О доверии и прочих тараканах

Бывают дни, которые ставят крест на самоуважении похлеще, чем минус на банковском счете. Похлеще, чем визит к проктологу и расстегнутая ширинка, которую обнаруживаешь только после того, как сводил даму в ресторан. Бывают дни, когда к прочим проблемам, в которых ты вроде сам виноват, добавляются оплеухи судьбы, которые та неожиданно раздает с примечательной щедростью. Таким был и этот день. Тихон даже ширинку проверял раз пятнадцать. Вроде застегнута. В чем еще может проявиться капризный характер фортуны, он боялся думать. В принципе, этого дня он подспудно ждал очень давно. Просто очень давно у него все шло как по маслу. И конкурс Тихон выиграл совершенно неожиданно, и годовой баланс вышел в куда больший плюс, чем он мог расчитывать, и погода была замечательная, и машина бегала резво, несмотря на презрительные фырканья друзей о том, что эти шведские машины изнеженные шописец. Нормальные они, просто ухаживать за ними надо, а не гонять и в хвост и в гриву по всем буеракам. Но помимо естественного хода событий был еще и сверхъестественный счет им, и видимо при взгляде на него кто-то в небесной канцелярии покачал головой, цыкнул и сказал, что хватит. Сначала поставщики объявили о своем банкротстве. Вот вроде бы типичный случай «ничто не предвещало». Хорошо хоть договор на незначительную сумму, но и ее вернуть – побегать придется. Потом пришлось рвать кишки в поисках нового, а он оказался за лесом дремучим, и получилось как в той пословице: телушка полушка, да рубль перевоз. Оставалось уповать на офигительное качество, за которое отвечали и сами производители, и их клиенты, некоторых из которых Тихон даже знал. Пусть шапочно, пусть сильно опосредованно, но знал. Затем неожиданно зачастили проверки разной степени неподкупности, и всем поляну накрой, туда-сюда своди, да еще и повози. Можно было даже заподозрить пару человек в активном направлении комиссий, но с ними будут свои счеты. Впрочем, с ними уже были счеты, и эти гады не успокоились. Вот чего он у этих мудаков как бельмо на глазу? Вроде же и не трогает, и жить не мешает, и на рожон не лезет, и места всем бы хватило, ан нет, успешный бизнес значит, что любой этот бизнес успешным может сделать. И эти придурки приходят на облагороженный рынок и начинают свои уставы устанавливать, не зная или не желая знать, сколько времени и сил Тихон угрохал, чтобы хоть чего-то добиться, чтобы появлению хоть подобия порядка поспособствовать. А эти жлобы приходят с чужими деньгами и чужими амбициями и начинают прогибать всех под себя. Хорошо хоть народ в городе понятливый, по-крестьянски хитрый, согласно кивает, вежливо улыбается, конвертики принимает – и ничего не делает. Вроде получалось не только держаться на плаву, но еще и на сушу с оптимизмом смотреть. Тихон вообще был оптимистом. Он себе ваньку-встаньку напоминал: нас бьют, а мы крепчаем. Нас с ног сшибают, а мы встаем и только сильней становимся. Осталось только пережить этот крен в минус нулевой уровень, и можно снова побыть оптимистом. Погода еще портилась. Обещали вёдро как минимум две недели. Трех дней не прошло, как небо тучами затянуло, температура сползла во второй десяток выше нуля, и что хочешь делай, а ветровку в машину вбросить пришлось. И это после жалкой пары дней яркой, ослепительной, ликующей летней погоды. А лета хотелось. И хотелось тем больше, чем паскудней было на душе. Общей радости не добавлял и тот прискорбный факт, что Тихон уже второй месяц пребывал в гордом одиночестве. Катюха, а до нее Люда, а до нее еще девушки уходили, презрительно выпрямив спины и по-лошадиному фыркая, типа так свое презрение изображали. И оставался Тихон в своей небольшой холостяцкой квартире меланхолично думать о своем житье-бытье. Вот, например, Мишка Канторович. Зануда редкий, троглодит. А жена у него – бодрейшая