Прожжённое время.

Бах!.. Этот высокий, режущий слух звук от выстрела, раздавшийся эхом в огромном полом ангаре, что отталкиваясь от стен застрял в его бетонных углах, по сей день шумит в голове Ризу. И этот звон ей никогда не заглушить. Он прямое напоминание того, что ждёт оступившегося человека в их испорченном мире. Каким бывает цена совершённой ошибки, живи ты среди тех, кто во имя своего спокойствия и безопасности привыкли поглощать жизни других. Бах!.. Этот одиночный выстрел, мозг Ризу упорно уравнивает с угрозами Кисаки. Кровавую лужу вокруг головы Наоми — с бездыханным телом Чифую, запачканный рисунок зелёных листьев на белом платье — с мужской рубашкой, а женское лицо всаженной в лоб пулей — с его лицом. Она не знает, был ли Чифую тем самым доносчиком полиции, но он точно не отказался от мысли отомстить Кисаки за смерть Баджи. Этих, глубоко вросших в голову мыслей из Мацуно никакими клещами не вырвать. Подтверждение тому, брошенные им на свадьбе слова о компромате на Тетту. А у того чутьё острое. Его всегда выделяло умение замечать детали, интуитивно выявлять предателей и он никогда не разбрасывался угрозами безосновательно. Его враждебность — это предвестник скорых бед. Ризу поднимает голову с колен, поджимая те ближе к груди и обеспокоенно качается сидя на кровати. Она не может потерять и Мацуно, но понятия не имеет как ей быть. Надеется дождаться Майки и поговорить с ним, а тем временем голову атакуют один за другим, как остервенелая стая ворон, отрывки минувших разговоров, словно пытаются достучаться и собрать в её разуме логическую цепь происходящего: «В Тосве оптимизация. Многих проверяют». «Мацуно пропал. Мы думаем это приказ Майки...».

«Помнишь свои слова?.. Обещание, помнишь его?..».

«Майки начал чистку старых свастонов».

«Если я узнаю, что ты меня предала... Я тебя убью».

Слова накладываются один к одному, как карты в колоду. Уставившись в одну точку на стене, Ризу замирает в неподвижном положении. — Обещание, помнишь его? Её пальцы немеют, а тело бросает то в жар, то в холод. От одного леденящего его голоса, воспроизведённого мысленно, Ризу кажется проваливается сквозь кровать и переносится в тот дождливый вечер в штаб-квартиру Свастики, прямо в переговорную. Это всё не может быть правдой. Просто не может. Майки тот ещё подонок, но поверить в то, что он спустил собак на своих когда-то близких друзей, Ризу попросту не может. — Как съездила? — снова его голос. Ризу поднимает взгляд в сторону двери и встречает застывшего в дверном косяке Майки. Не померещился. Взор проясняется и она видит, что от его приподнятого настроения в котором он пребывал утром, не осталось и следа. Он смотрит на неё внимательно и не говоря больше ни слова ждёт ответ. — Всё хорошо. — ответ выходит тихим. Ладони странно дрожат и она прячет их под одеяло, будто её есть за что подловить. Он смотрит на неё ещё какое-то время, а потом собирается уйти. Ризу уверена, он хочет остаться один. Откинуться на кресло в их гостиной и долго думать о своём, и в других обстоятельствах она бы приняла его решение, но не сейчас когда ей так нужны ответы. Она прислушивается к себе и смелеет. — Что вы тогда обсуждали с Кисаки? Почему ты тогда спросил помню ли я данное тебе обещание? — не успев мыском ботинка коснуться основания под собой, он задерживает поступь. — Какой приказ ты ему отдал, Майки? — Хочешь знать? — не шевелясь, искоса бросает блондин. — Да. Хочу. Это из-за Кисаки у тебя такое настроение? — ложная надежда которую Майки тут же отбирает, одаривая её обступающей со всех сторон коварной тишиной, неутешительно быстро отказываясь от мысли ответить. Не моргая, он хмыкает на настойчивость её расспросов и отлипает резиновую подошву от паркетного пола. — Скажи мне что ты непричастен к исчезновению Такаши?! — Ризу опирается о матрас и приподнимая голову говорит в догонку, лишь бы не дать ему уйти. Упоминание Мицуи заставляет его остановиться. Лицо Манджиро становится беспристрастным, а глаза из чёрных делаются серыми, мрачными. Он разворачивается, впиваясь взглядом в карие глаза напротив — с той же фиксацией и обжигает молчанием. Красноречивым молчанием. — Нет, нет, нет...Майки, нет. Он смотрит, а время тянется, как расплавленные нити моцареллы. Только вместо приятного молочного вкуса, с каждой секундой ожидания, на языке Ризу растягивается горечь подгоревшего молока. А кто сталкивался с таким, знает, что привкус горелого белка никакие сахар и уксус не уберут. — Это тебя беспокоит? — она знает этот тон. Этот холодный бездушный голос, что звучит для неё слишком понятно. — Ты не ответил. — Дела тебя не касаются. Ризу хочет зажать уши, не слышать этого. Для неё его слова сродне признанию — признанию самому страшному. Всеми фибрами она надеялась, что он опровергнет её догадки. Понял бы он сейчас, что своими словами разрушает её. Царапает её мягкотелое сердце самой тупой отмычкой. Оставляет опустошённую, с убийственным разочарованием. Мимика Ризу оживает, боль пронизывает низ живота заставляя сжаться. Конечно это он...

