяке, как давно повадился он обходиться без тёплого шерстяного покрывала! Покои, в кои заведен был он услужливою рукою слуги, постепенно озарялись первыми лучами солнца: знамо дело, оказался он здесь по приказу Анвен — сама она скрылась в недрах замка, и сын её провожал барда долгим хмурым взглядом. Ингвальд хотел было отворить дверь да выйти отблагодарить княгиню, уж приподнялся на локтях, однако встать не вышло — силы, будто бы унесённые лихим ветром, увы, тотчас покинули его. Потёр лоб, нахмурил брови — так он, видно, и задремал вчера, не скинув с себя ни башмаков, ни плаща. Камина в комнатушке не было, от пола веяло стужей, и он натянул одеяло до подбородка, мысленно воздав хвалу и Дану, и леди Анвен за то, что вместо этого самого одеяла не накрыла его давеча злонравная, ярящаяся буря. Ингвальд огляделся — из утвари лишь лава и сундук, на коем слуга оставил для него плошку с похлёбкой, а ещё — не показалось ли? — в углу притаилась певучая с виду лютня, да притом не хуже той, что была у него прежде. Сделав над собою усилие, Ингвальд оперся о стену, протянул руку да влил в себя похлёбки — и варево то было недурным на вкус, хоть и полупрозрачным — в нем бард разглядеть сумел собственные ввалившиеся щёки и нечёсанную, всклокоченную бороду. — Запаршивел ты, запаршивел, голубчик, — пробормотало отражение. — Отец, когда б увидел тебя таким, ни в жизнь бы не узнал! Узнал бы аль нет — ныне уж некому о том поведать; да, в общем, и не важно это совсем. Он Ингвальда дважды выходил: впервые — когда нашёл его младенцем у порога своей лачуги и после, когда уж уверен был в том, что судьба всё ж отняла у него мальчонку. Хорошим человеком был отец — честный, скромный, почил он, считай, благостной смертью — как только сын его возмужал да перенял ремесло его — уснул себе тихонько, только так глаз и не открыл потом — лицо его было безмятежным и умиротворённым, как у человека, исполнившего всё задуманное в жизни. Впрочем, до самой смерти почтенный Моркант говаривал, что с того света можно вытянуть лишь того, чей срок ещё не пришёл, а будь ты хоть алхимиком, иль, как сам Моркант, учеником друида, хоть врачевателем с золотыми руками, всё равно ничем не поможешь тому, кому на роду написано не жить. И, стало быть, причиною того, что Ингвальд сейчас здесь, хлебает юшку — одна простая истина. Рано ему, видно, с жизнью прощаться. К горлу подступила желчь — дабы не сделалось хуже, бард, повернувшись на бок, прикрыл глаза, сам не заметив, как задремал вновь. И виделись ему в том болезненном забытье сны-воспоминания, что, подобно паутине, обволакивали его усталый разум, дурманя и дразня.

***

…то было много лет назад. Шёл он, хоть и прихрамывая, прытко, за плечом его висела торба, руки — покуда ещё несмело — держали новёхонькую лютню, а шея — пустую юную голову на плечах. Таков когда-то был Ингвальд из Браншира, и справа от него шёл человек, носивший два имени. Путь их до столицы был не близок. Вдалеке набухали чёрные грозовые тучи, сгущалась непогода. Вдруг, на распутье трактов, разглядели они навьюченную повозку — слуги отвязывали лошадей. — Пойду-ка я, друг мой, разузнать постараюсь, есть ли где неподалёку постоялый двор, — решил молодой Бертрам Гехирн. Грянул гром, и из повозки выглянуло прелестное создание — уже не дитя, но ещё не женщина — дева, облачённая в краплачное. На одеждах её блестели самоцветы; пухлощёкая, пригожая, румяная — у висков благородной девицы вились непослушные волосы — ходила она с непокрытой головою. Глаза её блестели живым любопытством, она тоже заметила их. Бесстрашно вышла из повозки навстречу путникам, и Ингвальд услышал, что ответил Гехирну звонкий голосок — точно соловьиный щебет. — Постоялый двор отсюда далеко, до темноты не добраться. Как не помочь ближним? Идите сюда, мои люди разведут костёр, место для вас найдётся. Обогрейтесь, угоститесь хлебом, а там и лютня пригодится. Здесь святое место, Узорный Косогор, и все мы тут равны. Вокруг девы засуетились