девушка, жизнерадостная, пусть и весит все восемьдесят. И Мишка даром что кобелем был, а остепенился, для него лучше нет, чем дома посидеть да с женой фильм посмотреть. Или Андрюха Семенов. Как он со своей первой расставался – это был концерт для четырех вертолетов и двух оркестров, только что мебель бензопилой не делили. Вторая тоже была неугомонная, у нее тарелки летали только в путь. А с этой уже третий год вместе. Она сама – мелкая совсем, Андрюхе в подмышку сопит, а Тихону вообще еле-еле до груди достает, и тоже ведь пышка, но умница, и дом полная чаша. А Тихону всегда нравились высокие дамочки, и чтобы ноги от ушей. И груди совсем немного. Андрюхина Люська смеялась, что ему циркуль до человеческого роста увеличить – сойдет за любимую. Они тогда в кафе сидели и что-то отмечали, не ее ли диплом. И Тихон чуть шею не свернул, как мимо него две крали прошествовали. Высокие, модельные, на каблуках. С одной Тихон в ночном клубе познакомился и целых два месяца встречался. И уже тогда начал подозревать, что между ростом, скверным характером и обхватом талии существует обратная связь, а между ростом и корыстолюбием – прямая. Ему та барышня обошлась чуть ли не дороже, чем машина, а проку кроме скандалов было никакого. У Анюты, Мишкиной жены, были подруги, которые за связь с ним свою левую почку отдать были готовы. Но он смотрел на них, таких фигуристых, и понимал, что кроме банальных пирожных в каком-нибудь новом кафе ничего у них не будет. Потому что ему куда больше нравилось приводить домой других, высоких, стройных, почти худых, и других, банальным образом других. А с этими циркулями ходячими было несложно, совсем не сложно. Есть деньги – есть настроение. Нет денег – есть скандалы. Правда, если они просекали, что деньги есть, и с точки зрения простого обывателя немалые, то тут же решали, что нужно въехать в его квартиру и начать менять мебель да обзаводиться посудой. А этого Тихон не терпел – самоуправства в своем доме. Что они встречались, не значило ничего. Что они спали, тоже. Это в любом случае было временно, потому что с ними было неплохо, но если он созреет для брака, то жена у него будет другая, как та же Анюта. Наверное. Поэтому в его квартире появлялся набор посуды, и исчезала барышня, его купившая. Появлялся новый платяной шкаф – и исчезала барышня, его заказавшая. Одна затребовала себе маленькую красную машинку и просто исчезла, хорошо хоть этого позорища не появилось. Увы, можно было хвалить себя за то, что он так ловко избегал всех этих уз, оков и прочих хомутов, но иногда до боли зубовной не хотелось возвращаться в пустую квартиру и включать свет самому во всех комнатах. И чем старше Тихон становился, тем меньше ему не хотелось встречаться с друзьями для того, чтобы созерцать их семейную жизнь. Нет, к тому же Канторовичу ввалиться хоть в полночь – до сих пор не проблема, но потом к ним на кухню приползала разоспанная, разморенная, домашняя Анюта, усаживалась рядом, а иногда и на колени к Мишке, клала руку ему на плечо, и Тихон чувствовал себя не неловко – нет, неловкость ему знакома отродясь не была. Ему было печально, царапало что-то внутри, хотелось такого же для себя. Такого же полусвета на кухне, темноты за окном, закипавшего чайника и кого-то, бесцеремонно взгромоздившегося на колени, с которым можно было пить бесконечные чаи и говорить, говорить. К Андрюхе с Люськой Тихон заваливал не в последнюю очередь и ради Люськи – та была девчонка умная, смекалистая, а где-то даже и мудрая. Поговорить с ней было тем еще удовольствием – она и выслушать могла, и советы давала очень дельные. Андрюха тогда зевал, но терпел, не в последнюю очередь потому, что когда он спорил с Тихоном обо всех этих насосах, форсунах, генераторах, молчала Люська. И при этом молчала и не скучала. Знай себе улыбалась, подогревала чай, жарила еще картошку или