***

Она просыпается глубокой ночью от сильной тянущей боли. Разлепляя через силу глаза, удостоверяется, что вторая сторона кровати пуста и опираясь рукой о прикроватную тумбу, удерживая вторую на ноющем месте, приподнимается с постели. Небольшими шажочками идёт по направлению к гостиной, ступая босыми ногами по гладкому паркету, оставляя влажные от обильного потоотделения следы. Схваткообразная боль пронзает область живота и она скрючивается, цепкой хваткой сминая прилипшую частично к коже сырую сорочку. — Ма... — слабый свет рассеивается от включенного торшера по углам большой гостиной. Ризу зовёт Майки, но из осипшего из-за слабости горла выходит только хриплый звук. Она преодолевает ступени двухуровневого пола, которые из-за боли кажутся ей непреодолимой преградой и прислоняется к дверному косяку. Майки стоит у окна и стеклянным взглядом смотрит на город. Всё еще не спит. Ризу отталкивается от проёма и уже заметно шатаясь, ослабевающими ногами встаёт в самой её середине. — Маа... — Сейчас приду. Ложитесь. — за своими мыслями он не придаёт обрывкам её тихих слов должного внимания. — Манджиро больно. — произнесённое из последних сил слово, едва не пробивает землю под Майки. Бьёт мощным разрядом эпинефрина в сердце — больно кольнув, сужая сосуды, вздымая все светлые волоски на его бледной коже. Он оборачивается впервые боясь и на долю секунды — его просто парализовывает. Кажется перед ним оживший труп. И лучше бы так. Лучше бы ему мерещились убитые им люди, но только не она: Сгорбленная от боли, прижавшая руку к животу, с кровавыми подтёками, что медленно и жутко растекаются по внутренней стороне её бёдер. Что с каждой каплей падающей меж её ногами, диким набатом отдают в его виски в этой тихой комнате. — Манджиро... — и он бросается к ней. В порыве волнения задевая абажур, сносит его плечом и торшер падает отключаясь полностью, а потом начиная мерцать. Она успевает приподняться на носочки и поддаться вперёд, падая в его крепкие руки, а он подхватывает подкосившееся тело мягко приземляя её, с ужасом оседая на полу. Хлипкие руки обвивают его шею, запястья неприятно облепляет пропитанная потом ткань её одежды. Кожа её горит, шея блестит от выступившей на ней испарины, как и лицо — бледное, как и щёки — напротив опасно горящие пунцом. В полном потрясении, Майки пялиться на свои непослушно трясущиеся пальцы и жуткое, ярко-алое пятно, расплывающееся на налипшей к её паху белой сорочке, как никогда пугаясь от вида крови на них, не слыша тихие оклики своего имени. До тех пор, пока не раздаётся не менее ужасающий надрывной вопль, разверзшийся прямо на его руках. — А-а-а-а!! Что это?! Майки, что это?!..