Сборник драбблов: "Ты подобен разрушению"

“У меня было всего одно правило — не приближаться к ней”

Развалившись на одном из шезлонгов у бассейна, я поднес к носу бутылку Вистле Пиг, стоимостью чуть больше тысячи долларов. У этого напитка был довольно необычный аромат, сочетающий в себе клен, корицу и жареный зефир. Это был один из моих беспроигрышных выборов, несмотря на высокую крепость и использование ржи при его приготовлении, на вкус виски не был жестким и терпким, скорее сладковато-мягким, дразнящим вкусовые рецепторы. Сделав глоток, я позволил жидкости заполнить собой полость, впадая в некую стадию эйфории, от идеального выдержанных пропорций сочетания оттенков табака, имбиря, специй для выпечки и особого ингредиента — белковых ноток японского умами. Я любил изысканные вещи. Много изысканных вещей. Они дарили мне ощущения полноценности и глубинного ликования. Я мог позволить себе все, что мне заблагорассудится, имея на своем счету настолько неприличную сумму средств, что мог бы купить себе город на сдачу. У меня было все: деньги, известность, признание… “О Боже, это же Оскар Уайльд! Расскажите, о вашем фонде в поддержку морских котиков, борющихся с кариесом? Почему вы решили выделить деньги именно для них?”, “Мистер Уайльд, что побудило вас отстроить стадион? Детишки теперь так счастливы!”, “Невероятный Оскар Уайльд — именно так выглядят супергерои в жизни! Сегодня он открывает реабилитационный центр для пациентов с тяжелыми хроническими заболеваниями. Еще вчера мы говорили о том, что мистер Уайльд вложил огромную сумму денег на строительно нескольких детских домов, а сегодня восхищаемся тем, как он перерезает красную ленту!” Черт, у меня было все, даже сраный Бентли в индивидуальной комплектации и уникальной расцветке. Фактически вылепленный под мои вкусы. Все, кроме чертовой девки, смотрящей на меня снисходительно, словно это не мой отец трахнул ее мать и не он же приволок ее в наш дом, когда та скоропостижно скончалась. Алиша Стоун, Уайльд — после удочерения. Она была такой неправильной, неуместной. Человек черной кости. Плебейка, прибывшая на все готовенькое, позорящая нашу кровь, фамилию. Очерняющая семейный герб. О, как же я был зол, когда ее увидел. Всю такую сопливую, слизистую, бесцветную. Она смотрелась отвратительно на фоне старинных фресок, украшающих собою холл. Словно таракан на тарелке с желанным завтраком. Запуганная до смерти, она жалась к мраморной лестнице, украшенной чистым золотом, пока отец пытался передать ее на попечительство гувернантки, нанятой лично для нее. Я смотрел на нее не мигая, оставаясь в стороне. Кажется, тогда мне было около двадцати одного, а ей всего шестнадцать. Это была вторая наша встреча. Впервые я увидел ее, когда ей было одиннадцать и мы с отцом убили целый день на то, чтобы пристроить ее в какой-то немыслимо элитный интернат, а я все никак не мог понять кто это и почему мы с ней возимся, пока все карты не вскрылись, тем же вечером, за семейным ужином. Какой же восхитительный был скандал. Тогда я впервые услышал, каким богатым лексиконом неблагоприятных выражений владеет моя мать. Со временем все как-то замялось. Я даже забыл о девке, пока она снова не явилась на пороге нашего дома. “Оскар, будь благоразумен. Не пугай Алишу, Не устраивай разврат в нашем доме, пока нас не будет”, “Оскар, милый, ты не мог бы взять Алишу с собой? Ей пора показаться в обществе.”, “Оскар, ты отвезешь Алишу к нашему юристу, необходимо, чтобы она подписала счета?” и еще тысяча таких “Оскар”. Она бродила по дому, словно привидение. Ее