О доверии и прочих тараканах

Не то чтобы Тихон любил вино; еще меньше он хотел выпить именно вина. Ну да, фирма европейская, руководство, которое вроде и сермяжно-русское, но усердно заигрывает с европейскими обычаями гостеприимства, точнее, западно-европейскими. Европа – она ведь тоже большая. И вместо обилия тяжелых разносолов и потоков спиртного они гуманно обходились кое-чем попроще да поэстетичней. А еще бокал вина можно было вполне благопристойно отдержать в руке весь вечер, и никто не заставит его осушить и взять новый. В родном городе и особенно родные люди Тихона бы не поняли, если бы он устроил либо на свой день рождения такую вот закусочную вечеринку, либо на свадьбу. Там все должно быть основательно, со столами, из-за которых гости выкатываются по причине обжорства ли, пьянства ли, но в любом случае самостоятельно передвигаться оказываются практически не в состоянии. Хотя сами пьянки, обустроенные по такому принципу, претили ему так, как только могут претить человеку, который видел немало, чтобы осознавать ценность свободного выбора. И Тихон тихо надеялся, что Игнашка тоже разделит его нежелание устраивать банкет на сто пятьдесят человек, да на два дня, да с лебедями-лимузинами-фаршированными верблюдами на свадьбу. И фиг бы с ней, его репутацией, пусть бы и шептались за его спиной, что он скупердяй и вообще зажрался, главное, чтобы они с Игнашкой не забыли, что за повод у них сидеть рядом и не нуждаться в том, чтобы искать друг друга рукой и взглядом, и привыкать к ободку на безымянном пальце. Она наверняка захочет этого же, его непритязательная Игнашка. Это в ней явно от прагматичного Игната. Тихон оглядел площадку, на которой фирма устраивала вечеринку. А переводчица со подруги все шушукалась и хихикала вне поля зрения Рабушат, и отчего-то на дружелюбный смешок это хихиканье походило мало, скорее на злобствование. Хорошо Серега стоял спиной и все усерднее склонялся к барышне, которую обнимал за талию, а то еще и его подмигивание добавилось бы к прочим радостям. Рабушат что-то рассказывала о том, что в связи с переносом производства ей придется немало поездить по России, и даже в его родной город она заглянет; Тихон оглядывал людей, огромное помещение, пытался разглядеть погоду в сравнительно маленьких окнах в потолке. Одна его рука аккуратно сжимала ножку бокала, и на ее предплечье лежала кисть Рабушат, как бы небрежно, как бы по-дружески, и механически Тихон думал, что у нее крупная рука, почти как у Игнашки, и почему-то в голову полезли мысли о том, а все ли чисто у нее с гормонами, хромосомами и прочей хренью. Тем более она снова скользнула в самый низ своего диапазона и убаюкивала его своим мурлыкающим недотенором. И если бы вторая рука Тихона не сжимала телефон в кармане брюк, кто знает, как бы он отреагировал. А так: кажется, Игнашка ответила на сообщение. Ну пусть бы ответила, зараза такая! У Рабушат еще и ногти были крупными, да еще и красными. Агрессивная она дамочка – и помада в тон ногтям, и глаза поблескивают так сыто за прикрытыми веками, как будто не сомневаются, что Тихон никуда не денется. Может, и не делся бы никуда, если бы за два дня до этого не видел в салонном зеркале Игнашку, стоявшую рядом с Федорычевой конторой и смотревшую ему вслед. Она так и не ответила на его глупый вопрос, его замкнутая Игнашка, только заморгала глазами и спрятала их и дернула плечами – мол, понимай как хочешь. Или это Игнат в ней неожиданно онемел и испугался сентиментальности, внезапно захлестнувшей их и стянувшей одной петлей? Он же и не дал Игнашке положить руки по-хозяйски на плечи Тихона и прижаться к нему, хотя и хотелось. А может, Тихон просто фантазирует в ожидании ее ответа на его очередную ничего, кроме напоминания о себе, не значившую эсэмэску. Рассеянно улыбаться, скользя глазами поверх голов людей, собравшихся на стенде, было совсем