отваривала макароны, или что там, и снова устраивалась рядом с Андрюхой, который тут же обнимал ее, не переставая при этом доказывать своё Тихону. А с этими курами только о шмотках говорить и можно было. И на шашлыки брать было бессмысленно – они столько внимания требовали, что целый наряд ливрейных лакеев им бы не угодил. И получалось, что простые смертные немодельной внешности и немодельного роста ни сами удовольствия не получали, ни их удовлетворить не могли. Так что вынужденный целибат переносился Тихоном со смешанными чувствами. С одной стороны, можно было бы вырваться в ночной клуб, там бы нашлась барышня скрасить пару часов. Только не хотелось. Тихон попытался как-то пару раз убедить себя, что вылазка в клуб – для его же блага и для его же удовольствия, но удовольствие сначала сидеть в этом полуинфернальном мельтешении огней и реве музыки, потом переться домой, а затем выпроваживать эту курицу, ну или самому от нее улепетывать, его не прельщало совершенно. То ли это был тот самый кризис тридцати лет, то ли он внезапно повзрослел – наконец повзрослел. Последние несколько месяцев Тихон мотался между двумя объектами, которые лежали очень красиво, почти симметрично на карте – прямо на диаметре города, и почти на одинаковом удалении от него. Но перемещаться между ними было тем еще геморроем. Сколько километров Тихон намотал с декабря, когда все, собственно, и началось, он очень не хотел думать, но и выбора особого не было. С другой стороны, и выгоду они сулили немалую. Только когда столько времени проводишь за рулем, и времени на разные грустные мысли остается очень немало, что оптимизму не способствует. Пару раз Тихон до такой степени докручинивался о своем житье-бытье бобыльском да о подрядчиках бестолковых, что чуть не влетал в деревья и канавы. А в феврале не снес лося только чудом. Решил срезать путь на свою голову. Поехал проселками. И долго удивлялся, как умудрился затормозить. Лось, стервец, еще и постоял посреди дороги, помотал хвостом и подался в лес. А Тихон долго стоял на дороге и слушал, как работает на холостых двигатель. До офиса он ехал неспешно, думая только о дороге и отгоняя все посторонние мысли, которые могли отвлечь его от нее – второй раз своего ангела-хранителя испытывать не хотелось. А доехав, припарковавшись, обошел свой внедорожник, любуясь пусть заляпанными, но ровными боками, и огляделся, выискивая, у кого можно стрельнуть сигарету. Тихон не курил с армии и заново начинать не собирался, но после таких стрессов организм требовал яду, чтобы отвлечься на него и разрядиться. Главный инженер как раз был в конторе, он и выручил, попутно рассказав, как свояк таки сбил кабана и во сколько ему это обошлось, как двоюродный дед на «Беларусе» пободался с лосем и как трактору ничего не было, и Тихон охотно поддерживал обмен байками, вспоминая и стаи волков, рыскавшие в лесах вокруг деревни, в которую его ссылали к бабке на школьные каникулы, и ласок, на которых он сам ставил капканы. После такого перекура и жить стало веселее. Но дороги по-прежнему маячили перед ним, иногда доводя до онтологической идиосинкразии, иногда расслабляя и часто просто утомляя. Тихон мог сойти за неглупого и вполне себе образованного парня, но куда с большим убеждением мог быть назван обстоятельным. Бабка рассказывала о своем отце – средненьком таком кулаке, и Тихон слушал с интересом, узнавая в его отношении к труду, которое он передал своим детям, и свои убеждения. А их было немного, многие убеждения совсем ни к чему, в них запутаться да потеряться куда как легче, чем обрести в них верные ориентиры. Делов-то: работать на совесть и заботиться о ближнем, будь то наемный работник или рабочий скот, а все остальное приложится. А эти рассусоливания, которыми пичкают все эти морализаторы, часто оказываются от лукавого. Много, слишком много шелухи