Кубок Интертото

Тьма. Бесконечная и беспросветная тьма. Ничего более. Его сознание свободно падало в ней, рассыпавшись на мельчайшие крупицы, аки горсть зерна в жернове. На этом конец, больше вокруг ничего не было. Ничего. Совсем ничего. Время протекает вокруг, пытаясь унести с собой те излишние страдания, что наполняли голову, исполненную здравым сознанием. Он наслаждался окружающей его тьмой, и это наслаждение было взаимным. Он плескался в океане бездны, наполняясь чувством великой отрешенности, которое ему нравилось. Очень нравилось. Но даже он понимал, что давящая на него сладким блаженством тьма — удовольствие конечное, и возвращаться все равно придется. Хотя он и понимал, что боль и свет, что ждут его вне этой колыбели бездны, не поприветствуют его с теплом. Он попытался потянуться наружу, как вдруг тьма легким движением руки прижала его обратно. Она прекрасно знала, что ему не понравится окружающая его действительность, и столь же прекрасно осознавала, почему они с ней встретились, и что более важно, как он сюда попал. Она знала все это, в отличии от него. Хотя, хорошим вопросом было то, хотел ли он сейчас это знать. Не в силах сопротивляться нежным уговорам его, ставшей уже столь близкой, подруги по небытию, он с трудом, но открыл рот, что бы спросить о грядущем. Он чуял страх. Чуял дурное знамение нависающее над ним. Он хотел знать, но не находил нужных слов для этого. Да даже если бы и нашел, но вряд ли смог бы их высказать. Посреди него, внезапно, возникло странное чувство. Воспаленное, обволакивающее ощущение. Его тело позвало его на второе «первое знакомство». Тьма чуяла себя лишней в этой компании, и ее хватка медленно отпускала его сознание, которое все сильнее тянулось к этому незнакомому ощущению. Зерна сознания медленно собирались в единую горсть, и жернова этого ощущения, принялись двигаться. Оно жаждало его пробуждения. Во внезапно вернувшееся обоняние ударила неведомая вонь, идя рука об руку с чудовищной головной болью. Последняя надежда опутавшей его тьмы разбилась, когда армада звуков ударила по его полуживому сознанию, заставляя отринуть столь блаженную тьму. Под терзающие уши звуки, его глаза открылись. В распахнутые веки ударил дневной свет, прорезая их острыми лезвиями, и он попытался перевернуться, что бы уткнуться в лежащую под ним подушку. Первое же напряжение мышц заставило его пожалеть о необдуманном поступке, и боль разошлась по его телу, собравшись общими силами в голове. Но сколь бы больно не было телу, как бы сильно свет не резал глаза, звуки заставляли его страдать больше всего. Он попытался определить источник звука, но даже его попытки самоосознания собирались в целостность в с трудом, чего уж говорить об размышлениях о внешних раздражителях? Аккомпанемент гитары с перегрузом и ударных, клали ему на разум обрывки заученных слов — — …a lady who's sure all that glitters is gold. Во враждебном ему мире, который еще не принес ему ничего, кроме резкой боли, услышать что-то доброе и знакомое было крайне приятно. Перевернувшись на бок, он потянул, все еще слегка трясущиеся от резкого пробуждения, руки, к источнику звука. Все еще с трудом привыкая ощущать мир на ощупь, он подобрал источник, который резко пропустил поток вибрации по его руке. Не ожидая столь подлого удара от этого вибратора, говорящего голосом Роберта Планта, он выронил его из рук, после чего он упал на пол — — There's a sign on the wall… — кричал Роберт из динамика, устремляясь вниз. Упав динамиком на пол, источник звука заметно поубавил в своей силе, и он потянулся за ним дальше. Протянув руку с кровати, он начал пытаться ощупать лежащее под ним нечто. Как вдруг, знакомая гитара и ударные исчезли, и остался голос, тонкий женский голосок, который явно не был привычен его любимой группе — — Ваня! Черт бы тебя побрал, где ты ходишь? Я ведь жду тебя — жестоко отчитывал его знакомый женский голос. Эти слова, тяжелым бойком кувалды, ударили по его разуму, и резко заставили его осознать реальность. Даже глаза его были не в силах сдерживать интерес, и открылись, принимая на себя неучтенную силу солнца. Нелепо попытавшись сразу