Anthurium

— Ваше Величество, пора вставать. Я не пустил сюда слуг, но вас уже ждут. Низкий мягкий голос пробивается сквозь пелену сна, и Се Лянь возится, недовольно сопя и утыкаясь носом в чужую грудь. Сверху слышится тихий смешок, и Се Лянь невольно краснеет. — Вы как ребенок, который не хочет рано вставать. Хуа Чэн нежно улыбается, поглаживая сонного Се Ляня по волосам, что спутались за ночь. Он убирает с лица мешающиеся пряди, наклоняясь и невесомо целуя в лоб и щеки. Се Лянь жмурится от ласки и невольно улыбается, приоткрывая заспанные глаза. В лицо бьет утреннее солнце, и мужчина хмурится, прячась от ярких лучей за чужим телом. Мягкие губы касаются виска в лёгком поцелуе. — Ваше Величество, – действительно, как мать, что с нежностью будит любимого ребенка. С губ Хуа Чэна не сходит улыбка, и Се Лянь невольно засматривается. — Не хочу, – бурчит он, кутаясь в одеяло и ближе прижимаясь к теплому телу. Над ухом раздается низкий веселый смех, и Се Лянь чувствует, как щеки окрашиваются румянцем. Да, он ведет себя как ребенок, но что в этом плохого? Он, может быть, тоже хочет подольше полежать в кроватке, вот только кто его спрашивает. — Иногда я смотрю на вас и не верю, что вы король, – нежно воркует Хуа Чэн, сжимая в объятиях Его Величество и целуя в лоб, – разве может такой милый и очаровательный юноша быть правителем? Вы еще слишком молоды для всего этого. Се Лянь тихо вздыхает, мысленно соглашаясь. Он бы предпочел взойти на трон чуть позже, ну хотя бы лет на пять, не только чтобы набраться побольше опыта, но и чтобы хоть немного еще пожить для себя. Он понял, о чем говорил Хуа Чэн. — Мы с тобой почти одного возраста, – вздыхает Се Лянь, все же отстранясь от чужой груди и зевая, потирая глаза ото сна. – И я еще не проснулся толком, чтобы о чем-то думать. Хуа Чэн хихикает, играясь с чужими волосами и накручивая их на палец. Хоть Се Лянь и сказал, что еще сонный, но, глядя на Хуа Чэна, не может не думать о том, как бы сложилась их судьба, если бы они не были королем и его наложником. Если бы они были простыми людьми, без долга и обязательств. Хуа Чэн был бы так же нежен с ним и игрив, или вел бы себя иначе, не нуждаясь больше в благосклонности Се Ляня? Он надеется, что нет. Что, даже если бы они жили где-то далеко в глуши, в какой-нибудь маленькой деревне, Хуа Чэн бы смотрел на него каждое утро таким же нежным взглядом. Се Лянь бы действительно этого хотел. Он вздыхает, ложась на спину и просыпаясь окончательно. Се Лянь безучастно смотрит в потолок, замечая шевеление сбоку и скашивая глаза. Хуа Чэн, в отличие от него, был бодрым и хорошо выспавшимся, и сейчас вставал с постели, потягиваясь и небрежно зачесывая волосы назад. Се Лянь не отказывает себе в удовольствии полюбоваться на его голый торс, на сильные мышцы и тонкую талию, которую так любит сжимать в ладонях. Хуа Чэн замечает направленный на него взгляд и улыбается. Он подходит к окну и распахивает тяжелые шторы, позволяя солнцу полностью затопить комнату своим светом. Се Лянь жмурится от яркости и фырчит, недовольно отворачиваясь, но его тут же ловят сильные руки. — Ваше Величество, вам уже пора вставать, – мягко, но настойчиво произносит Хуа Чэн. Он смотрит Се Ляню в глаза, молча уговаривает встать, и мужчина сдается, побежденно вздыхая. — Ладно-ладно, не нуди. Хуа Чэн смешливо фыркает, оставляя своего короля в покое. Се Лянь все же вылезает из-под одеяла, потягиваясь и на ходу скидывая спальные одежды. Он невольно бросает взгляд на Хуа Чэна, что уже закончил умываться, и теперь Се Лянь может наблюдать, как последние капли стекают по его лицу на шею и ниже, на обнажённую грудь. Хуа Чэн выглядит выспавшимся и хорошо отдохнувшим, и Се Лянь может ему только позавидовать. Обычно Хуа Чэн был тем, кто любил подольше понежиться в кровати, да и, в отличие от Се Ляня, у него было на это полное право. Ему не нужно было соблюдать четкий режим, не нужно было заниматься государственными делами или вообще хоть чем-нибудь серьезным и ответственным. Можно сказать, что он был нахлебником, но, на самом деле, это было привилегией всех наложниц при дворе. Все, что от них требовалось – это знание этикета, манер, поэзии и искусства танца. Конечно, они могли учиться, если хотели, но большинство проводило время в праздном удовольствии. Хуа Чэн отчасти понимал их, но с другой стороны никогда не упускал возможности воспользоваться привилегиями фаворита: он учился, постоянно посещал библиотеку, даже уговорил Се Ляня обучить его владению мечом, – стоило лишь невинно похлопать глазками и хорошенько попросить, и он мог получить все, что угодно. Хуа Чэн в совершенстве знал дворцовый этикет и даже имел некоторую власть над другими наложницами, мог приструнить их, если они затевали ссоры, мог выразить благосклонность одной из них, но всегда четко давал им понять – он будет единственным фаворитом Его Величества, и остальным нечего даже думать об этом. Конечно, он прекрасно понимал, что не вечно будет на первом месте у Се Ляня. Рано или поздно ему придется жениться и завести детей, чтобы было, кому передать престол, но до этого момента он будет единственным, кому его король будет улыбаться по утрам; единственным, кого он будет целовать и нежить; единственным, кто будет преданно служить Его Величеству. Поэтому Хуа Чэн делает все, чтобы поддерживать свой статус, а внимание Се Ляня было приковано только к нему. Поэтому сейчас, стоило только встать с кровати и умыться, – он уже сидел у туалетного столика, приводя себя в порядок и придирчиво рассматривая свое отражение в зеркале. Он был красив, – и по праву гордился этим, – и всегда стремился это подчеркнуть, будь то просто макияж, украшения или богатые одежды. И он знал, как его красота нравится Се Ляню, как он любит, когда Хуа Чэн слегка подкрашивает глаза, делая их узкий разрез еще более выразительным и соблазнительным, когда надевает длинные серебряные серьги и в тон им браслеты, но при этом – довольно простую одежду в виде белой рубашки и тёмных брюк. И подобное сочетание изящества и простоты в образе Хуа Чэна особенно нравилось Се Ляню. Он находил особенно завораживающим то, как макияж и серебро контрастируют с легкими, ничем не примечательными одеяниями. Хуа Чэн выглядел дорого и сексуально, но вместе с тем – как-то по-домашнему, будто он недавно встал с постели и еще не решил, что наденет на выход. Было что-то притягательное в том, как его длинные чёрные волосы, не заплетенные в сложную прическу, обрамляли лицо, подчеркивали острые скулы и подведенные красным глаза, водопадом стекали по спине и лежали на плечах, чуть завиваясь на кончиках. Хуа Чэн был красив, и Се Лянь не мог на него насмотреться. — Сань Лан опять прихорашивается? – спрашивает он, подходя к столику, у которого сидит мужчина. — Хочу лишь соответствовать Его Величеству, – честно отвечает Хуа Чэн, оборачиваясь через плечо и окидывая взглядом полностью одетого в дорогой шелк Се Ляня, – и его вкусам. — Хм, ты и так очень красив, Сань Лан. — Но не красивее Его Величества, – он сладко улыбается, этот лис, а в глазах блестит веселье, и Се Лянь только закатывает глаза. — Льстец, – фыркает мужчина, лукаво улыбаясь, – не забудь, что сегодня вечером будет прием. Ты должен выглядеть подобающе. От напоминания о грядущем мероприятии улыбка Хуа Чэна чуть меркнет, превращаясь в гримасу неудовольствия, и он с надеждой смотрит на Его Величество, расчитывая на поблажку. Хуа Чэн знал, чтобы укрепить свой статус в качестве главного фаворита его короля, он просто обязан там быть, чтобы показать, что это место уже занято, и никто не в праве претендовать на благосклонность Се Ляня. Более этого, это было необходимо и по другой причине – чем красивее и прекраснее была наложница-фаворитка у ног Его Величества, тем лучше это подчеркивало его статус и вкус. При другом раскладе о зажиточности и богатстве короля говорили бы богатые украшения и одежды его супруги – самой привлекательной женщины в государстве, но в случае Се Ляня на это указывал образ его дорогого наложника, что должен был затмевать взоры всех тех, кто осмелится бросить на него взгляд, – так же, как это было с самим Се Лянем, когда он впервые увидел его. Хуа Чэн знал это и втайне упивался важностью своего положения. Однако все еще терпеть не мог подобные вечера. — Мне обязательно там быть? – он дует губы, специально, и смотрит жалобно, но это не умоляет Его Величество. — Конечно, ты же мой фаворит. Все должны видеть тебя рядом со мной, – Се Лянь никак не реагирует на чужие выходки, снисходительно улыбаясь. Он знает, что Хуа Чэн в любом случае сделает все, что ему скажут, так что он может позволить ему немного покапризничать. — Мм, и танцоры, я так полагаю, там тоже будут? — Естественно. Хуа Чэн картинно вздыхает. — Значит, придется следить, чтобы Его Величество не смотрел ни на кого другого. Со стороны может показаться,что он ведет себя немного нагло в отношении своего короля, но в действительности же Хуа Чэн прекрасно осознаёт границы дозволенного и знает, что Се Ляню нравится, а где лучше не переступать черту. Поэтому сейчас он позволяет себе небольшую вольность, укоризненно качая головой и осуждающе глядя на своего короля. Заигрывает, зная, как Его Величество любит подобные шалости. Се Лянь хмыкает, приподнимая одну бровь и глядя на своего наложника сверху вниз. Он наклоняется, рывком разворачивая стул вместе с Хуа Чэном к себе, кладя руки на чужие запястья и прижимая их к подлокотникам. Хуа Чэн поражённо вздыхает, не ожидая такого от Се Ляня, что смотрит на него пристально, глаза в глаза, не позволяя отвести взгляд, и наклоняется еще ниже, почти касаясь своим носом чужого. Хуа Чэн дергается на пробу, но его держат крепко, и подобное проявление силы заставляет его трепетать. — Будешь хорошо себя вести, ночью я тебя отблагодарю, – вкрадчиво произносит Се Лянь, наблюдая за легким румянцем на бледных щеках и расширенными в предвкушении зрачками. — Мой господин просит меня побыть послушным мальчиком? – Хуа Чэн почти шепчет, но его голос все еще звучит игриво, и его поведение сводит Се Ляня с ума. — Не прошу, Сань Лан, – он наклоняется ниже, касаясь носом чужого уха и щекоча дыханием чувствительную кожу. – Приказываю. Ты ведь справишься? С губ Хуа Чэна срывается тихий стон от этого уверенного, приказного тона, что посылает по всему его телу мурашки. Он чувствует, как бесконтрольно краснеют скулы от чужой близости, от внимательного взгляда, под которым Хуа Чэн может только склонить голову, не в силах сопротивляться. В такие моменты, когда Се Лянь напоминает ему, кто он такой, несмотря на всю свою наглость и своевольность, Хуа Чэн чувствует себя уязвимым и слабым и упивается этим чувством. Только этому человеку он готов подчиняться безоговорочно. — Сделаю все, как прикажет Ваше Величество, – покорно склоняет голову Хуа Чэн, прикрывая глаза. Сверху слышится сбивчивый вздох, и на мгновение тяжесть чужого тела пропадает, но Хуа Чэн не успевает поднять взгляд, как его тут же поднимают с кресла, утягивая за руку. На талию ложатся сильные ладони и ощутимо сжимают, и мужчина едва успевает открыть рот, как его губы тут же захватывают в собственническом поцелуе, и ему не остается ничего, кроме как поддаться ему, плавно отвечая и позволяя юркому языку исследовать его рот. Се Лянь целует напористо, запускает одну руку в длинные черные волосы, сжимая пряди в ладони и чуть оттягивая, только чтобы услышать, как с тонких губ срывается несдержанный стон. Тихо звенят серебряные серьги, когда он наклоняет голову Хуа Чэна вбок, чтобы углубить поцелуй. Пусть внешне Хуа Чэн выше и крупнее, но внутри он чувствует только покорность и необходимость показать, что он сделает все, что прикажет Его Величество. Что он готов встать перед ним на колени и склонить голову в знак послушания, не словами – действиями показать, что он полностью во власти своего короля. И Се Лянь упивается этим, не может не восхищаться честностью и преданностью Хуа Чэна, которые тот проявляет исключительно к нему. Он обожает своего мальчика и поэтому позволяет ему, возможно, даже слишком много, но не жалеет об этом ни на мгновение. Спустя какое-то время им все-таки приходится отстраниться друг от друга, тяжело дыша, пока все это не перенеслось в горизонтальную плоскость (Се Лянь знает, как Хуа Чэна на самом деле заводят простые поцелуи). И если сам наложник не против такой перспективы, то у Се Ляня все еще есть ответственность и чувство долга, которые он порой ненавидит всей душой. — Мне пора, Сань Лан, – беспрекословно произносит он, быстро чмокая надутые в недовольстве губы. – А ты хорошенько подготовься к сегодняшему вечеру. Если не хочешь, чтобы я смотрел на кого-то другого. В карих глазах блестит усмешка, а губы растянуты в лукавой улыбке, когда Се Лянь видит удивленный, жадный взгляд чужих глаз в ответ на его слова. — Тогда ваш слуга сделает все, чтобы этого не произошло, – уверенно произносит Хуа Чэн, склоняясь в поклоне и целуя тыльную сторону ладони своего короля. Се Лянь подавляет усмешку, видя, как Хуа Чэн загорелся этой идеей, и коротко кивает, выходя из покоев и оставляя мужчину один на один со своими мыслями, что не поднимает головы, пока двери не закроются за спиной его короля. Его Величество идет к себе в кабинет, на ходу прикидывая объем работы на сегодня, а в покои Хуа Чэна уже спешат слуги.

***

Вечернее солнце мягко заливает просторный зал сквозь широкие окна, играет переливами на витражных стеклянных лампах, что зажгут лишь ближе к вечеру, а в воздухе чувствуется легкий запах ароматических масел. Зал почти готов к приему – туда-сюда снуют слуги, подготавливая места для гостей, расставляя посуду и разливая вино. Мягкие ковры устилают каменные полы, а по периметру комнаты стены увешаны разноцветными тканями, словно пологом. Этот вечер – лишь один среди сотни таких же – нужен лишь, чтобы показать своё гостеприимство иностранным послам и настроить их на благополучное ведение дел. Чем легче все пройдет сейчас, тем сговорчивей будут дипломаты, присланные главами своих государств для заключения очередных договоров. От всех этих бумажек и вечной дипломатии у Се Ляня систематически болит голова, и он держится на чистой силе воли и чувстве долга перед своей страной, которая надеется на него и доверяет ему свое будущее. И у Се Ляня не настолько нет совести, чтобы отмахнуться от этого доверия и пустить все на самотек. И поэтому сейчас он здесь, придирчиво поправляет свои одежды и прическу, убирая вечно выбивающуюся прядь за ухо и входя в зал, коротко кивая слугам, что оторвались от своих дел, чтобы поприветствовать его низким поклоном, дабы они продолжали работу, не обращая на него внимания. По здешним обычаям, правитель всегда приходит первым и ожидает гостей на троне, чтобы лично встретить каждого, кто войдет в зал. Это правило было введено не только для того, чтобы не заставлять гостей ждать и тем самым выказывать им свое неуважение и пренебрежение, но и чтобы точно знать, кто входит в зал и присутствует на приеме. Знать, кто принял приглашение, а кто проигнорировал, кто пришел вовремя, а кто позволил себе опоздать на прием у Его Величества. Все эти факторы были чрезвычайно важны для построения будущих дипломатических связей и помогали понять настроение и отношение к империи со стороны других государств. Поэтому Се Лянь уже здесь, занимает свое законное место в самом центре, откуда