не сложно. Куда проблематичней было сохранять улыбку на лице, когда Тихон вынужден был смотреть на Рабушат: совсем избегать ее взглядом было крайне невежливо, тем более эта сука не последний человек в компании. Не то чтобы от нее много чего зависело, но немало точно. И до чего просто иметь дело с мужиками из администрации – пригласил в баню, обеспечил шашлыки, похаял тещ, покивал сочувственно на филиппики о сионистском заговоре, контакты и установились. А тут пытайся быть цивилизованным, не пытайся, куда денешься, если тебя назначили в жертвы? Когда телефон завибрировал в ладони, Тихон вздрогнул от неожиданности, покосился вниз, достал его, прочитал сообщение – Игнашкино, такое же нелепое, как и его собственное, и заулыбался широко и умиротворенно. – Ваша семья? – вежливо спросила Рабушат, пытаясь удержать на лице улыбку. – Моя невеста, – ласково отозвался Тихон, не поднимая глаз, перечитывая сообщение. Рабушат убрала руку с его предплечья. – Как старомодно, – протянула она все тем же низким, но куда менее бархатным голосом. – Невесты, женихи. Как будто мы не в двадцать первом веке живем. Тихон смог непринужденно улыбнуться, глядя на нее. – Возможно, – пожал он плечами. – Это гормоны, наверное. Всякие там эндорфины. С ними не особо получается здраво думать. – И когда вы собираетесь сменить свой семейный статус с этого старомодного и неофициального на не менее старомодный, но официальный? – Вы о штампе в паспорте, что ли? – развеселился Тихон. – А я знаю? Мою невесту попробуй уговори. Марина хмыкнула и усмехнулась. – Вы знаете, у меня создалось впечатление, что мужчины в провинции настолько сильно радеют за свою мужественность, что мнение женщин особо и не учитывают, – как бы в сторону заметила она. – Или мнение об исключительном шовинизме российских мужчин – это миф? – Вы не поверите, Марина Владимировна, мои знакомые уже давно не пользуются дубинками и даже научились жарить мясо. Некоторые даже носки меняют. А некоторые из них – даже еженедельно, – Тихон прищурился и слегка покачал бокал. – И мы как-то давно уже не спорим с тем, что женщина – это тоже человек. – Туше, – усмехнулась она. – Я так понимаю, вдобавок к прочим вашим достоинствам вы наверняка не будете возражать, к примеру, если ваша невеста будет водить машину, не так ли? – Посмел бы я запретить автомеханику водить машину, – засмеялся он. – Ваша невеста – автомеханик?! Эта Рабушат почему-то напомнила Тихону его мать и женщин ее поколения, которые оказывались самыми рьяными блюстителями «традиционных ценностей». Игнашкина профессия – моветон, женщина за рулем – шалава, на праздничный обед – обязательны котлеты и никаких макаронных изделий. Он качнулся на пятках, сделал полшага назад и склонил голову. – Представьте себе, – снисходительно ответил он, не пытаясь еще и улыбнуться. Марина осмотрела его и криво усмехнулась, оценив его движение по достоинству. – Наверное, я завидую вашей невесте, – выдавила она. – Не стóит, – искренне ответил Тихон. – Лучше радуйтесь тому, что вы есть вы. Марина моргнула и отвернулась. Она обратила внимание на переводчицу со подруги, которые все так и стояли тесной кучкой. – Клуши, – тихо бросила она. Тихон расслышал, но предпочел промолчать. – С вашего позволения, Марина Владимировна, я откланяюсь, – сказал он. – Завтра снова в дорогу. Спасибо за продуктивную встречу, надеюсь на долгосрочное и взаимовыгодное сотрудничество, и прочая, прочая. Будете в наших краях – милости просим. Он протянул ей руку, так, как протянул бы любому своему знакомому, не самому близкому, не неприятному, обычному, одним словом. Рабушат подала ему свою так, как подают их барышни, рассчитывающие на то, что эту ручку поцелуют, – бережно, изящно выгнув, выпрямив пальцы. Тихон проигнорировал двусмысленность жеста и просто пожал ее, а затем сразу же спрятал свою руку в карман – от греха