Лечуса

Mi corazón por ti late, con pasión, ante tu mirar

Sin tu cariño, yo no puedo vivir ni un momento más

Estas palabras son todo mi verdad, todo mi razón

Yo sé que tú vendrás y lo sentirás como siento yo

Ay, cómo vivir

Sin la ilusión, solo por el mundo

Ay, cómo sufrir

En la inmensidad sin ti

Hace algún tiempo que ya en mi soledad nació un ilusión

Y poco a poco, ya tengo un palpitar a mi corazón...

Ay, amor por amor

El tiempo dirá, tendrás que quererme

Ay, si no está aquí

Prefriero partir por siempre

Gipsy Kings — Como siento yo.

После того вечера, когда ее планы потерпели оглушительный крах, и Ремедиос, глядя Бруно в глаза, поняла, что не сможет найти в себе силы на то, чтобы покинуть его, она отложила мысли об уходе. Вернее, просто избегала к ним возвращаться. Было ясно, что в Энканто она останется еще на неопределенное время, а там будь что будет. Хорошо, хоть к приходу Бруно она еще не успела сообщить сеньоре Мадригаль о своем решении уйти, а то получилось бы совсем неловко. Та просто не дала ей такой возможности. Когда Ремедиос подошла к ней и сказала, что хотела бы поговорить, сеньора Мадригаль пригласила ее к себе в комнату, а когда они туда пришли, завела светскую беседу о празднике и об Энканто, не давая Ремедиос толком вставить слово или сменить тему. Все, что Ремедиос успевала, это поддакивать на тот или иной обращенный к ней риторический по сути вопрос или замечание, и так, пока не пришел Бруно. Единственное, в ходе торга со своей совестью Ремедиос задумалась о том, что раз уж она никуда не уходит, то стоило бы подыскать себе съемное жилье, а то оставаться дальше в Касите было как-то неудобно. Однако, когда она на следующий день попыталась узнать у сеньоры Мадригаль, не сдает ли кто жилье, та ей сказала не переживать по этому поводу. Она может оставаться у них столько, сколько захочет и никого этим не стеснит. Тем более, что в Энканто практика сдачи жилья в аренду, считай, отсутствовала, так как в этом не было необходимости. Люди, в основном, жили большими семьями, несколько поколений в одном доме. Маленьких семей и людей, живущих в одиночку, мало, так что, скорее всего, если у нее и получится снять себе у кого-нибудь комнату, то этот будет так же под боком у большой семьи, и не будет никакой разница с тем, как Ремедиос жила сейчас. А если нет разницы, то зачем утруждаться? Тем более в их семье она уже прижилась, а как будет с другой семьей неизвестно. В итоге Ремедиос все же не съехала, но в качестве компромисса с самой собой настояла на том, чтобы платить за свое проживание арендную плату, на что Альма нехотя согласилась. “Интересно, они в своей Мексике все такие упертые, или только она одна такая?” — подумала Альма, покачав головой, когда Ремедиос ушла. По-хорошему, конечно, стоило бы заломить цену в ее почти полную месячную получку, но Альма понимала — Ремедиос все равно платить не откажется и дальше жить бесплатно не согласится, гордость не позволит. Между тем матери других старых холостяков и вдовцов начали потихоньку роптать, и чем дальше, тем больше среди них нарастало недовольство. Благодаря авторитету Альмы, сама собой установилась негласная, никем не озвученная, но тем не менее до сих пор неукоснительно соблюдавшаяся договоренность, согласно которой Ремедиос должна достаться Бруно. Остальные старые холостяки и вдовцы не должны были оказывать ей знаки внимания и пытаться добиться ее расположения, а их матери, со своей стороны, подталкивать их к активным действиям. Но время шло, воз и ныне был там, и матушки стали стали делать Альме намеки, мол, ваш сын-то жениться, вообще, собирается? А то что-то непонятно — не мычит не телится. Если нет, то тогда пусть наши сыновья попробуют, а то что вы как собака на сене, которая сама не ест и другим не дает? Да и вообще безобразие какое-то — мужчина и женщина, не состоящие в браке и не связанные кровными узами, уже столько времени живут под одной крышей. Какой пример они подают молодежи! Конечно, намеки делались не в таких выражениях, а были более завуалированными и непрямыми, но суть их была именно такой. Однако, Альма стойко держала эту тихую осаду. Прошло то время, когда то, что скажут соседи, было для нее важнее желаний ее родных. Она не собиралась никого подгонять и твердо решила дать вещам идти своим чередом и так долго, как потребуется.