накапливается в жизни. И слишком часто эта шелуха ничего не стоит на поверку. Поэтому лучше нет, чем действовать, и лучше нет, чем быть ответственным. Он отлично себя чувствовал на своем месте и не желал ничего другого, и даже бесконечное рабочее время, часто без выходных-проходных, и куцые отпуска не могли убедить Тихона в том, что его путь не самый лучший, не самый надежный и не самый верный. Тихон был доволен и жизнью в своем городе, пусть не самом большом, пусть не самом развитом, пусть не ох-и-аховом культурном центре, но в своем городе. Все мысли о том, что могло бы быть, его никогда не тревожили; в сослагательном наклонении он жить не умел. Только иногда что-то заставляло его пялиться на небо из кухонного окна и забывать допить чай. Дорога домой после очередных разборок на объекте вызывала исключительно раздражение, потому что занять должна была не меньше получаса. Да еще и по радио одну ерунду ставили. Тихон выключил приемник резким раздраженным движением и подпер голову рукой. Потеребив короткие волосы, он попытался потянуться и обреченно вздохнул. Двигатель на пару коротких мгновений захлебнулся и продолжил работать нормально, ровно, энергично. «Что за фигня», - протянул Тихон. Теперь едь и думай, показалось или нет. Гнать внедорожник на диагностику в дилерский центр и снова устроить им разборки, что эти сонные мухи красиво только кофе пьют, или заскочить к знакомым, которые за сорок пять лет непрестанного общения по тому, как ключ в замке проворачивается, могут определить состояние двигателя? Судьба решила все помимо произволения Тихона – ему предстояло въехать в город со стороны одного из старейших микрорайонов, перед которым был расположен гаражный комплекс. А перед ним стоял приличных размеров сарай, на стене которого масляной краской были выведены почти ровные буквы: «СТО». Вывеска, однако, была новой, да и что-то похожее на цех завелось за этим сараем. Перед ним Тихон и остановился. - Федорыч! Ты тут еще? – крикнул он, выйдя из машины и остановившись перед входной дверью, с интересом рассматривая вывеску. - А где мне еще быть? – раздался ехидный голос. Тихон повернулся в том направлении. Федорыч был почти вечным. Ему было около пятидесяти, и за последние двадцать лет, которые они были знакомы, Федорыч почти не изменился, разве что морщины стали глубже да очки на носу обнаружились. - Да кто тебя знает, вдруг на Канарах аборигенок тискаешь, - бодро отозвался Тихон, протягивая руку. Федорыч неторопливо снял рабочую перчатку и пожал ее, с интересом глядя на машину. - «Вольво»? – то ли одобрительно, то ли насмешливо произнес он. – И как тебя угораздило? - Не поверишь, случайно, - в тон ему отозвался Тихон. – Я себе машину хотел. Новую, и чтобы внедорожник. Про него, - он кивнул в сторону внедорожника, - думал в последнюю очередь. Хотя и был очень даже не против. Не Ауди, конечно, и не бэха. Но «Вольво». Надежный зверь, и очень маневренный. Чисто по приколу прокатился на нем в дилерском центре, и не поверишь, все остальное – вот не то. Федорыч покачивал головой в такт его фразам и обходил машину. - Эк ты ее заляпал, - внезапно сказал он, посмотрев на заднюю дверь. - На объекте в Плещевицах был. До него пока доедешь, всех чертей помянешь. Федорыч посмотрел на него поверх очков. - И чего же ты, Шведов, на шведской машине, делаешь у простого автомастера, который все больше Лады починяет? – любезным светским тоном поинтересовался он. В этом был весь Федорыч. У него за плечами был всего лишь техникум, но библиотека в гостиной сделала бы честь любому интеллигенту. Он не гнушался пить самогон в гараже и закусывать его свежекопченым салом, но и в ресторанах знал толк. Тихон видел его в основном в спецодежде. Но и галстуки Федорыч завязывал по-щегольски, Тихону оставалось только завидовать. - Топливный насос проверить надо, - поморщился