подальше. Теперь можно было сделать пару шагов в гущу общественной жизни, немного поучаствовать в разговорах и распрощаться с Рабушат окончательно. Бокал с так и недопитым вином он поставил на стол и направился к Сереге. Игнашка все еще была далеко-далеко; до рейса оставалась уйма времени – полночи и часть утра; Серега клятвенно обещал быть завтра как штык и все-таки остался на вечеринке дальше; Тихон возвращался в гостиницу один, не особо этому удивляясь. Затем он лежал в безликой гостиничной кровати, закинув руки за голову, и изучал потолок. Не хотелось думать ни о времени, которое не спешило заканчиваться, ни о расстоянии, которое все зияло перед ним ненасытной пропастью. Только почему-то казалось, что на другой ее стороне сидит Игнашка, обхватив колени, положив на них подбородок, сосредоточенно всматривается в темноту и ждет – терпеливо, смирно и совсем не смиренно. И почему-то от этого становилось легче, и хотелось улыбаться, и было почти не тяжело дожидаться утра. Серега выглядел вполне благопристойно утром, но жвачку Тихон все-таки бросил перед ним. Серега виновато шмыгнул носом и забросил в рот две подушечки. Он помалкивал, наблюдая, как Тихон то смотрит в окно, то на часы, то проверяет, не пришли ли новые сообщения, и тихо ухмылялся. Тихон, даже если и замечал такое вопиющее отсутствие солидарности, предпочитал его игнорировать, вместо этого благодетельствуя его последними наставлениями. Время тянулось удручающе медленно. И даже сидя в самолете, дожидаясь посадки, Тихон нервничал так, как не нервничал, уматывая в недельные командировки до этого. Потому что они были совсем недалеко, и в любой момент можно было дотянуться до Игнашки. А тут – не верилось, что эта поездка закончится, не верилось, что удастся перебросить мост через пропасть, и было страшно, что Игнашка надумает себе всякого разного, печального и страшного для него, удручающего, но правильного для нее. Тихон прикрыл глаза, стараясь изолироваться от гула моторов, от неестественно оживленных голосов в салоне, от гадких бытовых разговоров людей, которые считали, что все в салоне должны быть в курсе их личных дел. Последние минуты полета тянулись ненавистно долго, Тихон сжимал телефон, собираясь сразу же включить его, как только будет можно, чтобы не терять более ни секунды. И позвонить. Игнашка вздрогнула, когда завибрировал телефон. Она посмотрела на экран и начала суетливо стягивать перчатку. Ей почему-то стало страшно, отчего Тихон звонит вместо того, чтобы отправить сообщение – проще же. Она прижала аппарат к уху, помедлила самую малость и опасливо сказала: «Да?». – Игнаш, привет, – облегченно произнес Тихон. – Мы сели, я почти выбрался из этой чертовой тушки. Ты за мной подъедешь? – Ну конечно, – мгновенно отозвалась она. Получилось игриво: фраза, начавшаяся на уровне сердца, закончилась улыбкой на губах и неожиданно увлажнившимися глазами. Игнашка сидела, склонив голову к плечу, прижимая к уху телефон и слушая тишину. Тихон тоже молчал и тоже улыбался – Игнашка была уверена в этом. – Хорошо, – наконец сказал он. – Тогда я жду. – Хорошо, – механически отозвалась Игнашка и умолкла, слушая его молчание. – Тогда пока? – ласково спросил Тихон. – Ага, пока, – недовольно отозвалась она. Гудки слушать не хотелось, и она сунула телефон в карман. Дыхание постепенно приходило в норму, щеки переставали гореть, и руки прекращали мелко и противно трястись. Игнашка выдохнула и стянула вторую перчатку. Бросив их обе на верстак, она огляделась, успокаиваясь полностью и собираясь с духом. Не то чтобы было боязно ехать по неприятной зимней погоде в аэропорт – фигня вопрос, был боязно по другой причине: что Тихон мог надумать себе так далеко, да еще в столичном граде, на какой-то сильно серьезной ярмарке? С другой стороны, позвонил же? Позвонил. Ему обещано было, что встретят? Значит, надо встречать. И Игнашка