весь зал как на ладони. До приема еще около пятнадцати минут, но он нервно постукивает ногой по полу, опираясь подбородком на ладонь. Прием вот-вот начнется, но Хуа Чэна все еще нет. Пусть он и не правитель, но тоже обязан приходить заранее, ожидая гостей на своём месте у ног Его Величества. И тот факт, что до приема остается всего ничего, а его наложника все еще нет, нервирует Се Ляня. Конечно, если Хуа Чэн опоздает, он не накажет его слишком сильно, но осадок все равно останется. Хуа Чэн никогда его не подводил. Он всегда был там, где нужно, всегда вовремя, знал, что нужно его королю и был послушен и услужлив, когда того требовала ситуация. По правде сказать, Се Лянь доверял ему больше всех во дворце. Конечно, Инь Юй тоже был преданным и совершенно неподкупным, но его Се Лянь не знал так же хорошо, как своего наложника. Поведение Хуа Чэна, его привычки Се Лянь успел изучить вдоль и поперек, знал, что даже если он и любил дразниться и кокетничать временами (что уж тут, это происходило с завидной регулярностью), – в то же время он был совершенно искреннен и никогда не лгал своему королю. Се Лянь прекрасно знал, как Хуа Чэн держится за свое положение, знал его самодовольную и самовлюбленную сторону, но совершенно не осуждал его за это, – здесь, во дворце, где каждый норовит забраться повыше, не брезгуя никакими методами, если ты не будешь делать то же самое и цепляться за свою должность, – тебя растопчут и вышвырнут. Повезет, если не обвинят еще в чем. Хуа Чэн открыто говорил, чего хочет, но никогда не наглел настолько, чтобы требовать чего-то у своего короля, и Се Ляню это нравилось. Поэтому, зная характер Хуа Чэна, он был удивлен и недоволен тем, что тот опаздывал. Впервые за все время, проведенное здесь. Он уже хочет подозвать одного из слуг, чтобы тот сходил за его наложником, как двери в зал открываются, впуская нового гостя. Первое, что слышит Се Лянь – тихий перезвон серебряных украшений, неизменный атрибут Хуа Чэна, куда бы он ни пошел. Се Лянь поворачивает голову на звук, и привычные слова приветствия встают поперек горла. Взгляд падает на все сразу и в то же время – перемещается от одной детали к другой в попытках составить цельный образ в голове. Длинные красные одежды с черной каймой, подвязанные поясом и держащиеся лишь за счёт согнутых локтей, не скрывают оголенных предплечий. Се Лянь жадным взглядом проходится по слегка напряженным мышцам рук, что чинно сложены на уровне талии, а тонкие запястья и кисти скрыты за длинными рукавами. Се Лянь чуть приподнимает глаза, тут же замечая ромбовидный вырез на чёрных нижних одеждах, что выгодно подчеркивает ключицы и рельефную грудь, но удерживает все на грани приличия. В противовес этому – высокий ворот, вышитый серебряными нитями, что полностью закрывает тонкую шею. С каждым шагом раздается звон дорогих украшений, что ярко мерцают в лучах закатного солнца, теплыми бликами ложась на бледную кожу, и с каждым шагом сердце Се Ляня взволнованно трепещет, не в силах оторвать взгляда от прекрасной в своем великолепии картины, коей является сейчас Хуа Чэн. Он наверняка ухмыляется, этот лис, видя, какой эффект оказывает на своего короля, но его улыбка скрыта за полупрозрачной красной вуалью, оставляя на виду лишь выразительные черные глаза, подведенные ярким красным, что делает его взгляд еще более хищным и притягательным одновременно. Меж тонких бровей, чуть выше, чьими-то умелыми руками нарисован розовый лотос, придающий нежного очарования столь вызывающему образу. Хуа Чэн подходит ближе к королевскому трону, и Се Лянь замечает тонкое, аккуратное украшение в его волосах, что словно водопад тонкими нитями струится по лицу и путается меж черных прядей, свободно лежащих на оголенных плечах. Такие же серебряные серьги, что кажутся тяжелыми даже на вид, ласково касаются шеи, играя собственные ноты в тихой мелодии украшений. Он делает шаг на помост, на котором расположен трон, и Се Лянь невольно задерживает дыхание, замечая закованные в серебро лодыжки с тончайшей цепочкой, идущей от широких браслетов до среднего пальца на стопе. Он даже не заметил, что Хуа Чэн все это время шел босиком. Се Лянь на мгновение радуется, что полы устланы коврами, ведь в противном случае Хуа Чэну, наверное, было бы довольно холодно ступать по нему, но, кажется, самого наложника не волнуют такие мелочи. Он хотел привлечь внимание своего короля и добился этого с ошеломляющей лёгкостью. Кажется, еще ни разу за те четыре года, что он служит лично Его Величеству, он не видел такого выражения на его лице. Шок и восхищение смешались во взгляде Се Ляня, и Хуа Чэн упивается такой реакцией, гордо вскидывая голову. Он опускается на колени рядом с троном, чувствуя на себе внимательный и пристальный взгляд карих глаз, что прожигают его, подобно клейму, и берет в руки подол чужих одежд, прикрывая глаза на мгновение и целуя его в знак повиновения. Сверху доносится взволнованный вздох, и Хуа Чэн позволяет себе улыбнуться, пользуясь тем, что его самодовольство скрыто за алой вуалью. Он остается в таком положении, пока чужая рука не приподнимает его подбородок, вынуждая смотреть на себя. В глазах Се Ляня – огонь и желание, которое он всеми силами пытается подавить, ведь сейчас совсем не время и не место, но получается с трудом. Он просто не может спокойно смотреть на Хуа Чэна, когда он ведет себя так. Хуа Чэн, который сидит у его ног, глядя преданным и в то же время уверенным взглядом, прекрасно понимая, какое влияние он оказывает на своего короля. Чистый грех, облаченный в подобие целомудрия. — Боже, ты с ума меня сводишь, – в конце концов произносит Се Лянь, нарушая хрупкую тишину между ними. — Моему господину понравилось? – мурлычет Хуа Чэн, и Се Лянь готов поклясться, что слышит улыбку в чужом низком голосе. Хуа Чэн играет с ним, наслаждаясь реакцией Его Величества, и мужчина ничего не может поделать, кроме как признать свое поражение. — Шутишь что ли? Ты никогда раньше не надевал чего-то настолько... У Се Ляня внезапно не находится слов, чтобы описать то, что он испытывает прямо сейчас. Он чувствует себя подростком, что впервые удостоился внимания объекта своей влюбленности. Если бы Се Лянь уже не любил Хуа Чэна, то влюбился бы прямо сейчас. Снизу раздаётся смешок, возвращая его в реальность. — Оу, моему королю настолько понравилось, что он потерял дар речи? Се Лянь медленно выдыхает, заставляя себя успокоиться. Он прикладывает недюжинные усилия, чтобы не сорвать к черту вуаль и не впиться в эти греховные губы собственническим поцелуем, показывая Хуа Чэну его место. Все его тело горит от желания приструнить одного нахального юношу, что явно почувствовал вкус свободы и безнаказанности, раз позволяет себе такое поведение при посторонних. Конечно, другие слуги, что подготавливают зал к приему, тактично опускают глаза, лишь бы случайно не бросить взгляд на королевского наложника. Такой Хуа Чэн – он только для Се Ляня, и лучше бы никому не смотреть на него, пока рядом Его Величество. Сам же Се Лянь едва сдерживается, понимая, что прием пройдет в несколько раз дольше, ведь все его мысли будет занимать Хуа Чэн, сидящий у его ног. Черт возьми, Се Лянь еще никогда так быстро не возбуждался. Он сильнее сжимает чужой подбородок, чувствует шальную улыбку кончиками пальцев и шумно выдыхает. — Я, кажется, велел тебе быть послушным сегодня вечером, – Се Лянь понижает голос, чтобы слышал только его Сань Лан, предупреждает, и от скрытой угрозы у Хуа Чэна по затылку бегут мурашки. – Ты посмел меня ослушаться? Мужчина у его ног сбивчиво вздыхает, почти благоговейно глядя прямо в глаза. — Ни в коем случае, Ваше Величество, я и не думал нарушать приказ, – мягко