длинные темные волосы везде попадались мне на глаза, словно она специально их разбрасывала, вызывая неподдельное отвращение. Ее кости, обтянутые бледной кожей резали мой взгляд, концентрирующийся в районе ее ключицы, стекающий ниже, отмечая кромешное игнорирование детали белья. Я сразу понял кто она, и кем она вырастет, как только научится удачно раздвигать ноги. В мою голову настойчиво лезли мысли о том, что она уже пыхтит под моим отцом и тогда я начинал испытывать ни с чем не сравнимое отвращение. Что-то жуткое, пожирало меня изнутри, вынуждая злиться и закипать от ярости. Я всем сердцем ее ненавидел. Ненавидел за то, что был обязан ее принять. Был обязан смотреть на нее. Терпеть в своем доме. Представлять ее своим друзьям. Мило улыбаться, следуя негласным правилам бомонда. Мы ведь Уайльды, с весом нашей фамилии не допустимы скандалы. А она росла, менялась, заставляла смотреть мужчин в свою сторону. Вся такая невинная, скромная, тихая, тошнотворная, лицемерная сука. Я видел ее насквозь. И сейчас я ее тоже видел, как она купается в полупрозрачном белье, не особо что-то оставляющем для фантазии, от бренда “Бардель”, стоимостью от ста сорока долларов за гребанные стринги. Несомненно, купленное на деньги моей семьи. Крепкий алкоголь приятно обжег горло и мой взгляд сосредоточился на том, как она поправляет бюстгальтер, осторожно покидая бассейн. Ее кожа незамедлительно покрывается мурашками. Я вижу, как проступают позвонки на ее спине, пока она наклоняется, предоставляя мне отменный вид на свою худощавую задницу, с явной лишней деталью. Каким бы дорогим и утонченным не было бы белье — ее оно портило. Ее в принципе все портило, кроме кляпа и веревок на ее теле. Да, несомненно, мне бы понравилось это зрелище, когда она наконец-то признала бы, кто она есть на самом деле. Длинные тонкие пальцы тянут на себя темную материю и я делаю несколько сокрушительных глотков подряд. Блядская футболка Моргана. Кто бы сомневался. Им ведь перетрахано пол города. Ты должна была отметиться в его постели, ведь так? Как же ты на него смотрела…с гребанным чувством обожания. Неужели он так хорош, Алиша, что даже сейчас, несмотря на инвалидное кресло, ты готова глубоко у него заглатывать? Хрустнув шейными позвонками, я брезгливо дернул плечом, словно отгоняя от себя эти отвратные мысли. Мне совсем не хотелось представлять ее распахнутую, влажную, горячую, готовую принять в себе каждый сантиметр вздыбленного, покрытого венами члена, в нетерпении кусающую губы, будто она изнывает от желания и просит, так по-блядски просит…и течет…шлюха. Сжимая кулаки до белеющих костяшек, я вновь влил в себя еще больше жгучей жидкости. Ее угловатое лицо, с пухлыми губами, имеющими лишь одно предназначение — вызывало у меня рвотный рефлекс. Длинные, стройные ноги, тонкая талия, аккуратная грудь и гребаные выступающие ключицы, она была создана для того, чтобы ее трахали. Много, часто, жестко, пока она не стала бы умолять остановиться, ощущая дробящую ее пульсацию в каждой своей дырке. У меня сводит челюсть и я шумно выдыхаю сквозь зубы. В херовых брюках становится тесно и мне приходится поправлять член рукой, сокрушаясь от зовущих, скверных желаний и поражающему меня открытию. Нет, я просто пьян. Я не могу хотеть эту лживую, плебейскую суку. Зачем мне ее хотеть? Растоптать, сломать и уничтожить. Отправить туда, откуда она вылезла. Выебать. Да, блять! Заливаю в себя как можно больше, недоверчиво косясь в сторону бутылки. Желания становятся еще более отчетливыми и я едва могу сдержать глухой