***

Но все же был один человек, которого уважение к Альме и семье Мадригаль не смогло сдержать, потому что никакого особого уважения он к ней и ее семье не испытывал, как и к кому-либо еще, кроме, разумеется, самого себя. Ну а семья Мадригаль, их чудеса и помощь городку были для него просто чем-то самим собой разумеющимся и привычным, как то, что днем светит солнце, а ночью зажигаются звезды, или как пейзаж за окном. Ну просто существует и существует, но не имеет никакого большого значения и не вызывает какого-то особого восхищения и благоговения. Бруно он и вовсе презирал с того самого времени, когда они вместе учились в школе, и в мальчишестве не упускал возможности потравить этого странненького Мадригаля, у которого дар был дурацкий — он только и мог, что предсказывать всякие неприятности, — и поиздеваться над ним. Человека этого звали Пабло Родригес, и он был вдовцом. Спустя некоторое время после появления Ремедиос в Энканто, Пабло стал за ней ухаживать. Не потому, что она ему понравилась. Не потому, что он хотел жениться, и она была для него последним шансом. И без Ремедиос он мог бы прекрасно жениться, если бы захотел. Пабло был красив, и даже сейчас, в пятьдесят один год, по-прежнему сохранял привлекательность — высокий, широкоплечий, мускулистый, с правильными чертами лица, мужественным подбородком и почти совсем не тронутой сединой гривой иссиня-черных, спадающих до плеч волос, которые он носил распущенными или собранными хвост. Недостатка в женском внимании Пабло никогда не испытывал. У него была любовница, которая его любила и жила надеждой, что он вот-вот на ней женится. Молодая вдова Элена Гальего и сейчас не оставляла этой надежды, хотя и пребывала с некоторых пор в отчаянии и растерянности. Спустя некоторое время после того, как в Энканто появилась новая женщина, пришедшая из–за гор, ее возлюбленный почти совсем потерял к ней интерес. Элена недоумевала, почему так вышло. Ведь чужестранка была намного старше нее и некрасива. На самом деле ответ был прост. Бедняжка Элена, несмотря свое неоспоримое превосходство над соперницей, была уже пойманной добычей, а Ремедиос нет. Сначала Пабло отнесся к Ремедиос равнодушно, увидев, что привлекательностью она не отличалась, но потом, когда он стал замечать интерес к ней со стороны других вдовцов и холостяков, в нем начал просыпаться дух состязательности и соперничества. И окончательно проснулся, когда пошли слухи, что на ней якобы собирается жениться Бруно Мадригаль. Бруно, благодаря своим теленовеллам, обрел невероятную популярность, особенно среди женщин. Популярность, которая была сравнима с популярностью самого Пабло, если уже не стала больше. Да не только среди женщин, а и среди совсем молоденьких девушек. Пабло бесило то, что тот, кого он презирал и считал жалким юродивым ничтожеством, вдруг внезапно так вознесся. Нет, он должен непременно получить новую женщину и не позволит, чтобы его кто-то опередил, и Мадригалю он обязательно утрет нос, соблазнив понравившуюся ему женщину просто назло, чтобы досадить и поставить на место. О женитьбе на Ремедиос, конечно, речи не шло. Только вот Ремедиос Лара соблазняться не собиралась, как Пабло ни старался. Его мужественная самцовая стать оставляла ее равнодушной, и попытки ухаживания со стороны местного мачо она неизменно отвергала или игнорировала. Пабло начал терять терпение. Что эта женщина о себе возомнила? Ни кожи, ни рожи! Да она счастлива должна быть, что он обратил на нее внимание, а она смеет его отвергать! Недовольство начало прорываться наружу, Пабло нет-нет да и позволял себе в компании язвительные высказывания в сторону Ремедиос. Те, кто слышал эти высказывания, лишь недоумевали и пожимали плечами. Ну если он считает, что она дурнушка, то зачем лезет к ней? Оставил бы ее Бруно — его все устраивает, так и пусть радуется. Ну будет в семье Мадригаль еще один счастливый подкаблучник.