грузные охающие бонны, но та, смерив их строгим взглядом, вздернула носик, отмахиваясь от увещеваний о том, что, мол, негоже потчевать незнакомцев приветливым жестом маленькой хозяйки балов и замков. — Как имя твоё, благодетельница? — Я Анвен, дочь Варра из Уэйлиора. Так просидели они, слушая мелодичный голос лютни, до поздней ночи. Облака постепенно развеялись и на небе отчетливо видны стали звёзды. Отложив лютню да промочив горло вином, заметил Ингвальд, что Гехирна будто и след простыл — давно ли? Нашёл он своего товарища неподалеку — юнец растянулся у мшистых камней, подложив под голову сложенный плащ. — Иди. Я останусь — спать охота. Ингвальд, вздохнув, покачал головою, но спорить не стал, не спросил лишнего. Оставив Гехирну флягу вина и добрый кусок хлеба, тот вернулся к костру. Слуги, бонны и возница уже, верно, видели десятый сон. Не спали лишь Ингвальд и Анвен, протянув озябшие ладони к ярко-рыжему пламени. — Друг твой несговорчив. Да и ты замолчал, утомился, должно быть, — заметила Анвен, усмехнувшись; и, неожиданно, будто и не собиралась говорить этого вовсе, прошептала, едва сдерживая восторженное придыханье — я еду к жениху, знаешь? О, я видела его лишь на портрете, но как он красив, как участлив и нежен его взгляд! Прошу тебя, юноша, сыграй для меня ещё одну песню — последнюю… Хочу запомнить я всё, что видела сегодня — оттого, что жизнь моя вскоре станет иною! Потому и была она в кроваво-краплачном — свадебный наряд. Ингвальд понимающе склонил голову — да, вскоре она умрёт, как дитя, умрёт навек и безвозвратно для своей семьи — и возродится в иной ипостаси, для семьи новой — жены того, кого видела она лишь на портрете. И сердце его сжалось — с лица Анвен на короткое мгновенье сошла напускная зрелость, как порою волна смывает водоросли с берега, обнажая пепельно-бледный песок — и перед ним предстала наивная, испуганная девочка, едущая из отчего дома прочь, в неизвестность. Потому, должно быть, он проникся к ней тогда — как коротка была беззаботная жизнь этой славной девочки, и вот на его глазах подходит она к концу. Ингвальд из Браншира закусил губу: вот ведь нелепица — ещё вчера, верно, дочь Варра качала на руках кукол, а скоро, того и гляди, будет качать ребенка от неизвестного ей пока мужчины. И Ингвальд всем сердцем хотел бы, чтоб она была счастлива — как будто провожал в дальний путь сестру. И он коснулся струн — отпевая, отпуская, напутствуя. И песня его была и обрядом прощания, и вместе с тем благословлением на отрадную, долгую жизнь. Так они и сидели, словно брат с сестрою — была Анвен близка к нему точно так же, как и далека. — Благодарю за песню, добрый юноша. Она меня успокоила, ибо трепещет сердце моё — и ничего с этим не поделать. Я запомню это, клянусь. Коли беда однажды настигнет тебя, Ингвальд из Браншира, я тебя одного не оставлю. Ежели будет на то милость Трёх Древних, ты, нуждаясь в помощи, отыщешь меня по примете суженого моего — бронзовому соколу на белом. Неустрашимость, зоркость, преданность. Запомни эти слова, ибо таков девиз его дома — Ательстана из рода Экбрихтов. На том они и распрощались; Гехирн и Ингвальд, не желая злоупотреблять добротой, покинули Узорный Косогор ещё до рассвета. Много позже, оказавшись в столице, Ингвальд спросил товарища, отчего тот не притронулся к снеди, был так нелюдим и так равнодушен к проявленному Анвен состраданию. И тогда Гехирн, вздыбившись, сплюнул на землю: — Что же, хочешь знать — так знай! Слыхал ли ты, что повозка приехала из Уэйлиора — яшмовой долины, где заправляет Варр? А видел ли ты камни на одеянии девицы? Только там такие камни — я узнаю из их тысячи… В яшмовой долине те лишь есть, кто камни эти носит, и кто добывает их в рудниках, стирая руки до кости! Взгляни же на мои руки — я тоже оттуда родом. Рабом был я рождён, как и братья мои, как сёстры мои — сумел сбежать, семья же там осталась. И, слышишь — ни за что на свете не сяду я рядом с теми, кто носит камни, выросшие из нашей крови!