произносит Хуа Чэн, склоняя голову в поклоне, – этот слуга лишь хотел угодить своему королю. — И ты устроил все это, чтобы...? — Чтобы усладить взор Его Величества. Я ведь знаю, как вы падки на красивые вещи. Он говорит уверенно, с небольшим самодовольством, буквально намекая, что он – вещь красивая, как раз то, что понравится его королю. И Се Лянь не знает, что его заводит больше – полная уверенность Хуа Чэна в своих словах, или то, что он назвал себя его собственностью. Он хочет уйти с этого дурацкого приема, хочет увести Хуа Чэна подальше от чужих глаз, от сальных взглядов, что из раза в раз кидают на него присутствующие на вечере мужчины, даже несмотря на прямой запрет короля. Нет-нет, да кто-нибудь осмелится взглянуть искоса на Хуа Чэна, завидуя и жалея, что такой наложник достался не им, и представляя, что они бы сделали с ним, будь они наедине. Се Лянь прекрасно знает, какие мысли посещают этих людей, – он сам не лучше, но, в отличие от них, у него есть полное право так смотреть, есть право хотеть Хуа Чэна, ведь он его фаворит и любимый наложник. И как бы Се Ляня это ни раздражало, он просто не мог уследить за всеми, не мог наказать их за мысли, ведь, по факту, они ничего не сделали, а лишать головы людей просто за их фантазии, которые они даже не озвучивали и которых, возможно, и вовсе нет в их мыслях, Се Лянь не мог. Поэтому ему оставалось лишь из раза в раз напряженно дожидаться окончания приема, лишь бы только поскорее увести с чужих глаз Хуа Чэна, туда, где им сможет любоваться только он. В этот раз, кажется, будет намного сложнее, потому что от такого Сань Лана невозможно отвести взгляд. Такого Сань Лана хочется удержать рядом, присвоить себе и не позволять никому даже глазком взглянуть на него. Хуа Чэн же, кажется, прекрасно понимает, какие мысли терзают его короля, но совсем не беспокоится. Ему плевать, кто смотрит на него и как, пока его король любит его и не покидает. — Ваше Величество, не стоит беспокоиться, – мягко произносит он, обращая на себя внимание, – я служу только вам. Не забивайте себе голову дурными мыслями. Се Лянь шумно вздыхает, поглаживая его щеку, и Хуа Чэн льнет к прикосновению, как котенок, отчего уголки губ Се Ляня дрожат в сдерживаемой улыбке. В конце концов их прерывает Инь Юй, когда почти бесшумно подходит к трону, стараясь даже случайного взгляда не бросить на Хуа Чэна, сообщая, что подготовка окончена, и можно начинать приём. Се Лянь устало вздыхает, коротко кивая и на мгновение прикрывая глаза, надевая маску короля и приподнимая голову, чуть вздергивая подбородок, готовясь принимать приветствия гостей. Хуа Чэн занимает своё место у ног Его Величества, садясь на колени на специально разложенные для этого подушки, и аккуратно укладывает ладони и голову на колени своего короля, обращая взгляд к дверям. Рука Се Ляня тут же оказывается в его волосах, мягко поглаживая и перебирая черные пряди, обходя тонкие украшения, посылая волну мурашек по телу. Четыре года назад Хуа Чэн нашел бы подобное положение унизительным и постыдным, но сейчас он не видит ничего плохого в том, чтобы сидеть у ног своего короля. Более того, Хуа Чэн доволен тем, что именно он занимает это место, а не кто-то другой. В конце концов, именно он сейчас является спутником Его Величества, пусть это и может измениться в любой момент. Поэтому Хуа Чэн дорожит каждым моментом, проведенным вместе со своим королем, каждым прикосновением, которым тот его одаривает, каждой улыбкой и каждым легким смехом. Ведь, несмотря на то, что с новым положением при дворе его самолюбие взлетело до небес, он по-настоящему любит Се Ляня и не хочет его терять. Двери зала открываются, и входит первый человек, уважительно кланяясь королю и приветствуя его, кидая случайный взгляд на юношу у его ног, что прекрасней самых красивых женщин, жалея, что его лицо скрыто за алой вуалью. Ни от Се Ляня, ни от Хуа Чэна тем более не укрывается этот взгляд, но они оба игнорируют это, возвращая свое внимание новоприбывшему гостю. Дальше все происходит по точно такому же сценарию, и Хуа Чэн тихо хмыкает, когда последний человек отходит от трона и занимает свое место. Се Лянь в ответ лишь поглаживает его по голове, мягко перебирая шелковые пряди и без слов прося немного потерпеть. В конце концов, он не забыл, что обещал отблагодарить своего мальчика за послушание. День клонится к ночи и солнце скрывается за горизонтом, слуги зажигают разноцветные лампы, что теплым светом освещают просторную комнату. Отовсюду слышатся приглушенные разговоры и звуки подливаемого в чашу вина, кто-то из гостей время от времени заводит разговор с королем, спрашивая его мнения и ожидая услышать в ответ то, что думает сам. Се Лянь же отвечает вежливо, но так, что нельзя понять его истинных чувств. Он давно научился держать эту маску безучастного внимания, когда он одновременно и поддерживает беседу, но в то же время совершенно в ней не заинтересован и не высказывает своих настоящих мыслей по тому или иному поводу. Он обязан оставаться бесстрастным, чтобы никто не решил, что он выразил благосклонность кому-то конкретно. В какой-то момент Се Ляню наскучивает разговор, и он отвлекается от гостей, поглаживая Хуа Чэна по голове и вынуждая его повернуться. Смена позы тут же ненароком привлекает внимание всех присутствующих, и пусть они стараются не подавать вида, Хуа Чэн это замечает. Конечно, ведь он весь вечер наблюдает за всеми этими людьми, слушает их разговоры и сплетни, которые, как они думают, не слышно из-за того, что произнесены шепотом. Они просто не знают, что Хуа Чэн здесь нужен не только для того, чтобы создавать атмосферу и подчеркивать статус короля. Се Лянь лично сказал ему, чтобы он следил за всеми гостями на каждом подобном приеме. Чтобы слушал то, что не слышит Се Лянь, чтобы видел то, чего он не замечает, все разговоры, все мимолетные жесты, косые взгляды и фальшивые улыбки. И после каждого такого вечера Хуа Чэн обязан докладывать о том, что слышал и видел. Поэтому зря они думают, что он не заметил, как сразу несколько пар глаз устремили свой взор на него, стоило ему отвернуться, привлеченный Его Величеством. — Все в порядке, Сань Лан? – вполголоса произносит Се Лянь, удерживая голову Хуа Чэна под подбородком и слегка поглаживая. Мужчина коротко кивает, и по одним его глазам Се Лянь видит, что Хуа Чэн улыбается. — Послу из Сюйли лучше больше не наливать, а послу из Юнъаня наоборот. Мне кажется, он не хочет пить слишком много, чтобы не сболтнуть лишнего. Пара бокалов развяжет ему язык, – тихо рапортует Хуа Чэн, но из-за их положения кажется, что их общение – не больше, чем простой флирт. Се Лянь удовлетворительно хмыкает, едва заметно улыбаясь кончиками губ, и подзывает к себе слугу, отдавая поручение. Он также просит подать тарелку с фруктами, чтобы со стороны казалось, что это было единственной его просьбой. Слуга уходит, и Се Лянь возвращает все своё внимание Хуа Чэну, что покорно сидит у его ног, ожидая дальнейших указаний. Но сейчас Се Ляню не хочется снова вливаться в бесполезные дискуссии, и он решает немного побаловать своего наложника, беря с подноса виноград и поднося к чужим губам, скрытым за тонкой вуалью. Глаза Хуа Чэна удивленно загораются, и он подается вперед, позволяя своему королю приподнять алую ткань и покормить его с рук. Мягкие губы на мгновение задерживаются на тонких пальцах, оставляя легкий поцелуй, и Хуа Чэн забирает сладость из чужих рук. Он спиной чувствует прожигающие его взгляды и лишь улыбается довольно, приоткрывая рот, когда Се Лянь проделывает то же самое, но уже с долькой мандарина. Его самого нешуточно заводит такой открытый флирт на глазах у других людей, и он чувствует, как