***

В тот день Бруно сидел на берегу реки в тишине и рыбачил. Внезапно его окликнули. Он обернулся и увидел стоящего неподалеку от него Пабло Родригеса. Ехидная ухмылка на лице Пабло Бруно очень не понравилась. Он отвернулся и произнес: — Здравствуй, Пабло. Не помню, когда ты ко мне последний раз обращался. Скажи сразу и честно, у тебя какая-то просьба, или ты пришел меня позадирать и надо мной понасмехаться? Предупреждаю, если последнее, то тебе лучше уйти. Нам с тобой уже давно не тринадцать. Мне плевать на твои подколки. Что бы ты ни сказал, задеть меня у тебя не выйдет. Так что лучше не трать попусту мое и свое время. — Да я просто спросить у тебя кое-что хотел, — Пабло хитро прищурился. — И что же? — Та женщина, мексиканка, которая у вас живет, она ведь тебе нравится, верно? — А если и нравится, то тебе что с того? — Бруно постарался задать этот вопрос как можно более спокойным голосом, делая вид, что он очень увлечен наблюдением за поплавком. — Просто если да, то хотел тебя предупредить, чтобы ты ни на что не рассчитывал. Бруно повернулся и с удивлением на посмотрел на Пабло. — Почему? — спросил он. Пабло подбоченился — Потому что я ее у тебя уведу. Бруно продолжал смотреть на Пабло, но его реакция была совсем не той, на которую тот рассчитывал. Ни обиды, ни негодования он не выказал. В его глазах удивление сменилось спокойным интересом. — Вот как, а почему ты в этом так уверен? Теперь уже пришла очередь Пабло удивляться, но он постарался ничем свое удивление не выдать. Приняв еще более горделивый вид, хотя казалось куда больше, он принялся снисходительно объяснять: — Почему? Да ты когда последний раз себя в зеркале видел? Ты посмотри на меня и посмотри на себя. У тебя же против меня нет никаких шансов! Скажи, ну какая женщина польстится на тебя? Тебя, такого какой ты есть — дерганного, нервного, тощего, малорослого заморыша? Да никакая! Женщинам, приятель, нравятся мужчины. Настоящие мужчины. Такие, от которых веет силой, опасностью и страстью! Такие, чтобы все было при них, чтобы, знаешь ли, лишний раз рубашку при женщине снять было не стыдно. Ну ты понял — настоящие мачо. И такого мужчину они разумеется всегда предпочтут недоразумению вроде тебя. Бруно некоторое время задумчиво смотрел на Пабло, а потом отвернулся и произнес: — Знаешь, я вчера в бакалейной лавке видел Элену. Она выглядела такой печальной… И глаза красные. Похоже, она очень много плакала… — Причем здесь Элена? — раздраженно оборвал его Пабло. — При том, что я считаю, что тебе лучше пойти к ней. Похоже, она тебя действительно любит и очень сильно без тебя тоскует. Ну хотя бы просто из уважения. А Ремедиос... Оставь ее, у тебя с ней все равно ничего не выйдет. Пабло фыркнул. — Из уважения… Много ты понимаешь! Сразу видно, старый холостяк! Хотя какой ты холостяк? Старая дева ты, Мадригаль! — он расхохотался. — Чувствительная старая дева, вот ты кто! С Эленой ничего не будет — прибежит ко мне как миленькая, если что, стоит пальцем щелкнуть. Женщинам не нужно уважение, женщинам нужна сила! Силу они уважают, а от твоего уважения они перестанут знать свое место и на шею сядут. — Ну, как знаешь. Бруно встал, достал удочку из воды и стал сматывать ее, собираясь уходить. Пабло застыл на месте, обдумывая их разговор. Спокойный, даже скучающий вид Бруно стал для него сюрпризом и неприятно царапнул самолюбие. Глядя на Бруно, можно было решить, что тот просто-напросто … Не воспринимает его, Пабло, как соперника! Совсем не считает его для себя опасным! Пабло задохнулся от возмущения. Но как? Откуда у этого задохлика вдруг взялась такая уверенность в себе? И тут его осенила догадка. А может быть, он просто опоздал? Эти двое уже давно сладили? А ему, если у него что выйдет, просто по сути достанутся объедки со стола Мадригаля? Мадригаль-то все равно, получается, успел первый. При этой мысли Пабло чуть не зарычал от бешенства. Он развернулся, ища взглядом Бруно, чтобы выместить на нем свою ярость, но пока он был погружен в раздумья, тот уже успел пропасть из виду.