же ответить, он споткнулся о неспособность, не то что двигать языком, а даже сомкнуть челюсть. Издав пару несвязных звуков, он попытался собраться с мыслями, и понимая, что он спрашивать сейчас что-то будет не особо прилично, да и связать сообщение длиннее двух слов он не сможет, он выговорил — — Я сейчас буду. Этих слов собеседнице было достаточно, и она, пожелав ему поскорее прийти в себя, положила трубку. Постепенно возвращаясь в состояние стояния, он поднял средство связи с пола, положив его на стол, и окончательно принял решение вернуться в окружающий мир. Постепенно согнувшись, и свесив ноги с кровати, он оглядел их, да и руки заодно. Не в силах определить до конца, где он в пространстве, он поводил руками в пространстве, что бы вспомнить концепцию расстояния. Упершись руками в колени, он медленно поднялся на ноги, и побрел в сторону ванной, пытаясь сохранять равновесие, ибо выяснилось, что его голова на удивление тяжела. Вялые ноги волокли его в ванную, пока руки пытались удержать голову на плечах, а плечи на стенах. Завалившись в ванную, всей своей массой полуживого человекомяса, он оперся на раковину, и с опаской взглянул в зеркало. В зеркале его все еще, как и раньше, встретил он, Иван Семенков, слегка помятый, побитый, измученный вчерашней дуэлью со спиртованными напитками. Осмотрев свое лицо более тщательно, и прочувствовав слегка протрезвевшей головой весь спектр ароматов, исходящих из его рта, он схватился за зубную щетку, и принялся вымывать этот смрад. Посвежевший, он напился воды из-под крана, ибо отказать желаниям организма было столь же трудно, как и дойти до питьевой воды на кухне. Набравшись сил, он с куда более меньшими страданиями вернулся в спальню, и принялся за поиски одежды. Перерыв половину гардероба в поисках подходящего костюма, он внезапно остановился. А куда он спешит? И нет, ему были не важны философские раздумья о ценности этого похода, и стоит ли ему стараться ради него. Он просто не знал, куда ему идти. Вечер вчерашнего дня все еще сильно бил ему по голове, но куда более сильно он бил по ее содержимому. Планы дня грядущего слабо волновали его вчерашнего, и он начал метаться по комнате в раздумьях. Перебирая мысли в картотеке разума, он понимал одно. Он ничего не понимает. Подойдя к окну, он взглянул в него, и попытался представить, насколько грандиозен будет его нынешний провал, и насколько он ошибался, когда решил не спрашивать голос на том конце линии о месте встречи. Глядя на бредущих по улице людей, его взгляд приковался к парочке девушек, которые, не смотря на свою обыденную для города внешность, чем-то для него выделились. Крашенные в кислотные цвета волосы, мини-юбка в клетку, кожаная куртка, под которой таилась пастельных тонов футболка, а на ногах красовались кроссовки поверх длинных чулков. Ее напарница по дороге, в отличии от своей подруги, оделась точно так же, но каждый элемент был взят наоборот. Две случайно генерированные палитры стилей, которые, впрочем, не так уж были и новы для здешних улиц. Он бы пропустил их взглядом, если бы не яблоко в руке, и значок с деревом на куртке. Вид этих двух вещей крупнокалиберной пулей вонзился в голову их наблюдателя, вызвав небольшое потрескивание где-то внутри опухшей головы. Недавно открывшиеся кафе, с исключительно веганским меню, куда его пригласила, скрытая беспамятством алкогольного турне, знакомая незнакомка. Он не помнил зачем ему туда надо, и не понимал, действительно ли он хочет туда, или же ему стоит попытаться вновь вернуться в объятия скучающей по нему тьмы. Как бы то ни было, он не мог отказать себе в шансе выйти на прогулку с девушкой, которую он, внезапно, смог успешно инициировать, несмотря на нынешние трудности. Нацепив привычный наряд, в стиле «универсальный городской шик для молодежи прикол универ ржака смотреть до конца», он побежал на улицу, решив что на этот раз, он может пропустить завтрак. Выскочив на улицу, он почувствовал дурманящую прохладу утреннего ветра, который выбил из его больной головы последние остатки похмелья. Несмотря на то, что он вспомнил пункт своего назначения, дорога до него все еще была