покалывает кончики пальцев там, где их целовал Хуа Чэн. Вскоре приходят танцоры, развлекая гостей и услаждая их взоры своим искусством танца, и на какое-то время все присутствующие забывают и о Се Ляне, и о Хуа Чэне, на которого они еще минуту назад кидали жадные взгляды. Сам Се Лянь увлекается, абсолютно игнорируя все, что происходит вокруг, поглаживая бледные скулы под тонкой вуалью и чувствуя чужую улыбку, а Хуа Чэн едва ли не мурлычет от подобного обращения, довольствуясь тем, что все внимание Его Величества теперь приковано к нему. Он позволяет себе вольность, чуть сжимая чужие сильные ноги и поглаживая их от колена и выше по бедру. Хуа Чэн не сводит озорного взгляда со своего короля, что лишь удивленно вздергивает бровь на его шалости и внешне остается абсолютно невозмутим, однако внутри он едва сдерживается, чтобы не притянуть Хуа Чэна к себе для собственнического поцелуя. Чужие руки в опасной близости от его растущего возбуждения, и Се Лянь глубоко вздыхает, прикусывая щеку изнутри, чтобы ничем не выдать своего положения. Он почти разочарованно скулит, когда Хуа Чэн быстро убирает руки, словно ничего и не было, когда кто-то из слуг проходит рядом с ними. Се Лянь не забыл о том, что обещал своему Сань Лану, но, думается ему, небольшое наказание за своевольность будет не лишним. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем приём оканчивается, но быстро возвращает все свое внимание гостям, стоит Инь Юю намекнуть, что пора расходиться. Се Лянь довольно быстро прощается с гостями, выражая надежду на то, что им понравился прием, и встает со своего места, слыша за спиной перезвон серебряных украшений. Се Лянь покидает зал первым, а за ним, не изменяя себе, уверенной походкой идет Хуа Чэн, не удостоив даже коротким взглядом никого из присутствующих, выражая свою преданность королю, и в то же время – полное презрение ко всем остальным. Он смотрит прямо перед собой, на чужую ровную спину, облаченную в бело-золотые шелка, и уже чувствует предвкушение от сегодняшней ночи. Путь до королевских покоев кажется слишком длинным и коротким одновременно, а низ живота уже едва заметно тянет от нарастающего возбуждения. Хуа Чэн видит напряжение в чужих плечах и ровной осанке и только и ждет, когда оно дойдет до своего пика, а Се Лянь перестанет сдерживаться. Но сначала им нужно остаться наедине. Звук закрывшихся за ними дверей покоев звучит как приговор, и Хуа Чэн с удовольствием готов его исполнить. Се Лянь с деланно скучающим видом подходит к тому самому столику, за которым Хуа Чэн сидел сегодня утром, и невесомо проводит по нему пальцами, словно обдумывая что-то, заставляя самого наложника томиться в ожидании у дверей. Ему пока не позволяли подойти ближе. Се Лянь кидает мимолетный взгляд на большое зеркало в пол, отделанное по краям золотыми узорами, и тут же отводит его в сторону, так что Хуа Чэн не успевает понять смысл этого взгляда. — Подойди сюда, Сань Лан, – мягкий повелительный голос разрушает тишину, и Хуа Чэн взволнованно вздыхает, выполняя приказ. Он останавливается в шаге от своего короля, ожидая дальнейших указаний. Сегодня ведет не он, сегодня Хуа Чэн только подчиняется, он уже это понял, поэтому чувствует еще большее волнение, гадая, что задумал Его Величество. Се Лянь же, посчитав, что он достаточно смутил Хуа Чэна своим непонятным поведением, решается, наконец, перейти к главному. Он протягивает руку, касаясь чужого лица и аккуратно снимая вуаль, наконец-то получив возможность как следует рассмотреть образ своего наложника. И это определенно стоит того. Хуа Чэн красив, как никогда, и это наталкивает Се Ляня на одну очень интересную и волнующую мысль. Он чуть улыбается, покровительственно глядя на мужчину снизу вверх. — Ты хорошо справился сегодня вечером. Пришло время отблагодарить моего Сань Лана за послушание. От этих слов Хуа Чэн не сдерживает вздоха, чувствуя, как ожидание уже пробило потолок. Ему не терпится узнать, как его хочет побаловать сегодня его король. — Я весь в вашем распоряжении, Ваше Величество. Се Лянь одобрительно хмыкает, оглаживая вечно прохладную кожу и задевая мягкие губы, что тут же приглашающе приоткрываются, и Се Лянь не отказывает себе в удовольствии провести по ним пальцем. Его Сань Лан всегда такой отзывчивый, такой жаждущий и от того наиболее желанный. Се Лянь не уверен, что смог бы найти второго такого же человека, который так же хорошо бы понимал его и чувствовал его желания. — Как Его Величество хочет видеть своего Сань Лана сегодня? – интересуется Хуа Чэн, и его губы задевают пальцы Се Ляня, все еще лежащие на них. Он отнимает руку короля от своего лица, целуя тыльную сторону ладони и глядя в чужие карие глаза, уже видя, как на их дне плещется желание. Ему надо только его разжечь, чтобы оно полыхало, как огонь. И Хуа Чэн знает, как это сделать. Он медленно тянет своего короля в сторону широкой даже для двоих людей кровати, но, к его удивлению, Се Лянь остается стоять на месте. — Сегодня мы в кровать не пойдем, Сань Лан – произносит Его Величество, и Хуа Чэн чувствует скрывающийся за этими словами подвох. – Хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами. Иди сюда, надо снять это с тебя, чтобы не запуталось в волосах. Хуа Чэн, все еще заинтригованный, подходит ближе и чуть наклоняется, позволяя Се Ляню снять украшение, что издает тихий мелодичный звон, когда ложится на деревянный столик. Се Лянь теперь может наконец беспрепятственно запустить руки в чужие волосы, зарываясь в них пальцами и наслаждаясь их мягкостью. Он обожает волосы Хуа Чэна, они гуще и длиннее, чем его собственные, и Се Ляню нравится заплетать их в сложные прически, – это неплохо так помогает расслабиться, а Хуа Чэн и вовсе тает в его руках от незатейливой ласки. Но сейчас совсем не до этого, и Се Лянь привлекает мужчину ближе к себе, наклоняя его голову и накрывая губы в горячем, жадном поцелуе, о котором мечтал весь вечер. Хуа Чэн надломленно стонет в поцелуй, потому что Се Лянь не дает ему сделать лишнего вздоха, целует напористо и почти что грубо, словно слишком долго сдерживал себя. Он ведет рукой вниз, оглаживая пальцами крепкий торс и особенно задерживаясь на этом развратном вырезе на чужих одеждах, чуть царапая кожу ноготками, наслаждаясь последовавшим за этим стоном. Рука Се Ляня достигает пояса, удерживающего верхние одежды Хуа Чэна, и бесцеремонно развязывает его, отбрасывая куда-то в сторону и тут же касаясь узкой талии, собственнически сжимая. Се Лянь продолжает медленно раздевать его, скидывая на пол и сами одежды, но не забывает при этом ласкать своего Сань Лана, переходя поцелуями на видимую часть шеи и местечко за ушком, которое каждый раз заставляет его Хуа Чэна сладко вздыхать. Он вслепую расстегивает пуговицы, идущие вдоль позвоночника, и скидывает, наконец, мешающуюся одежду, тут же припадая к нежной коже шеи и ощутимо прикусывая, после зализывая в знак утешения. Хуа Чэн в его руках уже весь на взводе, на нем из одежды остались лишь штаны, которые под чужими умелыми руками вскоре оказываются также бесполезно отброшены. И теперь он стоит совсем обнаженный, не считая браслетов на ногах, перед своим королём, что оглядывает его почти придирчиво, будучи еще полностью одетым. — Ваше Величество, – шепчет Хуа Чэн почти жалобно, стараясь привлечь внимание к своему возбуждению, но Се Лянь остается глух к его просьбам, чуть вздергивая подбородок и с самодовольством глядя в черные глаза напротив. — Я уже сказал Сань Лану, что хочу, чтобы он увидел себя моими глазами. — Думаю, я не совсем понял, что вы имеете в виду, мой господин. Се Лянь улыбается, и в его улыбке Хуа Чэн не видит ничего хорошего. — Сейчас узнаешь, – только