Майк-и-и-и!!! — она приходит в себя, захлёбываясь в собственной агонии, истерично отбиваясь что есть сил, заставляя его — этими самыми, вымазанными в крови пальцами, прижать её крепко к себе и уткнуть в грудь. — Глава?!! — обеспокоенный охранник влетает распахивая двери. Мечется встревоженными глазами по хоромам, держа перед собой заряженный ствол и уже было ожидает всадить в неприятеля — немыслимым образом проникшего в логово главы всю обойму, да теряется от увиденного. На полу сидит его глава. Задрав шею к верху, уворачивается от женских ногтей, что хаотично расцарапывают неприкрытую одеждой кожу, в попытках безуспешно вырваться из его хватки. Они сидят в крови. Босые ноги скользят по гладкому полу, то и дело марая ступни в излившейся из её чрева жидкости и не могут найти опору, зацепиться чтобы выскользнуть. — Не смотри. — голос Майки звучит безэмоционально и разбито одновременно. Он душит в себе давно забытые чувства потери и боли, иначе они переродятся в нечто безумное и неконтролируемое. В несдерживаемое желание превратить суровую физиономию охранника в сплошной кровавый фарш, выдавить его глаза из глазниц, за то что смотрит на неё, за то, что пусть и невольно, но стал свидетелем её страданий, его бессилия и их общей потери. А потом, убивать каждого, кто встретиться на пути. — Найди одеяло. — кивком указывая за плечо в темноту, Майки прижимает брыкающуюся Ризу сильнее. Подобравшись диктаторским тоном главы, спешно убирая ствол в кобуру, мужчина исполняет его волю и пройдя в спальню, возвращается оттуда уже с пледом в руке. Ризу притихает. В какой-то момент её истерический припадок доходит до своего предела, после чего, у неё не остаётся ни сил, ни слёз. — Пригнать машину. — у Майки сжимается челюсть пуская игру желвак, когда окутывая её пледом, он видит её расплывающиеся глаза. — Манджиро... — Я с тобой. — он убирает прилипшие от взмокшей кожи пряди с её лица и лба, и удобнее подкинув её, на руках выносит из апартамент. — Машину к выходу, поднимайте парней! — по рации передаёт за спиной охранник. Майки не осознаёт, как он передаёт её бригаде медиков. Как её укладывают, а она в полубессознательном состоянии до последнего не отпускает его руку, когда каталку погружают в борт реанимобиля принудительно расцепляя их пальцы. Как изнутри перед ним закрываются двери неотложки, а он так и стоит с потерянным взглядом, опустошённо теряя её серое лицо из виду. Оглушённый своим же шумом в ушах, не слышит отдаляющийся вой сирен, пока наконец, не теряется свет лениво вращающейся мигалки. — Вызови братьев и найди мне Кисаки. — через долгую минуту леденящим голосом произносит Сано. — Есть!

***

— Потерпи милая. Какой у неё срок?! — Тринадцать недель. Картинка перед глазами то расплывается, то снова возвращает чёткость. Ризу тяжело жмурится от ослепительно-яркого света и отводит взгляд. Сознание спутано и окутано туманом. Как она оказалась в служебной машине она практически не помнит. Она чувствует чужие пальцы на свое руке, слышит ускользающие женские голоса и обрывки фраз. Ей на палец одевают колпачок и подключают к реанимационному монитору. — Давление шестьдесят на тридцать. Начать инфузию? — Нет, допамин внутривенно и ставь коллоиды. — кто-то пальпирует её запястье, а после вводит иглу в вену и шприцевой дозатор начинает подавать в организм лекарственный раствор. — Госпожа Сано? — её хлопают по лицу, пытаются удержать в реальности, в то время как веки с каждой минутой становятся тяжелее, а сознание стремится провалиться в темноту. — Милая, смотри на меня, смотри на меня... — всё дальше отдаляется женский голос.