рык, наблюдая как футболка на ее заднице набирается влагой и липнет к ее телу. Она другая. Больше не забитая и не сломленная. Больше не плачет. Позволяет себе смотреть прямо на меня, снисходительно кривит губы. Бойкая стала, смеет огрызаться, но я научу тебя манерам. Научу подчиняться. Выбью из тебя всю дурь. Разрушу. Алиша удаляется, направляясь в сторону летней кухни, углубленной в дом, и скрытой со стороны бассейна. Чувствую, как предвкушающий кровь оскал режет мое лицо. Поднимаюсь на ноги и иду за ней. Глупая, глупая Стоун, сама загоняет себя в ловушку. Внутри меня котел, разъедающий тело зуд, неподдающаяся контролю жажда, похоть и тонна хуевого раздражения. Пожираю девку глазами, пока она умело раскачивает бедрами, не замечая ничего и никого вокруг себя. Самонадеянная шлюха. Сколько в тебе их было? Я хочу знать имя каждого. Каждого, кто был в твоем порочном теле. Каждого, кто сжимал твое горло, всаживаясь в тебя, пропитываясь фальшью твоих стонов. Сука довольная своей жизнью за чужой счет. Но ничего, я уже знаю, как буду сбивать с тебя спесь. Обещаю, тебе не понравится. В выложенной камнем и деревом комнате царит полумрак. Я прислоняюсь к косяку, наблюдая, как Алиша осматривается и точно подходит к тумбе, где стоят бокалы. Была здесь. Вижу, что была. Злюсь и ударяю бутылку об стол, отчего закаленное стекло звякает, неприятно режет слух, а я делаю несколько шагов в ее сторону, отрезая путь к отступлению. Скалюсь многообещающе, отмечая, как в ее глазах проскакивают нотки беспокойства, но она тут же их прячет, изображая напускное спокойствие, горделиво вздергивает носик. — Почему он? — спрашиваю, быстрее, чем осознаю то, что сказал. Мой голос полнится праведным гневом. В голове туман, а сердце захлебывается в парах алкоголя. — Что? Отвечает вопросом на вопрос, изображая из себя идиотку, будто не понимает о чем идет речь. Хмурится и разворачивается. Тянется за гребаным бокалом, пока темная ткань задирается, открывая моему взору покрытую мурашками кожу, на идеальных полушариях ее задницы. Мой взгляд сосредотачивается на черной полоске, едва способной выдержать хоть какое-то давление. Кажется, я даже слышу треск ее белья, стоит лишь взять ее за волосы и впечатать в дерево столешницы, раздвигая стройные ноги в стороны. Ошметки ткани послужили бы идеальным кляпом, пока я давил бы на ее шею, без подготовки всаживаясь в ее тело. Я знаю, тебе нравится грубо. Нравится, когда они ведут себя с тобой несдержанно, трахая тебя до потери пульса и красных ссадин. Возможно, ты даже плачешь от боли, скулишь, как побитая собака, но все же, подмахиваешь своими бедрами. — Почему ты сняла футболку с него? Почему не с кого-то другого? Не уверен, что меня действительно интересует этот вопрос. Я просто хочу увидеть твою реакцию. Найти в тебе подтверждение своим мыслям. Давай же, спровоцируй меня! Мне нужно херово оправдание своим дальнейшим действиям. Не будь такой жадной сукой. — С кого другого? — совсем невинно спрашивает Алиша, наливая себе виски и добавляет туда колы, из-за чего я морщусь. Как можно портить такое пойло? Но возмущающие меня мысли быстро прерываются, когда она не придумывает ничего лучше, чем макнуть свой сучий палец в жидкость, помешивая ее. Внутри меня что-то взрывается. Ломается и я едва могу удержать себя на месте. Рано. Мне нужен сраный повод! — Ты трахалась с ним, да? Вижу, что трахалась, — цежу сквозь зубы, зациклено отслеживая каждое ее действие. — Даже если и так, то какое тебе дело? — с вызовом отвечает, опуская смоченный алкоголем палец в свой рот, словно