и говорит он, скидывая с себя верхние одежды, – подойди к зеркалу и встань на колени. До Хуа Чэна быстро доходит концепция сегодняшнего вечера, и он низко стонет от того, что его ждет. Его король хочет, чтобы он смотрел, как его будут трахать? Что ж, это действительно возбуждает. Он подходит к зеркалу, чувствуя, как слегка дрожат ноги от предвкушения, и делает, как ему велено, вставая перед ним на колени. Хуа Чэн смотрит на свое отражение, развратное и возбужденное, и краска вмиг ложится на его лицо. Кажется, выдержать такое смущение будет сложнее, чем он предполагал. Се Лянь же тем временем подходит сзади, уже избавившись от верха своих одежд и оставаясь в одних штанах. Он встает на колени позади Хуа Чэна, оглаживая его сильное тело руками, не отводя взгляда от их отражения. Выглядит даже лучше, чем он себе представлял. Хуа Чэн, с горящим взглядом и весь раскрасневшийся от собственного вида, выглядит просто прекрасно. — Посмотри на себя, – низко шепчет Се Лянь, следя за чужой реакцией. – Ты выглядишь великолепно. Не терпится увидеть, каким ты будешь под конец вечера. Хуа Чэн задушенно стонет, отворачиваясь, вдруг не в силах смотреть на самого себя, но его голову почти что грубо поворачивают обратно. — Нет, Сань Лан, так не пойдет. Я ведь сказал, чтобы ты смотрел, м? Не отводи от себя взгляда сегодня, мой милый Сань Лан. Не закрывай глаза и не отворачивайся, иначе мне придется тебя наказать, но уже после того, как мы закончим. Ответом ему служит лишь высокий стон, сорвавшийся с чужих губ в ответ на такое условие. Хуа Чэн уже сейчас едва может смотреть на свое лицо, а ведь они еще даже не начали, как же он продержится до конца? — Посмотри-ка, тебя это заводит, – почти удивленно произносит Се Лянь, глядя Хуа Чэну между ног, где у него уже стоит от одних только слов. Се Лянь ведет рукой по рельефному торсу, не забывая кое-где царапать нежную кожу, зная, как это нравится его Сань Лану, и намеренно избегает чужого возбуждения, вместо этого заводя руку назад и сжимая в ладони его задницу. Хуа Чэн шипит, понимая, что так просто кончить ему сегодня не дадут, поэтому старается подстегнуть Се Ляня к действиям, призывно прогибаясь в спине и потираясь о чужие бедра, чувствуя под тонкой тканью уже вставший член. Часть его не может не гордиться тем, что один его вид довёл Се Ляня до такого состояния. Се Лянь оглаживает его торс горячими ладонями, одной рукой сжимает бедро, слегка царапает ноготками нежную кожу, а второй ведет выше, касаясь пальцами сосков и чуть сжимая, срывая с губ Хуа Чэна низкий стон. Он играет с его грудью, заставляя выгибаться в своих руках, прося о большем, и зацеловывает его плечи, оставляя яркие метки там, где слегка прикусывает кожу. Се Лянь знает, как его Сань Лан любит красоваться следами их любви на своем теле, и охотно ему потакает, оставляя горячий поцелуй на загривке. Хуа Чэн весь извивается в его руках, трется задницей о вставший член и намекает на продолжение. — Вижу, тебе это нравится. Хочешь большего? Низкий стон служит ему более чем достаточным ответом. — Что ж, посмотрим, сможешь ли ты продержаться и не получить наказание. С этими словами Се Лянь берет в руки флакон с маслом, выливая его себе на ладони и слегка растирая, чтобы согреть. А Хуа Чэн думает о том, что, возможно, нарушить условия все же стоит. Ему слишком интересно, какое наказание для него придумал Се Лянь. Пальцы касаются сжатого входа, и Хуа Чэн смущенно стонет, когда сразу два беспрепятственно проникают внутрь. Он чувствует, как краснеют щеки под чужим не менее красноречивым взглядом. — Значит, поэтому ты так задержался? – в конце концов произносит Се Лянь, тщательно контролируя свой голос, чтобы позорно не застонать от того, что Хуа Чэн готовился к сегодняшней ночи. — Я хотел лишь угодить Его Величеству. — Растягивая себя пальцами прямо перед банкетом? – он чуть сгибает внутри пальцы, срывая с губ Хуа Чэна тихий стон, и продолжает медленно разрабатывать его вход. — Все, чтобы Его Величество смог сполна насладиться своим Сань Ланом. В этот раз Се Лянь не может сдержать стона от столь развратных слов, слетевших так легко с этих порочных губ. В ответ на чужую дерзость он глубже вгоняет пальцы, наслаждаясь музыкой низких стонов, и вскоре добавляет третий, основательно растягивая. Се Ляню уже не терпится перейти к главному. Но он хочет еще немного помучить своего Сань Лана, поэтому прижимается к нему сзади вплотную, не вынимая пальцев и продолжая неторопливо подготавливать чужое тело для себя. Хуа Чэн хнычет от стимуляции, от растяжки, которой так мало, и от собственного непристойного вида, когда Се Лянь начинает зацеловывать его шею, поднимаясь выше к местечку за ушком и касаясь его языком. Он знает, как его Сань Лан любит, когда он ласкает это место, поэтому Се Лянь играется с ним, прикусывая ушную раковину, не забывая при этом разводить пальцы внутри чужого тела и слегка царапать грудь ногтями, срывая с приоткрытых губ частые вздохи. — Ваше Величество, – сбивчиво произносит Хуа Чэн, и Се Лянь переводит на него взгляд, едва сдерживая стон. Его Сань Лан прекрасен в своем разврате, такой красивый и нуждающийся, что Се Лянь больше не может терпеть. Он хочет уже войти в это тело, что с радостью будет поддаваться ему, гоняясь за собственным удовольствием. — Ты хорошо постарался для своего короля, Сань Лан, – вкрадчиво произносит он, слыша, как Хуа Чэн едва ли не мурлычет от похвалы. – Пора наградить моего мальчика за труды и послушание. С этими словами он, без предупреждения, толкает Хуа Чэна вперед, и тот едва успевает опереться на руки, вмиг краснея пуще прежнего. В своем довольстве он уже успел забыть, какое испытание приготовил для него Се Лянь, и теперь осознание этого накрыло его с головой, стоило увидеть собственное покрасневшее от вожделения лицо так близко. Он знает, что ему велели не отводить взгляда от своего отражения, но не может не посмотреть на Се Ляня, что устраивается позади него, кладя руки на чужую задницу и слегка сжимая. В конце концов он замечает направленный на него взгляд и тихо хмыкает. — Не забывай смотреть на себя, Сань Лан. Ты должен видеть, как я трахаю тебя, – Се Лянь наклоняется к нему, касаясь губами обнаженного плеча и коротко целуя, и шепчет прямо на ухо, не отрывая взгляда от раскрасневшегося лица, ловя каждую эмоцию, когда произносит следующие слова. – Я хочу, чтобы ты смотрел на себя, когда будешь кончать. Ответом ему служит высокий стон, эхом отражающийся от стен, и Се Лянь выбирает этот момент, чтобы войти в Хуа Чэна, плавно скользя внутрь и прикусывая губу от узости и того, как его сжимают внутри. Стон Хуа Чэна выходит еще звонче, когда Се Лянь прижимается бедрами к его заднице, входя глубоко и замирая внутри. Но он стонет не только из-за этого, – собственное лицо, подернутые поволокой глаза, покрасневшие скулы и приоткрытый в удовольствии рот оказываются слишком смущающим зрелищем, но он стойко выдерживает его, подавляя желание отвести взгляд, за что его награждают нежными поглаживаниями по спине и легкими поцелуями, покрывающими плечи и шею. — Молодец, Сань Лан, ты хорошо справляешься. — Ваше Величество... – задушенно стонет Хуа Чэн, на мгновение забывая о правиле и переводя взгляд на своего короля, на что тот тут же неодобрительно цыкает, и Хуа Чэн испуганно замирает, понимая, что совершил ошибку. — Кажется, я поторопился с выводами. Мой Сань Лан все такой же непослушный. — Нет, Ваше Величество, я- Договорить ему не дает сильный толчок сзади, и Хуа Чэн удивленно охает, тут же переводя взгляд на собственное отражение, чтобы не разгневать своего короля. Се Лянь не церемонится с ним, тут же набирая быстрый темп, раз за разом