***

Расслабленно растянувшись за столиком, с блаженной улыбкой на лице, Ран наслаждается видом прожжённой опытом юной девицы, растёкшейся на коленях Риндо и с привычным ему флегматичным равнодушием, прикидывает, кому он этой ночью присунет первым. Ей или же той, что не менее соблазнительно лнёт к плечу брата слева? Жадно тянет на себя часть его внимания, склоняя того пакостно улыбаться, выслушивая в ушко её непотребности. Ран любит наблюдать и морить своё вожделение. Но пристальный взгляд фиолетовых глаз с привлекательной распутницы, обращается на столик с вибрирующим телефоном. Он подтягивается и отвечает на звонок, не моргая вперившись глазами в отражение неонового света на стеклянной поверхности и по мере информированности, плечи его плавно вытягиваются. Углубленность Рана выстреливает как натянутая пружина, заставляя младшего напротив напрячься и скинуть с себя девицу. Телефонный звонок сбрасывается сам и Риндо знает брата слишком хорошо, чтобы понять: что-то не так. Аристократичные черты старшего ожестачаются, а под глазами младшего закладывается серьёзная тень. Новость которую Ран получает — обухом бьёт по голове, на минуту замедляя мыслительный процесс в его организме. Он вдумчиво встаёт с места, а обеспокоенный Риндо, безразлично ведёт плечом откидывая девичьи руки со своих плеч. Ран натягивает поверх антрацитово-серой водолазки протянутое управляющей чёрное пальто и даже не стараясь перекричать клубную музыку, прежде чем сорваться произносит: — Ризу.

***

— У нас неполный, самопроизвольный. Плод мёртв. Ставьте окситоцин. В операционной суматоха. Пахнет металлом и смертью. Ассистентка хирурга регулирует кататер, медсестра протирает инструменты, анестезист готовит оборудование. Заведующая с ужасом смотрит на залитую кровью пациентку, понимая кого придётся оперировать. И одна Ризу лежит и уже ничего не чувствует: ни холода, ни тепла, ни боли. — Погружаем. — расплывчато видит силуэт над головой. К лицу прикладывают маску и глубоко вдыхая пары, находясь где-то между реальностью и сном, последнее что она видит — это двоящийся свет, медленно заслоняющийся лицом брюнета, чьи чёрные, как сажа волосы, щекочат её мертвенные щёки: ~ Баджи...

***

Устало протирая виски от прерванного сна, Кисаки идёт по ожившему корриду высотки, рассекая собравшееся столпотворение на этаже апартамент Сано и приблизившись к распахнутому порогу, моментально застывает тут же подбираясь. В свете коридора проникающего в неосвещённую гостиную, с мерцающим в противоположном углу комнаты опрокинутым торшером, размазанная по полу лужа крови и подсохшие пятна ведущие в супружескую спальню. Кисаки напряжённо поправляет галстук и широким шагом переступая кровавую грязь, следует по их пятам. — Все собрались. Ожидают внизу. — у окна, в кресле развёрнутом в сторону кровати, в густой темноте, взгляд цепляет силуэт Майки. В полном молчании, ненормально для здорового человека, его взгляд не сводит глаз с ясно проглядывающегося в темноте пятна на поверхности простыни.