это хуев леденец и она его сосет. Вот он, спусковой крючок… Расстояние между нами крошечное. Смешное. Я в один шаг преодолеваю его, хватая ее за шею и рывком подхватываю под бедра, голой задницей усаживая на встроенную тумбу. Мои пальцы впиваются в тонкую кожу до белеющих пятен. Я запрокидываю ее голову назад и нависаю сверху, упиваясь широко распахнутыми обезумевшими глазами. Она вырывается и испуганно дрожит всем телом, но силы явно неравны. — Ты просто шлюха, как и твоя мать, — сквозь зубы рычу я, а девушка дергается, словно от пощечины, а в ее взгляде я вижу ненависть и злость. О, милая, как же это прекрасно! Больше, я хочу видеть больше! — Я поимела обоих твоих друзей, Уайльд, — болезненно шипит Алиша, пока я с силой сжимаю ее челюсть. — Они были во мне одновременно. Пока Эрик трахал меня спереди, Крис был сзади… Феерическая идиотка. Да я же тебя сейчас просто задушу. Внутри меня что-то ломается, взрывается и рвется наружу. Глотку рвет гортанный рык. Не замечаю, как стремительно свирепею, и мне сносит стопы. Молись. Просто. Блять. Молись. Шлюха. — Это означает, что ты не будешь против, если я буду следующим? Уверен, Эрик достаточно тебя разработал, — цежу ей в лицо. Жму на ее челюсть до хруста, вынуждая в болезненном писке открыть свой сучий рот и вгрызаюсь в ее губы, проталкивая внутрь язык. Ее вкус будоражит сознание, впитывается в легкие. Член рвет ширинку, и я дергаю ее на себя, впечатывая в свое тело. Давая ей понять. Осмыслить то, что ее ждет. В ее глазах животный, панический ужас. Ее страх так осязаем. Он щекочет мои ноздри, проникая в глубь моих легких, пробуждая что-то звериное, не имеющее ничего общего с сознательностью. Да какой там, мой разум весь стек ниже пояса, а в голове белый шум. Никаких осмысленных мыслей, лишь желание: дикое, неконтролируемое, поглощающее. Оно травит мой организм изнутри, растекаясь по моим жилам. С силой сжимаю ее талию, до болезненного вскрика. Вплотную прижимаю к себе, ощущая, как мокнет моя рубашка от соприкосновения с ней. Тонкие руки упираются в мои плечи. Она пытается бороться, царапается, не осознавая, что тем самым еще больше распаляет желание во мне. Словно напрашивается, чтобы ее окончательно выебали. Ты слишком много не знаешь обо мне. Я фанатею от вида крови и следов. Борись. Борись еще больше. Ну же. Мне это нужно. Я знаю, ты можешь, похотливая сука. Выдавливаю из ее легких последние остатки кислорода, грубо терзая на глазах опухающие губы. Вжимаясь пальцами в тонкую кожу, оставляя следы, вызывая очередной болезненный стон, что рвет ее глотку и переходит в мою. Лихорадочно шарю по ее телу, натыкаясь на тонкую преграду, фактически трахая ее рот языком. Мне надо туда, меж ее бедер. Я хочу ее кожу и влагу между ног. Она вся сжимается и давится собственным скулежом. Пытается вырваться и кусает, зубами впиваясь в мою плоть. Полость заполняется кровью, вынуждая меня отступить. Соображает быстро. Отскакивает на безопасное расстояние, но я вижу, как ее всю судорожно трясет. — Никогда, — едва в силах совладать со своим дрожащим голосом, цедит. — Никогда не смей прикасаться ко мне, Уайльд! — По ее щекам текут слезы, такие реальные, что я почти в них верю. Но только лишь почти. Девка всегда врет. — Слышишь?! Никогда! Иначе я убью тебя! Мой безумный кровавый оскал пугает ее окончательно и она спасается бегством. Я сплевываю в раковину и хватаю оставленную на столе бутылку. — Сука! — рычу, чувствуя, как болезненно пульсирует налитый кровью член. Касаюсь стены и медленно обрушиваюсь на пол. В следующий раз не уйдешь…