входя так глубоко, как только возможно, и вытрахивая из Хуа Чэна всю наглость и непослушание. — Смотри внимательно, Сань Лан, – шепчет Се Лянь ему на ухо, наблюдая за эмоциями на чужом лице. – Я хочу, чтобы ты знал, как выглядишь, когда я трахаю тебя. Такой картиной стоит полюбоваться. Хуа Чэн бесстыдно стонет, прогибаясь в спине и подначивая Се Ляня быть жестче, грубее с ним, как он любит. Как любят они оба. Се Лянь усмехается, внимая просьбе своего любовника, и слегка меняет угол, сильнее вбиваясь в податливое тело. С губ Хуа Чэна срывается совсем непристойный звук, когда член внутри него начинает постоянно задевать простату, и он скулит, глядя на собственное отражение. В зеркале напротив не красивый, холеный юноша, не уверенный в себе и гордый Хуа Чэн, – там бесконечно смущенный и пошлый, развратный наложник, что вынужден наблюдать вожделение и похоть на собственном лице. А вызывающий макияж и приоткрытые в стоне губы только усиливают непристойность. Даже невинный рисунок лотоса никак не спасает ситуацию, скорее наоборот, подчеркивает, насколько низко пал Хуа Чэн, раз наслаждается подобным обращением. Черные волосы водопадом льются с его плеч, щекоча руки, а серебряные серьги пошло звенят при каждом толчке. Хуа Чэн прикусывает губу, чтобы сдержать смущающе высокий стон, когда Се Лянь начинает вбиваться сильнее, сжимая в ладонях его задницу и наклоняясь к напряженной спине, целуя ее и оставляя собственнические метки. Очень сложно постоянно смотреть в одну точку, когда боковым зрением всегда видишь то, что происходит за тобой, и Хуа Чэн пользуется тем, что Се Лянь сейчас увлечен зацеловыванием его спины, и чуть опускает голову, позволяя взгляду скользнуть по их положению, по собственным напряжённым рукам и дрожащим ногам, расставленным широко для чужого удобства. Взгляд цепляется за широкие серебряные браслеты, которые так и сковывают его лодыжки, потому что Се Лянь, кажется, был намерен оставить его в одних украшениях и с макияжем на лице, чтобы Хуа Чэн выглядел еще более распутно. Он высоко стонет от очередного толчка и собственных мыслей, когда вдруг сталкивается взглядом с чужими карими глазами, что пристально наблюдают за ним сквозь зеркало. Хуа Чэн виновато отводит взгляд, но поздно, ведь его оплошность уже заметили. — Сань Лан, оказывается, напрашивается на наказание, – бесстрастно произносит Се Лянь, прекращая движение и замирая глубоко внутри. Хуа Чэн пытается насадиться сильнее, но его останавливают, с силой удерживая за бедра. — Тц, совсем непослушный. Что же мне с тобой делать, м? – вопрос, ожидаемо остается без ответа, но Се Лянь его и не ждет. Он видит, как напряжен Хуа Чэн, чувствует, как он дрожит в его руках, и удовлетворенно улыбается. – Может, мне трахнуть тебя и не разрешать тебе кончить сегодня? Просто использовать твое тело, чтобы доставить себе удовольствие, а тебя оставить ни с чем? Хуа Чэн сдавленно стонет, почти скулит, не переставая смотреть на свое отражение, боясь еще больше разозлить своего короля. Он так редко слышит, как Се Лянь позволяет себе быть по-настоящему грубым с ним, пользоваться им, как сам того хочет, не обращая внимания на желания самого Хуа Чэна. И это все так сильно заводит, и, кажется, Се Лянь замечает это, видит отражение похоти и вожделения на чужом лице. — Нравится, когда я так обращаюсь с тобой, да? – на губах играет довольная ухмылка, когда Хуа Чэн быстро кивает. — Его Величество может пользоваться мной, как хочет, – почти шепотом произносит Хуа Чэн, потерявшись в удовольствии, и наградой за эти слова ему служит длинный стон его короля, что потерял дар речи от покорности своего наложника. — Ч-черт, ты... Се Лянь больше не может сдерживаться и резко подается назад, почти полностью выходя из желанного тела, и вбиваясь обратно, тут же наращивая темп и выбивая из Хуа Чэна совершенно непристойные звуки. Хуа Чэна, который только и может, что смотреть на себя, пока его король берет его сзади, и сдавленно стонать, выгибаясь навстречу и подмахивая чужим сильным движениям. Собственное отражение представляет собой совершенно порочную картину, но вместе с тем столь прекрасную, что тяжело оторвать взгляд. Чужая рука путается в черных волосах и чуть оттягивает, заставляя прогнуться в спине и податься назад, принимая сильные толчки, и задохнуться от постоянного стимулирования чувствительного места внутри. В уголках глаз скапливаются первые слезинки, что смазывают макияж, стекая по раскрасневшимся щекам. Хуа Чэн скулит, не отводя от себя взгляда, едва сдерживаясь, чтобы не кончить раньше времени. Он так напряжен, что одно правильное прикосновение подтолкнет его через край. И Се Лянь видит его состояние, наклоняясь к покрасневшему ушку и полностью ложась на чужую спину, замирая внутри. — Я хочу, чтобы ты видел себя, когда будешь кончать. Давай, сделай это для своего короля. Он возобновляет движения, желая довести своего любовника до края и посмотреть, как удовольствие окрасит его прекрасное личико. А Хуа Чэну не нужно ничего больше, кроме разрешения его господина, поэтому он перестает сдерживать себя, вздрагивая всем телом и кончая на ковер. С губ срывается высокий длинный стон, когда Хуа Чэн достигает разрядки, глядя на самого себя, на тот разврат, который он из себя представляет. Если Се Лянь действительно видит это каждый раз, как они занимаются сексом, неудивительно, что он так любит быть в верхней позиции, чтобы наблюдать за своим Сань Ланом. — Ты все еще должен смотреть, Сань Лан, – сквозь зубы проговаривает Се Лянь продолжая вбиваться в податливое тело, замечая, что Хуа Чэн опустил взгляд. Мужчина под ним сдавленно стонет, коротко кивая и поднимая голову, глядя, как его, уже уставшего и потерянного, продолжают трахать, использовать для получения удовольствия, и не может не краснеть еще сильнее. Хуа Чэн, кажется, никогда еще не был так смущен, как сейчас. Он стонет от стимуляции и прикусывает губу, когда Се Лянь над ним делает последние толчки и замирает, кончая внутрь. Он пытается отдышаться, бездумно выводя узоры на чужих подрагивающих бедрах и переводит взгляд на зеркало, едва не задыхаясь от увиденного. Хуа Чэн выглядит использованным и затраханным, и, ох, он ужасно смущен. Такой вид Се Лянь запомнит надолго. Он медленно выходит из него, улавливая тихий всхлип, когда по бедрам начинает течь смазка вперемешку со спермой, и чуть отстраняется, поглаживая Хуа Чэна по голове и перебирая спутанные пряди, и мужчина ластится к нему, прикрывая глаза и устало выдыхая. — Сань Лан хорошо справился, – мягко произносит Се Лянь, наклоняясь к нему и оставляя успокаивающие поцелуи на виске и щеках. — Ваше Величество были безжалостны ко мне. Се Лянь фыркает, увлекаясь и зацеловывая чужую шею. — Думаю, ты слегка поспешил с этим, мой милый Сань Лан. — Что?... Он выглядит таким потерянным и уставшим, что Се Лянь не может не умилиться этому, но он обязан довести дело до конца. — Ты забыл про своё наказание, солнце. Ты ведь ослушался меня, и не раз. Помнишь? Хуа Чэн сдавленно стонет, опуская голову. По правде говоря, он совсем забыл, что его еще будут наказывать за провинность. — Как....