***

Взорвав тишину затяжной трелью звонка, группа людей шумно вламывается посреди ночи, быстро ориентируясь в чужом доме. Ударами разнеся двери, принимается обыскивать комнату за комнатой. Немолодая супружеская пара наспех поднимается с постели, слыша крики и перемажаемые добрым матерком громкие мужские голоса. Веля супруге запереть за собой дверь, глава семейства выходит в гостиную и видит в центре комнаты двух своих сыновей, в окружении одинаковых как на подбор костюмах вооружённых мужчин. — Вы что себе позволяете? — не соображающий от испытуемого стресса глава дома пытается что-то возразить. Ему не отвечают, смотрят за его спину. Периферийным зрением он замечает неожиданно матерелезовавшиеся, быстро приближающиеся шаги, но некто разворачивает его быстрее чем он сам. В жалких сантиметрах от его лица, предстают холодные фиалковые глаза Рана. Он не знаком с ним, но быстро знакомится с летящими в своё изломанное морщинами лицо его размашистыми в гневе ударами. Не сразу чувствует боль — скула немеет от коротких и молниеносных выпадов. И лишь когда в челюсть входит крепкие костяшки пальцев, он пошатывается рефлекторно хватаясь за дорогое пальто истязателя. В ушах шумит, кровь хлещет из сломанного носа, дети просят остановится. — Найдите старуху. — оценивая сквозь прищур нанесённый братом ущерб, велит Риндо и кликает брата. — Ран, хватит. А Ран и не слышит. Зол настолько, что не побрезговал испачкать свои ручонки в чужих выделениях. Бьёт наотмашь, со всей ненавистью. Ещё пару ударов и перед ногами будет валятся труп. Испоганет своей киселью деревянный пол и не дай бог заденет его туфли. — Ран! — осаждает брата Рин. И Ран с трудом — прислушивается. Брезгливо отталкивает от себя мужчину и пятится назад пропуская младшего. Риндо хватает того за шиворот пижамы и прямо в тапочках, быстро выталкивает за порог. Тем временем, короткостриженный подельник, ударом с ноги сносит единственную запертую дверь в доме и находит перепуганную женщину. — Приглашение? — надламывая бровь, угрожающе указывает стволом оружия на свободный проход, советуя поспешить за остальными. Взгляд мужчины взволнованно ищет помощи на улицах ночного города и никого не находит. Тишина, ни души. А перед домом припаркованный чёрный автомобиль с тонированными пассажирскими окнами. За рулём проглядывается водитель, возможно и на заднем сидении кто-то сидит. Мужчина оборачивается назад, на что ему влепляют крепкий подзатыльник. Воздух рассекает взвизг тормозов, фонарь выхватывает глянцевые бока чёрного внедорожника. Угрожая пушками их запихивают в салон.

Порт Иокогама.