заметался, отключая станки, запирая помещение, включая сигнализацию. А потом закрыл контору Федорыча и выдохнул гневно: «Блин!» – шапка осталась лежать в цеху, а без нее Игнашке было холодно. И снова суетливое отпирание, отключение сигнализации, поиски шапки, включение, запирание, последний вздох перед тем как сесть в машину – и неожиданное спокойствие, и тонкая улыбка на губах. А еще предвкушение. Тихон поджидал Игнашку, устроившись на жестком сиденье рядом со входом. Он лениво листал журнал, рассеянно прислушивался к объявлениям по громкоговорителю и терпеливо ждал. Кофе из местного кафетерия его не прельщал, да и до дома было всего ничего времени. Он ради развлечения позвонил Лысенко, поинтересовался, как обстоят дела, немного рассказал о ярмарке, пообещал поподробнее осветить ее завтра и снова вернулся к журналу. Смотреть на дверь было нелегко, но и дергаться каждый раз, когда она открывалась, не хотелось еще меньше. Поэтому когда в поле его зрения вошли две подозрительно знакомые ноги в подозрительно знакомых рабочих ботинках, Тихон почти удивился. Он вскинул голову и улыбнулся. – Привет, – сказал он, не думая подниматься. Игнашка улыбнулась, странно улыбнулась, непривычно – мягко и открыто. – Привет, – отозвалась она. Тихон встал. – Ты еще поедешь сегодня на работу? – спросил он, вставая. Игнашка нагнулась и подхватила его дорожную сумку, прежде чем Тихон что-то успел сказать. – Не, я сегодня устраиваю полный и окончательный отпуск, – Игнашка усмехнулась самыми краешками губ. – В конце концов, не разорваться же мне в гордом одиночестве и в цеху и с бухгалтерией. И вообще, нефик. – А отрабатывать будешь? – Тихон положил руку ей на плечо и погладил его. Он подумал было забрать у нее сумку, но – у Игнашки? Вместо этого он притянул ее к себе и прижал, облегченно вздохнул и легко коснулся губами щеки. – Разберемся, – тихо отозвалась Игнашка и наконец открыла глаза. Она виновато пожала плечами и смущенно улыбнулась. – Федорыч скорее всего придумает что-нибудь. Тихон кивнул. – Кто бы в нем сомневался, – так же тихо отозвался он. – Ладно, поехали. – Игнашка сделала пару шагов назад и замерла, глядя на Тихона, который не пошевелился. – Ко мне? – спросил он, и в незамысловатом вопросе прозвучали одновременно и угрожающие, и просящие интонации. Она дернула плечами; по лицу скользнула тень чего-то непонятного и скрытно-неприятного, и на Тихона уставились подозрительные глаза. – Только в супер заехать надо. Холодильник пустой. Игнашка расслабилась, выпрямилась и даже попыталась улыбнуться. Он снова погладил ее по плечу. – Пойдем? – наконец прошептал он. Она уставилась на него почти круглыми глазами, словно что-то хотела сказать и не решалась. Затем собралась с духом и развернулась к выходу. – Игнаш? – тихо позвал Тихон. Она замерла. – Ты скучала по мне? Она замялась, его скрытная Сипуха, но затем ее голова дернулась пару раз и склонилась, явно обозначая согласие. Тихон почти почувствовал, как она стрельнула глазами в его сторону. Чтобы удовлетворить свое чувство справедливости, да и просто потому, что хотелось, Тихон прошептал ей в ухо: «И я». И Игнашка вскинула голову, смогла посмотреть на него и даже улыбнуться. – Дом, милый дом, – торжественно провозгласил Тихон, опуская сумку с документами и пакет с продуктами. – Честно, что-то мне тяжело далась эта поездка. За его спиной Игнашка закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Он повернулся к ней. Игнашка стянула шапку и начала обводить глазами прихожую. Что бы в ней рассматривать, подумал Тихон, снимая пальто. Ничего же не изменилось с последнего раза. Он не глядя повесил пальто на вешалку, сделал шаг к ней и осторожно потянул вниз бегунок на ее куртке. Игнашка опустила руки, глядя на него беспомощно и с надеждой. И все-таки что-то в ней было другим, незнакомым и родным; Тихон собрался было