как Его Величество хочет наказать этого Сань Лана? — Мм, дай-ка подумать. Ты отвернулся три раза, так что я думаю... шести ударов будет достаточно. По два за каждый. Справишься? Шесть ударов – это вообще ничто, Хуа Чэн выдерживал и больше, но его никогда не пороли после секса. Во время или до него – да, но никогда после. И разморенное оргазмом тело Хуа Чэна протестует против этого наказания, но весь его протест выливается лишь в простой скулеж, что никак не останавливает Се Ляня. Если бы Хуа Чэн сказал, что действительно не может, Се Лянь бы не стал его мучить. Они давно установили границы, и даже Се Лянь, у которого есть право не обращать внимания на желание и удовольствие Хуа Чэна, всегда их придерживается. Если его Сань Лан откажется, он ничего не будет делать. И Хуа Чэн знает это, но не останавливает своего короля. Он ослушался его и должен понести наказание. Он справится, ведь он хороший мальчик. Поэтому он коротко кивает, зарабатывая любящую, нежную улыбку своего короля. — Умница, Сань Лан, – хвалит его Се Лянь, занимая своё место позади мужчины. – Но тебе все так же нужно смотреть. Если отведешь взгляд, придется добавить удары. Хуа Чэн стонет, снова кивая, и вскрикивает, когда на задницу с силой опускается чужая ладонь, оставляя красный след. Он вскидывает голову, заставляя себя смотреть, как его шлепают, обжигая кожу ударами, почти хнычет, понимая, что еще немного, и он снова возбудится, но уже от того, что его так унизительно приятно наказывают. Вскоре удары стихают, и Се Лянь нежно оглаживает поврежденную кожу, слегка дуя на нее и вызывая дрожь в чужом теле, а Хуа Чэн чувствует гордость от того, что не ослушался своего короля и не отвел взгляд. Се Лянь, кажется, такого же мнения, поэтому он привлекает Хуа Чэна к себе, позволяя ему, наконец, встать с четверенек, и успокаивающе обнимая и прижимая к себе, целуя спутанные волосы и заплаканное лицо. — Ты очень хорошо справился, Сань Лан, – мягко шепчет он, ловя чужую сытую улыбку. — Я рад, что угодил Его Величеству. — Не говори глупостей, Сань Лан, ты всегда мне угождаешь. Я даже не уверен, что может быть по-другому. Хуа Чэн фыркает, устало улыбаясь и ничего не отвечая. Они еще немного сидят на полу, держа друг друга в объятиях, но вскоре становится прохладно, и Се Лянь помогает Хуа Чэну лечь на кровать, а сам отходит ненадолго, почти сразу возвращаясь с влажным полотенцем и стирая с чужого лица макияж (или то, что от него осталось). Хуа Чэн прикрывает глаза, наслаждаясь тем, что его король ухаживает за ним, и чуть шипит, когда что-то холодное касается его колен. — Ты стер колени об ковер, Сань Лан, – объясняет Се Лянь, осторожно нанося мазь на повреждённую кожу. — Вы тоже. Се Лянь согласно хмыкает, бормоча что-то вроде «сначала ты», и обрабатывает свои ссадины только после того, как заканчивает с Хуа Чэном. Вскоре, когда с уходом покончено, они лежат на широкой кровати, все еще совершенно обнаженные и прикрытые лишь тонкой атласной простынью. Се Лянь нависает сверху, бездумно перебирая черные пряди и наклоняясь, чтобы запечатлеть целомудренный поцелуй на чужих искусанных губах. Хуа Чэн под ним тихо вздыхает, мягко улыбаясь и отвечая на поцелуй, кладя руку на загорелую спину и слегка поглаживая в расслабляющем жесте. — Ты устал сегодня? Я имею в виду, на приёме, – вдруг спрашивает Се Лянь, продолжая дорожку поцелуев по чужим щекам, на которых еще теплится нежный румянец. — Не очень, мой господин. — Все смотрели на тебя, Сань Лан, – как бы между делом произносит Се Лянь, и Хуа Чэн усмехается. — Мне нет дела до чужих взглядов, Ваше Величество. К тому же, потом они смотрели на танцовщиц, – он хитро улыбается, чуть щуря глаза, – а я достаточно вас отвлек, чтобы уже вы не смотрели на них. Се Лянь удивленно моргает, вдруг соединяя все точки у себя в голове и понимая, что Хуа Чэн намеренно дразнил его, чтобы Се Лянь не обращал внимания ни на что вокруг. Вот же хитрый лис. Се Лянь лишь поражённо ухмыляется, целуя Хуа Чэна в уголок губ. — Ты действительно так держишься за свое место. — Конечно. Я уже говорил вам, Ваше Величество, но я хочу быть у вас единственным, – возможно, немного нагло, но Се Лянь совершенно не против. Более того, ему нравится, что Хуа Чэн выражает свои желания открыто. — И ты не хочешь большего? — О большем я и просить не смею, Ваше Величество, – смиренно отвечает Хуа Чэн, мягко улыбаясь. – Да и не могу. Я ведь не женщина, чтобы надеяться на что-то большее. Се Лянь тихо хмыкает, понимая, о чем он. — А если бы ты был женщиной? – вдруг спрашивает он, сам на мгновение удивляясь подобному вопросу. О чем он вообще думает? Хуа Чэн несколько секунд смотрит на него в милом ступоре, но после снова улыбается, уже более озорно. — Если бы я был девушкой, то непременно сделал все, чтобы Его Величество выбрал меня единственной наложницей. Я бы стал для него верной спутницей и достойной королевой, чтобы он не пожалел о своем выборе. Се Лянь на мгновение замирает, не замечая, как задержал дыхание. В голосе Хуа Чэна слышна невероятная искренность и любовь, и он не ожидал услышать такое откровение на свой по глупости заданный вопрос. — А еще я бы убедил его распустить весь гарем, – добавляет Хуа Чэн, в момент разрушая романтическую атмосферу, и Се Лянь фыркает, не сдерживая рвущийся наружу смех. Хуа Чэн тихо хихикает с собственной шалости, заглядывая в карие глаза напротив, что смотрят на него с такой теплотой и любовью, которые он думал, что никогда не испытает. Он не ожидал, что Се Лянь влюбится в него, и более того, не ожидал, что полюбит сам. И от этого особенно больно. Конечно, он не будет препятствовать, когда Се Лянь найдет себе жену. Он прекрасно понимает, что всегда будет на втором месте после королевы, которая должна подарить наследника процветающей стране, и он не настолько глуп, чтобы пытаться как-то помешать этому браку, но не может игнорировать боль в груди, которая появляется каждый раз, как только он думает об этом. Кажется, переживания отразились на его лице, потому что Се Лянь мягко приподнимает его голову за подбородок, прося посмотреть на себя. — До моей свадьбы еще далеко, Сань Лан, не стоит переживать об этом сейчас. Хуа Чэн поджимает губы, виновато глядя в ответ. Он не должен обременять Се Ляня своими тревогами, просто не имеет права. Кто он вообще такой? Как он вообще может возмущаться тому, что Его Величество когда-то женится. Будь он девушкой, он бы еще мог злиться, что Се Лянь выбрал не его, но в том-то и дело, что он мужчина, и такого права у него нет. — Не обращайте внимания, Ваше Величество. Это лишь глупые мысли этого Сань Лана, не воспринимайте их всерьез. — Разве я могу беспечно относиться к тому, что тревожит моего милого Сань Лана? – хмурится Се Лянь и тихо вздыхает, когда встречается со взглядом, полным непонимания. – Ты же знаешь, что мне всегда важны твои мысли и чувства. — Но... — Никаких «но», Сань Лан, – обрывает его Се Лянь, глядя сверху вниз на растерянное лицо своего наложника. – Ты тоже человек, и ты имеешь право испытывать чувства. Гнев, недовольство, обиду, что угодно. Разве я могу запретить тебе это? К тому же, вся эта ситуация касается и тебя тоже, в той или иной степени. Поэтому конечно мне важно твое отношение и твои чувства. Ты всегда для меня важен, Сань Лан. Се Лянь с нежностью смотрит на Хуа Чэна, что выглядит таким изумленным и потерянным одновременно, будто не ожидал, что Се Лянь проявит к нему такую благосклонность. Ну что за человек такой? За четыре года уже ведь должен был понять, что дорог Се Ляню, но все еще смотрит с таким удивлением, как будто Се Лянь оказал такую милость совершенно незнакомому человеку. — Ваше Величество, вы...вы слишком добры к этому Сань Лану, но я ценю это, – в конце концов отвечает Хуа Чэн, и его глаза горят праведным огнем. – Я клянусь, что не подведу доверие Вашего Величества. Он выглядит таким уверенным в себе, что Се Лянь не может не улыбнуться, наклоняясь, чтобы мягко поцеловать своего любимого Сань Лана, что тут же с готовностью отвечает, как всегда отдавая свою судьбу в руки Се Ляня и принимая любое решение, которое он сделает. И даже несмотря на близость женитьбы, Се Лянь понимает, что его чувства к Хуа Чэну ни за что не изменятся. — Я знаю, мой любимый Сань Лан.