***

От раздражения ему безумно захотелось выпить. Пабло зашел в местный кабак. Там как раз в обеденный перерыв отдыхали горожане, нанявшиеся для рубки тростника. Там же была и Ремедиос — в тот день она тоже помогала рубить тростник. Пабло сел за столик неподалеку от нее и заказал стакан выпивки. Некоторое время он цедил выпивку, сверля Ремедиос взглядом. Наконец он не выдержал и пошел напролом. Эта женщина истощила его терпение. Никакой галантности с его стороны ей больше ждать не придется. Он хотел немедленно узнать, верна ли его догадка. Если все его труды оказались пустой тратой времени, и она посмела им пренебречь, да еще в пользу кого! В таком случае пусть пеняет на себя! — Эй, Ремедиос, а правду говорят, что ты спишь с Бруно Мадригалем? Все разговоры мигом затихли. Ремедиос удивленно повернулась. — Правда или нет, твое какое дело, Пабло? Тебя это все равно не касается. С какой стати я должна вдруг перед тобой отчитываться? — Да удивляюсь просто. Любите же вы, бабы, блаженненьких! Пабло состроил придурочное лицо, постучал по столу и сделал вид, что бросает через плечо соль. Среди присутствующих пробежал смешок. — Скажи, оно того хоть стоит? А то, как по мне, что-то ты не выглядишь особо удовлетворенной. Ремедиос сложила руки на груди и покачала головой. — Я понимаю, куда ты клонишь. У тебя, я вижу, явно ко мне какие-то претензии. Ну так давай, выскажи мне их прямо. Разберемся… Бруно-то ты зачем приплетать взялся? Как бы то ни было, предупреждаю — лучше брось это дело прямо сейчас. Не стоит продолжать в тот же духе, правда. Бруно мне жизнь спас, и никаких оскорблений в его сторону я терпеть не собираюсь и говорить в таком тоне в моем присутствии я никому о нем не позволю. — Предупреждаешь? Угрожаешь, то есть? — с вызовом ответил Пабло. — Что хочу, то и говорю. Ну а что ты мне сделаешь? Побьешь меня? Он смерил ее презрительным взглядом, тем самым показывая, что маленькая, сухопарая женщина — явно не тот противник, побои от которого могут его напугать. — Может, вызовешь меня на поединок, чтобы защитить честь своего спасителя? Ремедиос фыркнула. Ее глаза насмешливо блеснули. — Вызову, почему бы и нет? Она попросила своих соседей по столику ненадолго освободить место, попросила официанта унести тарелки и кружки, а потом села, поставила локоть на стол, подняла руку и кивнула на место напротив себя. — Померяемся кто кого? Если выиграю я, то ты извинишься за свои слова. Пабло с недоумением и недоверием посмотрел на нее, а потом на свою руку, ладонь которой раза в полтора так точно была больше, чем у Ремедиос. — Ну и зачем ты устраиваешь это цирк? К чему все это? Неужели ты и правда думаешь, что сможешь меня уложить? Бред. — Не попробуешь — не узнаешь. А вдруг? А от тебя, раз ты так уверен в своей победе, тем более не убудет. Так что давай, вперед! Или ты все-таки боишься?