покрыта туманом, и он доверился единственному, что все еще толково работало в его жизни. Своей удаче. Минут 15 бега легкой трусцой по окрестностям, и вдали наконец-то появилось заветное кафе, окруженное скамейками, на которые замками были прикреплены самокаты и велосипеды. Рядом с одним из сборищ этого экологически чистого транспорта, сидела и она, кто вывела его из сна блаженного невежества в суровый мир будней культурной столицы. Слегка сбавив темп, что бы отдышаться от поисков, он подошел к ней. Попытавшись приветливо улыбнуться, его протрезвевшее, но все еще выспавшееся лицо, скривило гримасу, что была достойна посмертной маски рок-звезды под сильным нарко-приходом — — Привет… — вымолвил, а скорее даже вымолил, он, надеясь что его спутница еще не пожалела о выборе кавалера с пунктуацией кирпича. Слегка недовольное лицо его спутницы все же приняло добродушные очертания, и с души юного романтика спал камень. Встав с лавочки, и одарив его ответным приветствием и, что было неожиданно для него, объятиями, они пошли вовнутрь. Распахнув двери, он узрел обитель греха гордыни, скрытой под личиной травоядности, оправдываемой заботой о животных, планете, и своими организмом, в попытке обмануть окружающих, да и себя самого. В нос ударил запах больничной палаты, последнюю дезинфекцию которой проводил лично товарищ Ленин, проговаривая пламенные речи о становлении советской медицины. Смесь ароматов молодой картошечки с укропом, пусть и исходящей из пачки чипсов, смрад из смесей пара, со вкусом манго, дыни и мяты на клубничном тортике. Даже половины из того списка хватило бы, что бы подписать администрацию под нарушение женевской конвенции о запрете газового оружия. Продвигаясь сквозь ароматы, пришедшие прямиком из садов Нургла, он решил осмотреть окружение. Если бы этот запах мог материализоваться в интерьер, то окружающий его парад кошмара был бы им. Лампы накаливания, посаженные в трупы старых масленых горелок, доски для мела, исписанные приторными фразами про культуру, дружбу и кофе. Про обилие дерева везде, где его можно было только пихнуть, даже говорить не стоит. Таков уж путь заботы о природе. Пройдя к кассе они заказали местный хит, некий Киш с тофу и томатами, после чего проследовали к свободному столу, покрывая тихими и ехидными насмешками сидящих вокруг посетителей. Пусть и не факт что заслуженно, но местный контингент настолько бросался в глаза, что их нутро пыталось всеми способами их выбросить вторженцев в их восприятие бытия. Сев за стол, они продолжили осмеивать окружающих, и в один момент, его глаз зацепился за проходящего рядом посетителя. Для местного окружения он не особо выделялся, не будь он увешан тонной значков, от которых рюкзак на его плечах больше напоминал горб, покрытый кольчугой, он бы и вовсе растворился в толпе обычных горожан. Но не внешность выделила для него этого непримечательного посетителя, а звуки, что из него исходили. Несвязные призывы к позитиву, пробивались сквозь тонкий и ласкающий его уши голосок, несмотря на слегка недовольный тон, он чуял как от него исходит добродушие. Из всех людей ему знакомых, только один человек мог оставаться настолько миловидным, во время бессмысленного срача на эмоциях. Несмотря на то, что он общался исключительно тихим шепотом, что бы его язвительные, пусть и нелепые, насмешки, не дошли до адресантов, растворившись в возгласах толпы, сейчас его голос прорезался сквозь нависшую тишину — — Бугров? Ты? — пронзились сквозь нависшую тишину слова одного из посетителей, привлекая внимание не только цели, но и остальных зевак. Залипший в телефон сангвиник, звеня разноцветными значками, повернулся на источник шума, преисполненный удивления. Бинго, это он. Иван приветливо помахал ему, состроив ту же гримасу, с которой поприветствовал свою спутницу. Картина казалась откровенно сюрреалистической, и стоящий посреди зала позитивист, решил удостоверится, что он знаком с этим, слегка помятым от недосыпа и похмелья, лицом — — Простите, а мы знакомы? — неуверенно и боязливо сорвалась фраза с его уст, ибо именно на них сейчас было направленно внимание случайных зрителей. — Ну