поразмыслить над этим, но куда важней было ему прикоснуться к Игнашкиной коже, убедиться, что перед ним она, а не мираж, да просто насладиться. Он дотянулся до вешалки и повесил на нее Игнашкину куртку, а затем запустил руки ей под джемпер. Игнашка спрятала руки за спиной, глядя на него. Тихон прижался к ней всем телом и глубоко вздохнул. От нее самую малость пахло соляркой, вроде кофе и цитроном от волос. С них Тихон и начал, осторожно целуя, прислушиваясь к ее реакции, готовый в любой момент прекратить, сделать шаг назад и предложить поужинать. А она задерживала дыхание, подставляла щеку, шею, искала губами его губы и подавалась навстречу. Тихон отошел от двери, увлекая Игнашку за собой и целуя. И с каким-то радостным удивлением он отмечал, что ей не просто нравится – ей хочется. Игнашка послушно выскользнула из джемпера, начала расстегивать его рубашку; Тихон помогал ей избавлять себя от одежды и целовал, стягивал резинку с хвоста и целовал, сжимал ягодицы и целовал. Он откинул голову назад, чтобы Игнашке было удобней провести языком по шее, на ощупь снял ботинки, начал расстегивать ремень на ее джинсах, и затем совершенно шальная идея пришла в его голову. Игнашка спокойно отнеслась к тому, что он расстегнул джинсы, но дернулась, зашипела возмущенно и отпрыгнула к стене, когда он опустился перед ней на колени. Хорошо до стены было меньше полуметра, в нее Игнашка и уперлась, совсем рядом с ним. Хорошо у Тихона были крупные руки, ими он и огладил ее талию, успокаивая Игнашку. – Ты чего? – испуганно выдавила она. Тихон поднял вверх ее майку и поцеловал кожу на талии, обвел языком пупок и начал стягивать с Игнашки джинсы. На ней были знакомые уже, привычные шелковые боксеры – и где только берет их, проказник – кофейного цвета и любопытно лоснившиеся в ярком свете лампы. Игнашка пыталась отвести руки Тихона; он только посмотрел вверх горящими глазами, прикусил кожу на кости таза и опустил джинсы на щиколотки.– Тихон, ты чего? – занервничала Игнашка. – Давай разувайся, – приказал он. Игнашка дышала тяжело, подчинялась неохотно, пыталась спрятать боксеры под ладонями, а Тихон все отводил их, целовал то бедра, то таз, скользил пальцами под шелком белья и прижимался к Игнашке, чтобы не смела прятаться от него за руками. Она вытянулась у стены, закинула назад голову, сжала веки, чтобы удержать слезы, и впилась пальцами в его плечи. Было обидно, стыдно, страшно – и здорово. Стоять перед ним, в кои-то веки быть выше его, чувствовать, как подрагивают под пальцами его мышцы, как напряжены его руки на ее бедрах, дрожать самому – и ждать. Пока он вел Игнашку, куда он там хотел, куда считал нужным. Но потом-то это изменится, уже начинает меняться. Игнашке хотелось проверить, что будет, если его уткнуть лицом в подушку и оседлать или, например, как он отреагирует, если воспользоваться льдом и провести им от ключиц по животу и ниже. Но это все потом, а пока было страшно думать о том, что Тихон делает, и хотелось надеяться на что-то невероятное, что-то, что если и не примирит Игнашку окончательно со своим телом, то здорово подсобит. Тихон потянул боксеры вниз, и это не удивило Игнашку и не испугало –куда уже больше; только слезы покатились, одна по правой щеке, еще одна по левой, руки сильней вцепились в руки Тихона и до хруста были сжаты зубы. Тихон опустил боксеры самую малость, поцеловал лобок, вдохнул Игнашкин аромат, странный, вроде знакомо женский, вроде знакомо мужской, и стянул их до колен. Игнашка был возбужден, зараза такая, то, что Тихон страшился увидеть раньше или хотя бы признать; и странным образом его эрекция Тихону льстила. Он провел языком по члену, вобрал его в рот, до боли сжимая Игнашкину ягодицу – ничего, переживет, не цаца, и слушая, как она задыхается, шумно втягивает воздух носом и дрожит вся, и как трясутся ее руки на плечах Тихона. Они потом долго