На коленях стоять больно, неприятно и унизительно. А ещё невыносимо тяжело. И в двойне тяжелее, когда тебе за пятьдесят и тебе в спину дует неспокойный морской бриз, раскачивая твоё тело и принося пронизывающую боль от мелких впивающихся в кожу камней и саднящего бетона. И в такой позе, под пристальным взором Хайтани, он с женой и с сыновьями стоит уже двадцать минут. Терпит стискивая зубы, молясь про себя — лишь бы дети не сдались и не шелохнулись. Иначе по правилам игры — их обоих пристрелят. Хайтани не хотели играть. Им не до забав и острых шуток. Нет, не сегодня когда ударили по их уязвимому месту. Ударили по семье. Ударили по Ризу. Но за её страдания братьям хочется отыграться по полному. Вдоволь утешить слух истошными воплями за причинённый ей вред и принесённую им боль. И если Риндо мог потерпеть, то сдержанный Ран сорвался с цепи окончательно. У Риндо не было выбора. Старший Хайтани начинал пугать. Брат буквально озверел получив известия о сестре и жаждал крови здесь и сейчас, чем норовил угодить в лапы самого Майки, ведь приказ был брать доктора живьём. Вот и пришлось пойти на поводу и остудить его раскалившиеся нервы таким вот изощрённым способом. Но Риндо не мог отрицать — он игрок по жизни и ему льстят сопли его жертв. С берега бьёт запах застоявшейся морской воды, водорослей — налипших на металлические борта кораблей и студящий, немного успокаивающий ночной ветер. Стоит только Риндо посмотреть на часы, как за ними — волоча за волосы отбивающуюся девушку по голому бетону, в свете портовых прожекторов, появляется невозмутимая фигура Майки. — Простите нас за опоздание. Я не успел как следует подготовится к вечеринке. Дорога из Мито задержала вашу дочь. — с этими слова он швыряет худощавую девушку к её семье и садится перед мужчиной на корточки. И её достали. — Доктор Тамура, а ты точно доктор? — Г-Господин С-сано.. — всё его семейство содрогается от страха, мать обнимает сыновей, дочь рыдает, а мужчина вдавив голову в плечи судорожно подбирает слова, догадываясь о причине налёта на его семью. — Не отвечай. — не даёт оправдаться Сано. — Смотрю братья тебя потрепали. — склонив голову на бок, вглядываясь в разбитый нос и в оттёкшую от ударов Рана физиономию, хмыкая братьям заключает Майки. Их можно понять. — Знаешь чья это кровь? — демонстрирует, худыми пальцами оттягивая от торса вымазанную её кровью высохшую футболку. — Я же предупреждал тебя. — фиксирует голову мужчины за волосы, — Решил отнять у меня самое дорогое, чучело? — и наносит чётко выверенный удар размозжив переносицу, кровью заливая левый глаз и щёку. Второй раз за ночь пачкая руку в чужой крови. Но та принесла боль, а эта растекающуюся по его костяшкам удовлетворяющую кару. — Отец! — вскрикивает девушка. — Прекратите, не бейте его! — Тсс, не мешай. — шикает Риндо поднимая ствол, перенаправляя его с девушки на женщину. — Ёрзнешь ещё раз и я выпущу мозги твоей матушки на твоё лицо. Майки продолжает наносить побои. — Помнишь? За моей госпожой ты должен был следить лучше родной дочери. Всей твоей вшивой семьи не хватит расплатиться за её слёзы, гнида. — его чёрные глаза превращаются в озлобленные щелки, а ветер всё уносит зацветающий в воздухе запах металлической крови, провоцируя на ещё большее насилие. — Простите господин... — с трудом выдавливая из себя каждое слово кровью харкает мужчина. — Отпустите их. Отпустите жену и детей. Но Майки недостаточно. Эта малая плата не покроет и одной пророненной Ризу слезы. — Ответь почему она сейчас страдает, а у тебя до сих пор все кости на месте? — Майки выкручивает левую руку доктора в неестественном положении и с приятным для слуха хрустком ломает ему руку. По порту Иокогамы разносится дичайший вопль. — Прошу, остановитесь! — содранными в кровь коленями от мучительной пытки, что устроили им Хайтани, женщина умасливающим голосом упрашивает Майки и поджимается к супругу. — Тадао?... Остановитесь, вы же убьёте его! Майки встаёт и обойдя близнецов, проводит рукой по пыльным волосам их старшей дочери. Та — смелая, глупая, плачет, но вырывает голову и плюёт ему в ноги. — Отпущу. Всех вас отпущу на тот свет. — приводя в ужас монотонно отвечает блондин. — Ран. — приказывает кратко. И Ран стреляет. Глядя с презренным высокомерием выпускает две пули. Он смотрел неотрывно, подпитывался симфонией жестокости, боли от занесённых кулаков Майки о чужую плоть и делая выбор Сано не прогадал. Это не только его возмездие. Над серым асфальтом поднимаются женские крики, кровь окропляет сидевшую рядом с ними сестру, а перед лицом Майки всё ещё стоит лицо Ризу, такое бледное, почти неживое. Мужчина не в силах встать, держит сломанную конечность оседая на земле. Женщина кидается к убиенным детям, а девушка в ярости бросается на Майки. Но её откидывает подоспевший сторонний верзила. — Вы нелюди! Чтоб вы сдохли конченные ублюдки! Горите в аду! Раздаётся новый предупредительный выстрел уже от Риндо: — Не прыгай на Майки, манда. — Отдам её им. Как думаешь, может это поднимет им настроение? Как думаешь, а?! — равнодушно задаётся Сано бравируя попытку нападения и встаёт между Хайтани и измученными людьми. — Девка поднимет вам настроение, ублюдки? А Хайтани молчат. Ждут своей очереди. — Смотри, твоя дочь даже в качестве шлюхи не подходит. — в последний раз он подходит к ели живому, истекающему кровью доктору и заезжает ботинком по разбитому в месиво лицу. — Вымесок. — Боже! Боже! За что?! Что мы вам сделали?! — мужчина отключается, а женщина вся в слезах убивается над его телом. — Старухе вспороть брюхо. — наспех приказывает Майки устало потирая окровавленные пятерни — требует символичную плату. — Девку отдайте парням. Пустите по кругу, переломайте все кости, продайте — мне всё равно. Этот придёт в себя — кончайте последним, пусть всё увидит своими глазами. Тела оставьте в порту. — слова больше не имеют смысла, ему надоело. Он просто передаёт их на растерзание братьям и с пустым выражением покидает порт.