***

Сон стал другим — он шёл, всё так же шёл, подумать только, всю жизнь он шёл куда-то — в тот раз по извилистой лесной тропе; ночное небо освещали огни оставшегося за его спиной празднества — было то на девятый в его жизни Бельтайн. Люди живут с неведомым рядом, да только не помнят об этом, покуда неведомое не выкажет себя. Возвращаясь в хижину к отцу, Ингвальд пошёл не привычною дорогой — в ушах ещё звучали торжественные напевы, щёки пылали жаром летних костров, ноги гудели, а с лица его всё не сходила улыбка — не мудрено — весёлая мельничихова падчерица, заприметив Ингвальда в числе таких же, как и он, мальчишек, пустилась с ним в пляс. Шагал он неспешно: слышалось уханье филина и треск сверчков, нос щекотал запах дягиля, и так вольно, так славно дышалось ему, что, раскинув руки, побежал он вперёд — трава, будто морские волны, зашумела и заколыхалась. На сердце у него было радостно — и где уж там думать об отдыхе, коли сна не было ни в одном глазу! Внимание его привлекло необычайное — сперва подумал Ингвальд, что потревожил спящих светлячков. На колосьях мерцали, покачиваясь и чаруя, голубоватые искры — были они, верно, и не светлячками вовсе. То ново было для Ингвальда — стоило ему попытаться ухватить россыпь ярких, как звёзды, искорок, как те юрко скользнули сквозь сомкнутые пальцы. Вот так диво! Изловить бы хоть один — отец удивится — сроду, поди, таких чудес не видал. Завораживали они и Ингвальда — уже тихонько, не торопясь, глядел мальчонка, как они сияли, да и не заметил, как всё глубже и глубже следовал он за ними в лесную чащу. Он и сам не ведал, что за таинственная сила влекла его в тот миг, и коли кто спросил бы его тогда, ответа б не дождался — мыслями его и рассудком завладело таинственное, неведомое. Ингвальд уходил лесною тропой за блуждающими огоньками, влекомый по неверному следу, а с небес молча наблюдала за ним чахлая, бледно-жёлтая подслеповатая луна. Прошел он через бурелом, к мутной реке спустился: в тот самый миг огоньки исчезли, будто канув в илистые воды — наклонился и мальчишка, тщетно вглядываясь в синюю гладь. Ингвальд подался вперед, совсем близко — и с ужасом отпрянул, когда руки его коснулось нечто ледяное, осклизлое. Да только поздно — кисть его схватила чужая рука, сжав до боли — чьи-то пальцы, цепкие, как сама погибель. И вот из реки показалось белое лицо. Доводилось мальчонке слышать об утопленниках и прежде, но никогда не видел их он собственными глазами. Существо то едва ли могло походить на женщину: он разглядел и изуродованную струпьями кожу, и выпученные невидящие бельма заместо очей, и запавшие щеки… а хуже всего был открытый в немом вопле рот, зияющий посреди безобразного лица, словно разрытая выгребная яма. Существо, что должно было быть упокоено в Запределье, было ни живо ни мертво — и не желало оно отпускать Ингвальда, вцепившись когтями в его запястье. Из уст утопленницы доносился протяжный хрип, и мальчик, словно бы оцепеневший до того, теперь отчаянно порывался высвободиться — горло его пересохло так, что не мог он крикнуть иль позвать на помощь — да и кто услышал бы его призыв в лесной глуши? Сердце его объял лихорадочный ужас, он судорожно отшатнулся — и существо разжало вдруг костлявые пальцы, медленно скрывшись под водою — Ингвальд же, дрожа всем телом, со всех ног бросился оттуда без оглядки. Оступился, кубарем покатился в промоину, но всё ж сумел встать и, несмотря на скрутившую лодыжку боль, продолжил мчаться прочь. Кровь стучала в висках. Луна скрылась за тучами, и в непроглядной мгле уж было не разобрать, откуда пришел он и куда теперь податься — мальчишка схватился за голову, сознавая, что утро для него не наступит, и не отыщет он дороги к дому — в шуме ветвей отчётливо различал он тоненькие смешки лесных божков, чудилось ему, будто тяжело дышат валуны и со склона наблюдают на ним голодные глаза диких зверей. Ища заветную тропу, на ослеп кидался Ингвальд то в одну сторону, то в