стояли в коридоре и лениво целовались. Игнашке не хотелось никуда идти, Тихон никуда не спешил, и она выклянчивала у него еще один поцелуй, и еще, прижималась всем телом – и даже бедрами. Теперь можно, теперь не стыдно. Тихон наконец оторвался от нее и опечаленно вздохнул. – Есть хочу, – виновато признался он. – М-м, – согласно промычала Игнашка, откидывая голову. – И я. – Война войной, а обед по расписанию, да, Сипуха? – ущипнул ее Тихон. – Чего это? – лениво протянул Игнашка. – Ужин ведь. Тихон задрожал под ее ладонями, пряча лицо у нее на шее, а затем захохотал в голос, откидывая голову назад. Игнашка криво улыбался, склонив голову ему на плечо и в блаженстве прикрыв глаза. – Ты прелесть, – признал Тихон, отсмеявшись. – Давай-ка топай разбирать пакеты, а я пока переоденусь. Игнашка смотрела на него, склонив голову к плечу и улыбалась, не спеша убирать руки с плеч. – Я скоро, – пообещал Тихон. Игнашка грустно вздохнула и убрала руки. Тихон еще раз поцеловал ее и отстранился. – Давай, давай, не ленись, божья птица, – улыбнулся он Игнашке и поцеловал ее ключицу, где раньше была сова. Игнашка покосилась туда и подняла на него плутоватые глаза. Кажется, она понимала его куда лучше, чем можно было предположить, его многогранная Сипуха. Он засунул голову в кухню, оценил Игнашку, еще босиком, уже в джинсах, складывавшего продукты в холодильник, и пошел в душ. Когда он вышел оттуда, его поджидал горячий чай и Игнашка, так и не натянувший на себя ничего поверх майки на тонких бретельках, настороженно смотревший на него поверх кружки. Затем Тихон готовил ужин и рассказывал о поездке, время от времени отвлекаясь на то, чтобы принести проспекты, показать Игнашке что-то, особенно его впечатлившее. Игнашка сидел на подоконнике, совсем по-мужски сложив руки на груди, и сосредоточенно слушал его, время от времени угукая. Тихон прислонился к холодильнику и улыбнулся ему. Или ей. Потому что серьезная Игнашкина мина внезапно сменилась подозрительной, затем смущенной, а еще секунду спустя расплылась в улыбке, а ее голова склонилась к плечу. – Кстати, не хочешь в Питер в отпуск съездить? – легко предложил Тихон. Игнашка пожал плечами. – Можно, – лениво отозвался он. Тихон подошел к нему и нагнулся, чтобы поцеловать. Игнашка закинул голову и заглянул ему в глаза. Губы были плотно сжаты, а в глазах плескалась неуверенность. – Если не хочешь, можем не ездить, – добавил Тихон, изучая Игнашкино лицо. Уже который раз за то время, которое они знакомы. Игнашка опустил голову. – Нет, нормально, – тихо сказал он. – Не в этом дело. – А в чем? – сделав шаг назад и опускаясь на стул, поинтересовался Тихон, смутно подозревая, о чем может пойти речь. Игнашка замялся, быстро осмотрел Тихона и отвел глаза. Тихон молчал и ждал. Игнашка сунул руки в карманы, пожевал губы и решился: – Ты... насчет того твоего желания и... ну чтобы мне однозначно насчет пола было... и что я не хочу ничего делать, ты как? Он выдохнул и исподлобья поглядел на Тихона. Тот опустил глаза. – Никак. То мое желание ни тебе ничего хорошего не принесло бы, ни мне. Так что пусть будет, как есть, – ответил Тихон и наклонился вперед, чтобы встать. – Почему? – требовательно спросил Игнашка. – Что «почему»? – посмотрел на него Тихон. – Почему не принесло бы? – Игнаш, почему тебе легче бы не стало, ты явно знаешь лучше меня, да? – пожал плечами Тихон. – Ну вот. – Он встал и повернулся к плите. – А тебе? – помолчав, спросила она. Чуть более мягким голосом, склонив голову к плечу, следя за ним внимательно и самую малость тревожно. – А мне ты нужен целиком, – честно признался Тихон, не поворачиваясь к Игнашке. – А не суммой частей. За его спиной послышались совсем легкие шаги. Затем на талию легли руки, те самые не по-женски крупные руки, на чьих ногтях едва ли появится лак. А на плечо опустился подбородок, Игнашкин тяжелый