Тихон. - Возьмешься? - Доверишь? – вежливо осведомился Федорыч. Тихон невесело всхохотнул. - А что я по-твоему здесь делаю? – буркнул он, угрюмо посмотрев в сторону улицы. Федорыч поглядел на него, на машину, и крикнул: - Игнашка! Иди сюда! Тихон вскинул голову. Человек моложе шестидесяти, которого зовут Игнатом? Это стоило увидеть. - Чего? – раздался недовольный голос все из-за того же угла, из-за которого десять минут назад появился Федорыч. Не очень низкий, почти контральто, не совсем тенор. Тягучий, темный, паточный. - Машину в цех, топливный насос проверить, - все тем же светским тоном произнес Федорыч. Тихон уставился в сторону этого самого Игнашки и ошеломленно открыл рот. Игнашка – Игнат – Игнатия, что ли? Потому что голос очевидно принадлежал девушке, угрюмо глядевшей на перед машины. Отрицать наличие женских вторичных половых признаков получалось с большим трудом. Грудь у нее была, маленькая, но заметная, которую она, похоже, пыталась спрятать, сутулясь. Заметив оторопелый взгляд Тихона, она набычилась, недовольно зыркнула на него и опустила голову. – Ну и чего встала как пень? Бери у него ключ и гони машину, - почти ласково сказал Федорыч. Она была высокой, ниже Тихона, но метр и почти восемьдесят сантиметров в ней были. Тихон разглядывал её с недоумением, потому что ни явно сильных рук с откровенно рабочими мышцами, ни такого роста, который эта Игнашка освоила вполне неплохо, ни таких длинных и явно тренированных ног вживую он в своей многоопытной жизни не встречал. Только на экране, а это совсем не то, что видеть, лицезреть воочию. Любоваться было чревато, потому что Игнашка угрюмо зыркнула на него, осторожно приблизилась и выкинула вперед руку с открытой ладонью. Тихон уставился на нее, перевел взгляд на лицо, вытаращил глаза, осторожно поглядел на Федорыча. Тот развлекался. - Не боись, Тихон, она толк в машинах знает, - радостно сказал он. – Отдавай ей ключ и пошли кофе пить. Игнашка, стоявшая перед ним в идиотском мешковатом комбинезоне и серой многократно стиранной майке, в рабочих ботинках, с темными длинными волосами, перехваченными на затылке то ли шнурком, то ли куском провода, подозрительно глядела из-под насупленных бровей, и ее рука в такой же, как и у Федоровича, рабочей перчатке, подрагивала. Тихон спохватился и вложил ей в ладонь ключ, осторожно, стараясь не коснуться. Она сглотнула, отвела взгляд, втянула голову в плечи и, обойдя Тихона по широкой дуге, подошла к машине. - Пошли кофе пить, - Федорыч ласково и настойчиво подхватил его под локоть и поволок в сарай. - Откуда у тебя такой работник появился? – не вытерпел Тихон, следя за Федорычем, ставившим разномастные кружки, достававшим банку с растворимым кофе, ставившим сахарницу и отыскивавшим ложечки. - А что такое? Хороший работник, - прикинулся непонимающим Федорыч. – Не курит, пьет только по праздникам, технику безопасности блюдет изо всех сил, мой родной техникум без троек окончила. Работы никакой не гнушается. Говоришь мести – метет. Говоришь полировать – полирует. Говоришь посуду мыть – моет. Что еще человеку надо? Федорыч бодро подмигнул Тихону и уселся напротив, побарабанил пальцами по столу, покосился в окно и пробубнил себе под нос что-то похожее на «так-так-так». - А ты чего это встрепенулся, мил человек? – ехидно спросил он после паузы, лукаво глядя на Тихона. Глубокие морщины сбежали по скулам вниз, казалось, что даже нос залоснился от понятного только ему удовольствия. - Да как-то девушка – и на СТО? – неуклюже попытался выкрутиться тот, чувствуя, как загораются уши. Он потянулся за кружкой, взял ее неуверенным жестом, принялся было поднимать, но отставил. – Или это племяшка твоя какая? - Седьмая вода на киселе, - легкомысленно пожал плечами Феодрыч. – Ее папаша мне каким-то то ли двоюродным, то ли троюродным братом приходится, мамаша