другую, покуда не выбился из сил и не повалился на землю, переводя дыхание. В голову мальчишке лезли страшные мысли — так и будет он скитаться по лесу, пока не упадёт замертво, иль вскоре рыщущие в поисках мяса волки разорвут его на части? Как бы то ни было, судьба его, кажется, предрешена: никто впредь не отыщет даже тонких косточек, чтоб пролить над ними несколько слезинок в память о нём… …но вот из чащобы донёсся голос Морканта, зовущего его. Нужто и впрямь отец? Мальчик не двинулся с места — знал он, что духи порою забавляются так, дурача путников, заманивая их в овраги и ущелья, подражая людским голосам да насылая наваждения. Однако, на его счастье, во мгле показался отсвет, а вскоре разросся он до огня — огня на кончике факела в отцовской руке. Подбежав к ребёнку, тот грубо встряхнул его за плечи, браня: — Пащенок, в своём ли ты уме? Что забыл ты здесь, ночью? Руку расцарапал, дай взгляну… Ах, негодный, испугал меня до смерти! А коль бы я не сыскал тебя?! Благо, поспел вовремя, не то случилось бы горе! Вот погоди, уши тебе надеру — ну, чего не отвечаешь мне, эля небось нахлебался на празднестве? — Отец… там… я увидал… в реке, — молвил запекшимися губами Ингвальд. — Во имя Трёх Древних, что с тобою? — проворчал лекарь, и, помогая сыну подняться, спохватился. — Мальчик мой, да у тебя ведь жар… ты весь горишь! Что было после, Ингвальд не знал — тело его обмякло, и он пал без чувств — а после почтенный Моркант так никогда ему того и не поведал. …светало. Ингвальд дремал на деревянном настиле; на горячий его лоб названный отец опустил пропитанную отваром целебных трав тряпицу — спал мальчишка беспокойно, морщась и мечась. Покачав головою, почтенный Моркант сел рядом у очага, где готовилось снадобье — временами тот поворачивался к сыну да поправлял ему одеяла. Чудной был его мальчик — лунатик, не от мира сего. Мрачные мысли терзали лекаря — он все думал о том, что успел в горячечном бреду рассказать ему Ингвальд. Руки утопленницы держали его цепко, как сама смерть. Неживая сущность, несчастная душа, чьей оболочкой было отныне гниющее тело, наверняка умерло не своей смертью, сопротивлялось, желая остаться на этом свете любою ценой, а река стала её последним прибежищем. Если верить легендам, обречённые на вечные муки живые мертвецы лишены воли и разума, а, поймав кого-нибудь несчастного, тотчас же убивали его и пожирали, затаскивая на каменистое дно — и не было способа ни задобрить их, ни убедить, ни разжалобить. Люди, повстречавшиеся когда-либо с иными тёмными порождениями Запределья и вернувшиеся после домой, седели иль безумели — а Ингвальд смог уйти невредимым, лишь ослабнув от испуга — но почему же? Одно лишь тому видел объяснение мудрый лекарь: тварь из реки не причинила мальчишке вреда оттого, что текла в нём её же кровь, и узы эти оказались столь прочны, что она всё же отступила. Пересохшие, искусанные губы ребёнка зашевелились, и Моркант склонился к нему, разобрать силясь сбивчивый шёпот. Сердце лекаря кольнуло, ибо знал Моркант, что никак не поможет его беде, никак не сможет утешить ребёнка: находясь в беспамятстве и, должно быть, впервые на его памяти с тех пор, как мальчик научился говорить, он позвал свою мать — едва слышным выдохом, обречённо, словно зная, что та не придёт — один-единственный раз за всю жизнь. Никогда не вспоминал он её прежде, никто его этому не учил — матерью звать некого было. Бывают ли такие совпадения? Подтвердилась догадка. Так почтенный Моркант, не сводя с мальчишки глаз, и просидел до самого утра. О том Ингвальд, знамо дело, не вспомнит — только то останется в его памяти, что однажды на Бельтайн он упал в лесу, повредив левую ногу, и с тех пор начал хромать. С тайною, открывшейся ему в ту ночь, прожил Моркант остаток своих дней, не желая тревожить ею названного сына, которого нашёл он девять лет тому назад на пороге своей лачуги — и, быть может, именно благодаря его молчанию Ингвальд вскоре пошёл он на поправку.