подбородок. Он вздохнул у Тихона над плечом. – Я правда не знаю, куда меня больше тянет. Наверное, никуда вообще. Не хочу быть мужиком. И бабой не хочу, – тихо призналась Игнашка. – Ну в смысле не мужик как мужик, и не баба как баба, а мужчина-женщина. Там столько своих заморочек везде. Это как-то сильно сложно. Тихон погладил ее по руке. – Я заметил. – Да понятно, – усмехнулась Игнашка. – Я тоже, что ты заметил. Она вздохнула за спиной Тихона и потерлась щекой о его шею, затем убрала руки и стала рядом, переводя взгляд с него на плиту и обратно. – Скоро уже, скоро, – усмехнулся он. – Иди усаживайся. Они знакомились друг с другом заново. Так, по крайней мере, казалось Тихону. В этом был почти уверен Игнашка. Потому что одно дело следить за своим визави с целью выяснить, что он хотел бы видеть в тебе, и совсем другое – любоваться без каких-то подспудных целей, просто любоваться. Игнашка любовалась. Наконец-то. Не отвлекаясь на то, чтобы соответствовать каким-то непонятным ей стереотипам, которые мог бы считать важными Тихон, не отвлекаясь на то, чтобы не говорить лишнего. Любовалась тем, как легко он улыбается ей, как забавно взъерошены волосы на его голове. Как проступает тень от щетины на щеках и как он смотрит на нее. Или на него. Не боясь, но все равно изучая. И Игнашке не было страшно под этим изучающим взглядом; в конце концов, что ему было таить-то? А еще было понятно, отчего Лёньку тянет к Рахманову, и почему Рахманов так облизывается на Лёньку. Тихон действительно был привлекательным мужчиной, и что-то помимо этого, что-то, заставлявшее Игнашку замирать, когда Тихон внезапно улыбался ей одними глазами, щурился лукаво и тянул руку, чтобы убрать прядь волос или поправить бретельку майки. А потом хотелось урчать, когда он не спешил убирать руку и проводил кончиками пальцев по коже, и еще немного, и еще чуть-чуть. Игнашке захотелось побыть дерзким, и он прижал руку Тихона к плечу и потерся о нее подбородком. Дерзость получилась совсем застенчивой, но Тихон улыбнулся, и от его понимающей и чуть-чуть, самую малость радостной улыбки Игнашка вспыхнула, сжала бедра и спрятала лицо у себя на плече, на его руке. Тихон отправился перестилать постель, оставив Игнашку убирать на кухне. Он побурчал немного, что его нагло и нещадно эксплуатируют всякие там старперы, но Тихон шлепнул его по заднице и подмигнул. «Мужчины, – величественно вздохнула Игнатия, мечтательно изучавшая небо. – Никогда не повзрослеют». «Что бы ты понимала, женщина», – механически огрызнулся Игнат, строивший планы на ночь. – Игнаш, – позвал Тихон, стоявший в дверном проеме и наблюдавший за ней. Игнашка вздоргнула, резко развернулась и недовольно уставилась на него, комкая кухонное полотенце. – Это всего лишь я! – весело начал он оправдываться в ответ на ее негодующее «Что?!». Помолчав, он спросил: – Ты не хочешь ко мне переехать? – Это ты интересуешься или все-таки предлагаешь что-то конкретное? – хладнокровно спросила она. Тихон засмеялся, шагнул к ней и обнял. – Да оба раза. Переедешь ко мне? – прошептал он в смущенно розовевшее Игнашкино ухо. Она прижалась к нему и положила голову на плечо. – Ладно, – важно сказал Игнашка. – Сделаю одолжение. – Сделай, спасительница, – засмеялся Тихон. – А то помру ведь один без тебя. Игнашка приоткрыла глаз, осмотрела его лицо, ухмыльнулась снисходительно и снова закрыла глаз. Тихон прихватил в спальню бутылку вина и коробку конфет. Игнашка оглядел натюрморт, скривился, но промолчал. – Будем отмечать твой переезд ко мне, – пояснил Тихон. – Так он же еще не свершился, – лениво возразил Игнашка, плюхаясь на кровать. – Но твое принципиальное согласие имеется, так что можно считать, что и повод для празднования наличествует. – Тихон опустился на кровать рядом и поцеловал его. – Или ты имеешь что-то возразить? – Не, – отмахнулся Игнашка, уволакивая конфету. Тихон