тоже, кстати. Только с другой стороны, по маменькиной линии. Там семейка та еще. Полный набор малахольных, один другой краше. Мамаша вроде как замуж вышла в который раз, и мелкая там совсем не ко двору. Как будто до этого ко двору была, - недовольно буркнул Федорыч. - И ты вот прямо так проникся и забрал ее к себе? – Тихон расслабился, откинулся на спинку древнего, но вполне устойчивого стула. Федорыч покосился на него, поморщился и отпил кофе. Затем поморщился еще раз и сказал небрежным тоном: - Так это ты в Плещевицах тот центр строишь? - Да помилуй Бог, Федорыч, кто меня к нему подпустит? Я там за системы кондиционирования отвечаю. Мелочь, а приятно. - Мелочь, ага, - понимающе усмехнулся Федорыч. Тихон невинно посмотрел на него и пожал плечами – Женился? - А не видно, что ли? – ехидно заулыбался Тихон и помахал правой рукой перед его носом. – Не видно, а, Федорыч? - Ну ты и жук, Шведов, - развеселился Федорыч. – Жуком был, жуком остался. Как это тебя ни одна ни захомутала? Тихон самодовольно улыбнулся. - Или ты так и тягаешься по всяким-разным одиноким, как в свое время? – Федорыч уставился на него прищуренными, острыми, любопытными глазами, оперся локтем о стол и сообщнически приподнял бровь. - Что значит «в свое время»? – скривился Тихон, опуская кружку. – Тебя послушать, так ты никогда молодым не был. - Был, еще как был, - невесело усмехнулся Федорыч. – Давно это было, забыл уже. Прости старика. - Ну не прибеднялся бы! – буркнул Тихон, вновь принимаясь за кружку. Они посидели некоторое время молча, Федорыч механически пригубливая кофе, Тихон совершенно про него забыв. Он прислушивался к звукам, доносившимся до них в помещение, рассеянно кивая головой в ответ на вопросы Федорыча разной степени коварности и время от времени даже отвечая. Спорадически, немного резче, чем обычно, он хватался за кружку, отпивал, ставил на стол и скользил взглядом по помещению, упорно избегая глядеть на Федорыча. Тот тихонько посмеивался и расспрашивал о житье-бытье, о том, как идет бизнес, как самочувствие у маменьки, и прочее, прочее. Ответы Тихона куда больше походили на огрызания, сам он ничего толкового придумать не мог, чтобы спросить Федорыча. Тихон вроде и ждал появления этой самой Игнашки, но Федорыч втянул его в оживленное обсуждение достоинств и недостатков разных иномарок, и когда дверь открылась, а затем захлопнулась, Тихон вздрогнул и почти подпрыгнул, уставившись на Игнашку, которая хмуро покосилась на него и сказала Федорычу: - Муфту поменять не мешает. Насос сам пока в норме. Она осторожно подошла ко столу и, подозрительно глядя на Тихона, положила ключ на стол, дальше от него, чем следовало бы, чем было удобно. - А чего ты мне это говоришь? – притворно удивился Федорыч. – Вон хозяин сидит, ему и сообщай. - Он слышал, - буркнула Игнашка и ушла, небрежно хлопнув дверью. Тихон открыл рот, помолчал немного, закрыл его и пожевал губы. - Любезная она, однако, - пробормотал он, сгребая ключ и вставая. Постояв немного, подумав, он спросил: - Поменяешь? - Что? – вежливо поинтересовался Федорыч, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. - Муфту, блин, - огрызнулся Тихон. - Так ить, - вредно ухмыльнулся Федорыч, - я начальник, я только руковожу. Менять мелкая будет. Ежели ты, конечно, не против. Тихон только закатил глаза. Он бросил ключ перед ним и достал телефон. - Куда звонить собираешься? – заинтересовался Федорович. - Такси вызывать, куда еще, - буркнул Тихон. - Могу Игнашку снарядить тебя отвезти. Конечно, не на лимузине класса люкс, и не на спорт-каре каком, но машина бегает резво, хоть и не вольво. Тихон склонил голову к плечу и с интересом посмотрел на него. - Мутишь, старый хрен. Вот как есть мутишь, - наконец сказал он. - Так что я, мил человек? – Федорыч развел руками и встал. – Я же простой старый хрен, который предпочитает