да, я… — резко оборвалась фраза Семенкова, понимая что не может толком придумать, как ему представится. Толком они и не общались, и пришлось импровизировать. Схватившись за телефон, он открыл беседу Резерва, раскрыв ее аватарку, и продемонстрировав Бугрову. Символ оказался крайне знакомым, и он принялся пробрасывать голос Семенкова через свою память, и поняв, что он ему еще не знаком или, по крайней мере, не знаком в негативном ключе, его лицо расплылось в приветственной улыбке. Семенков не знал почему, но вид этого улыбающегося социалиста грел ему душу, и он пригласил его за стол. Костя с радостью согласился, а вот спутница Ивана всеми силами демонстрировала свою безмолвную ярость, хотя на нее и мало кто обращал внимание. Сев за единый стол, они принялись за обсуждение набивших оскомину, но все еще интересных для них обоих, тем. В отсутствии назойливых и насмехающихся над ними слушателей, которые всегда были рядом в дискорде, или беседе, они смогли наконец-то насладиться дискуссией. Пусть дискуссия и больше походила на смесь программы телепередач с Рен ТВ, содержимого областной желтой газетенки и краткой выжимки стенограммы шизофазии из приложения к «Большой медицинской энциклопедии» об шизофазии. В политике, так сказать, необходим. Внезапно, посреди их бурного обсуждения, официант приносит Семенкову, и его спутнице, их заказ. Девушка заметно приободрилась, ибо получила возможность перехвалить ход диалога, и наконец-таки обратить внимание Семенкова на себя. Но как только она оторвала глаза от блюда, и перевела их на своего спутника, то заметила, что он давно уже потерял ее из виду. Семенков с интересом оглядывал и вкушал свое блюдо, в то время, как сидящий рядом Бугров зарылся в телефон. Увидев возможность переманить внимание своего спутника на себя, девушка уже было открыла рот, что бы сказать свою реплику, как вдруг — — Слушай, Костя, хочешь попробовать? — спросил его Семенков, держа в руке вилку в куском порции. — А можно? — слегка смущаясь от неожиданного предложения, перевел на него свой взгляд Бугров. — Ну конечно, сейчас… — ответил Семенков, потянувшись за вилкой, лежащей рядом. Внезапно, Бугров потянулся к вилке, которую Семенков изначально держал в руке, и принялся снимать насаженный на нее кусок блюда. Слегка удивленный этим действием, он начал постепенно вытаскивать свою вилку изо рта Бугрова, смотря в его закрытые глаза. Откинувшись на спинку дивана, Бугров принялся прожевывать ломтик Киша, всем своим видом демонстрируя, что оно ему по вкусу — — Очень даже, спасибо — отблагодарил Бугров слегка засмущавшегося Семенкова, пока тот откладывал чистую вилку в сторону. Внезапно, спутница Семенкова встала из-за стола, и оправдавшись выдуманной причиной, резко покинула их кампанию, осознавая что она здесь лишняя. На удивление для нее, Иван даже не повел и ухом, на столь внезапный уход своей спутницы. Не было ясно, сказалось ли на этом его вчерашняя интоксикация, и следующее за ней помутнение разума, или он действительно уже забыл о изначальной цели посещения заведения, но факт оставался фактом. Сдержав желания изъявить свое недовольство, девушка покинула заведение, оставив дуэт околополитов наедине друг с другом. Глядя на уходящую вдаль девушку, Бугров внезапно вспомнил, что его и самого ждут дела, и стал спешно уходить. Внезапно, даже для себя, Семенков остановил его — — Слушай, а ты надолго у нас? — Да, очень надолго — ответил Бугров — А что? И тут, Иван ненадолго впал в ступор, ведь в действительности не знал, для чего он этого хотел, но что-то его тянуло к этому юному пацифисту — — Может… Прогуляемся вместе, как нибудь? — спросил он, словно заранее ожидая отказа, держа в памяти весь предыдущий опыт попыток вывести близких подруг на прогулку. — Конечно, буду рад — ответил Бугров, расплывшись в широкой улыбке, после чего убежал по своим делам, оставив Семенкова в наедине с тарелкой Киша. Но незаметно для себя, не став откалывать еще один кусок блюда, он положил вилку в рот — — Сладко… — пронеслась мысль в его голове. Доев остатки блюда, он побрел домой, обдумывая произошедшее, и мысленно готовясь к следующей встрече.