снова засмеялся – как-то у него особенно легко получалось смеяться. Хотелось шутить, хотелось пощекотать Игнашку, подурачиться, хотелось чего-то невероятного, и эти желания распирали его, требовали подвигов. Но Тихон мужественно удержал себя в руках и протянул Игнашке бокал. – Ты явно преследуешь корыстные мотивы, – сунув в бокал нос, откомментировал Игнашка. – Разумеется, – охотно согласился Тихон. – Я их и не скрываю, вообще-то. Игнашка хищно сощурил глаза и сжал губы. Затем он хмыкнул и задрал нос. – С кем приходится иметь дело, – скорбно вздохнул он. – Ужас, – согласно вздохнул Тихон. Он оставил гореть только настенный светильник, чтобы еще немного пободрствовать в обнимку с Игнашкой, построить планы на будущее, просто поговорить. И они говорили. Говорили в полночь, прерывались на поцелуи, ласки, ленивый секс и снова говорили. Игнашка рассказывала об отце и его семье, и Тихон требовал, чтобы она их познакомила. Затем он негодовал по поводу заказчиков, а Игнашка слушала и возмущенно угукала, мирно устроившись у него на плече. Тихон рассказывал о Тимке, который намеревался снимать у него квартиру, когда они переедут в дом, и Игнашка одобрительно сопела. Затем она возмущалась местной администрацией, и Тихон только обреченно улыбался, не понаслышке зная, о чем она говорит. Они говорили под утро, позевывая, делая все большие паузы между словами. И наконец Игнашка заснула. У Тихона на плече, положив руку ему на талию, закинув на него ногу. Его выносливая Игнашка. Его надежный Сипуха. Тихон потянулся к светильнику и выключил его, устроился поудобнее и притянул ее к себе. И в темноте он еще раз привычно провел по Игнашкиному телу рукой – от волос, по спине и к бедрам, убеждаясь, что она целиком с ним, его нетребовательная Игнашка, целиком и полностью, его придирчивая Сипуха. За окном светало, неохотно, утомленно, и очередной день обещал быть пасмурным. Зима вообще была странной в этом году, баловавшей непогодами с удивительным постоянством. Помимо этого все были уверены, что не за горами очередной кризис, что тоже не должно было внушать оптимизма. Новые законы, постановления, акты, проверки. Снова тендеры, снова конкурсы. Опять придется мотаться по соседним губерниям. Зато на плече у него сладко спала Игнашка, которая наверняка поддержит его в самых тяжелых ситуациях, и это было куда важней. Тихон погладил ее волосы, поцеловал их и заглянул Игнашке в лицо. Она хмурилась во сне, и вместе с тем черты лица были куда мягче, чем при дневном свете. Скула отбрасывала тень на нос, и губы под ним были доверчиво-мягкими. Тихон погладил Игнашкину руку, сильную, крепкую руку, расслабленно лежавшую у него на талии, и улыбнулся. Он обнял ее и притянул к себе, успокаиваясь, умиротворяясь, готовясь заснуть. И уже в дреме он снова решил убедиться в том, что ему не мерещится, и что Игнашка действительно целиком и полностью с ним. И не открывая глаз, он погладил ее. По шее, по крепкой спине, вниз к ягодицам. По сильным плечам, по совсем небольшой груди. По мерно поднимавшемуся животу. По бедру. По члену. Снова по животу к груди. Тихон убедился, что Игнашка весь с ним – или вся, и удовлетворенно вздохнул, засыпая. Бывают дни, когда все идет наперекосяк, и Тихон мастер сам их себе создавать. И бывают ночи, которые приоткрывают завесу над тайнами. А они сменяются днями, подтверждающими это ночное знание. Игнашка мирно спала на его плече, готовясь услышать звук будильника, потянуться, выгнуться и вскинуть голову, посмотреть на просыпавшегося Тихона и улыбнуться ему. А Тихон готовился проснуться, потянуться, открыть глаза, встретить взгляд пестрых Игнашкиных глаз и улыбнуться им, а затем потянуться к ее губам и поцеловать их. Солнце упрямо пробивалось из-за туч и с опаской заглядывало в окно спальни. До будильника оставалось совсем немного. И кто его знает, каким он будет, этот день.