плохо ехать, чем хорошо идти. Чего и другим желаю. Поэтому и забочусь в меру моих старческих сил. Ну давай, не стой у порога, выходи. Пойдем, заодно цехом похвалюсь. Он сопроводил свои слова энергичным толчком, повинуясь которому Тихон вышел на улицу. Оглянувшись на Федоровича, с самодовольным видом запиравшего дверь, он не утерпел и оглянулся. Машина стояла, аккуратно припаркованная, как раз под знаком «Для клиентов». Тихон не сдержался и хмыкнул: парковка была чистой, даже что-то похожее на газон завелось по ее краям, и на нем горделиво стоял заляпанный внедорожник Тихона. Как бельмо на глазу. «Изящно», - подумал он и ухмыльнулся. А Федорыч знай себе улыбался до ушей да объяснял, что и как у него начало хорошо идти. Дела шли и вправду неплохо. Тихон краем уха ловил рассказы Федорыча, который не скрывая радости рассказывал о своем бизнесе. Тихон не мог не улыбаться в ответ на искреннее и немного детское удовлетворение, неподдельное удовольствие, с которым Федорыч делился планами и соображениями. Он послушно оглядывался, согласно кивал головой и хмурил брови, в зависимости от обстоятельств, а сам осторожно выглядывал эту... эту. Эта обнаружилась за верстаком. Федорыч подтащил Тихона к балансировочному стенду, о котором почему-то рассказывал с нежной, почти материнской интонацией, похвалился сканерами и наконец окликнул Игнашку. Та застыла в напряжении и подозрительно уставилась на Федорыча. - Мелкая, Тихона надо домой отвезти, - безапелляционно заявил Федорыч. Тихон с пряно-горьким удовлетворением смотрел, как ее лицо перекашивает, как она закатывает глаза и опускает голову. Игнашка что-то буркнула себе под нос, совсем тихо, и едва ли это было чем-то печатным; но она послушно встала и потянулась в подсобку. - Можно на моей доехать, - хладнокровно предложил Тихон. Игнашка замерла, недружелюбно покосилась на него и уставилась на Федорыча. - Ну если он такой барин, то на здоровье, - со многозначительной интонацией обронил Федорыч и ухмыльнулся. – От двадцати километров муфта не растрескается, я так понимаю, а господин капиталист будет доставлен домой в полном комфорте. Тихон оперся о стенд и величественно посмотрел на Федорыча. - Сечешь, мужик, - дружелюбно отозвался он и со злорадным видом задрал подбородок. Федорыч засмеялся, хлопнул его по плечу и сказал: - Сейчас ключ принесу. Игнашка посмотрела ему вслед взглядом, в котором проблескивало что-то похожее на отчаяние. Тихон отлепился от стенда и сделал пару шагов к верстаку. Она застыла и склонила голову, исподлобья следя за ним. - Ты давно у Федорыча работаешь? – попытался начать светскую беседу Тихон. Игнашка закатила глаза и тяжело вздохнула. - Ну, - буркнула она. - И как, нравится? – тем же тоном поинтересовался Тихон. Игнашка пробурчала что-то невразумительно утвердительное и проскользнула в подсобку. Тихон уставился ей вслед. Она пошла к выходу, на ходу натягивая ветровку. Выйдя на улицу и целеустремленно зашагав к машине Тихона, она пристроила на голове потрепанную бейсболку. Земля легко мерилась ее длинными ногами – шаги получались солидные; и при этом совершенно по-женски она начинала шаги с бедра, поднимала колено и выдвигала вперед ступню резковатым, стыдливым и скупым движением. Федорыч поджидал их у «Вольво», обходя его и разглядывая с мальчишеским любопытством. Он остановился, протянул Игнашке ключ, пристально осмотрел Тихона и хлопнул ее по плечу. - Ну, давай, - протянул он руку Тихону. - Давай, - крепко пожал ее тот. - Заедь хлеба купи, - бросил Игнашке Федорыч и пошел в «офис». Она сунула руку в задний карман комбинезона, проверила, сколько денег обитало в ее потрепанном бумажнике, и сунула его обратно. Тихон обошел машину и пошел к пассажирскому сиденью. Замерев у двери, он нащупал бумажник в заднем кармане брюк. Он был на месте. Тихон постоял немного и открыл дверь.