***

Пабло сел за стол, схватил ее руку и… И ничего не произошло. Он напряг все силы, пытаясь прижать ее руку к столу, но напрасно. Ремедиос с невозмутимым видом наблюдала за его бесплодными попытками. Откуда ему было знать, что татаклеа в разы сильнее обычных людей? Не настолько, конечно, как Луиза, церковь на своих плечах Ремедиос бы не смогла унести, а вот одолеть в противоборстве человека, пусть даже очень крепкого, как Пабло, было для нее не трудно, но обычно Ремедиос свою силу избегала так открыто демонстрировать, чтобы не было лишнего внимания и вопросов. Наконец ей надоело наблюдать за безрезультатно пыжившимся противником, и она медленно опустила его руку, прижала ее к столу и продолжила держать так. Пабло стал пытаться поднять руку обратно, но у него ничего не выходило. — Ну что? Я жду извинений. — Пошла к черту! — просипел он и продолжил пытаться ее пересилить. Ремедиос фыркнула, резко отпустила его руку и отпрыгнула от стола. Стол упал на бок, и вместе с ним на пол вместе со стулом, на котором сидел, повалился Пабло. Пабло, грязно выругавшись, поднялся с пола под хохот публики. — Не верю, что ты сама по себе такая сильная! Это колдовство, точно колдовство! — закричал он. — Ты меня заколдовала, чтобы выставить на посмешище! Будь ты проклята, чертова ведьма! Шлюха обозная! Ремедиос покачала головой. — Можешь ругаться, сколько хочешь. Мне от твоей ругани ни холодно, ни жарко. Победить меня тебе не удалось, вот ты и бесишься, и ничего тебе не остается, кроме как злословить от бессилия, потому что с достоинством принять поражение, как подобает мужчине, ты не способен. А вот я бы на твоем месте лучше пошла бы, я не знаю, одолжила штангу у Луизы и поработала над собой. — А ты слишком не задавайся, — прошипел Пабло. — Как бы тебе однажды это боком не вышло. Или не слышала, что курице, которая кукарекает как петух, рубят голову? Ремедиос хмыкнула. — Надо же, решил мне в укор поставить, что я веду себя как мужчина! Что-то когда ты пытался за мной ухлестывать, мое неженственное поведение тебя не смущало! А теперь смотрите-ка, как заговорил — курица, которая кукарекает, как петух… Только вот я не курица, и кукарекаю здесь совсем не я. С этими словами Ремедиос решительно развернулась и направилась к выходу из кабака. Когда она вышла, Пабло некоторое время тупо смотрел перед собой, а затем взбешенно зарычал и бросился следом. За ним устремились и остальные посетители. Кто-то хотел остановить его, кто-то посмотреть, что будет дальше. Ремедиос успела уже отойти на некоторое расстояние от кабака, когда Пабло нагнал ее и со спины схватил рукой за шею. Ремедиос медленно обернулась…

***

Пабло лежал на земле вниз лицом, а Ремедиос склонилась над ним, одной рукой держа его за шею и поставив ногу ему на спину. Но даже очередное поражение, похоже, не остудило до конца его пыл. — Слушай, я, кажется, понял... Может, просто, Бруно тебе не дает? — ехидно просипел он. — Предпочитает мясо помоложе и понежнее, а? “Это он о тех поклонницах, что ли? Зря старается…” — Ремедиос знала о том, что расположения Бруно пытались добиться девушки, увлеченные его актерским талантом, и знала, что Бруно они не интересовали. Уязвить ее разговорами о них у Пабло не выйдет. Но Пабло чуть слышно пояснил свои слова: — А точнее, свою племянницу, Мирабель? Эти двое ведь стали очень дружны, с тех пор, как он вернулся в семью. Ремедиос на мгновение окаменела. Затем ее захлестнула волна ярости, сдержать которую ей удалось только неимоверным усилием воли. — Заткнись, — холодно сказала она. Рука, которой она держала Пабло за горло, постепенно меняла вид, превращаясь в когтистую лапу. — Слушай меня внимательно, — прошипела Ремедиос. — Я не знаю, как тебе этот бред вообще в голову пришел. Возможно, просто судишь по себе и сам втихаря капаешь слюной на совсем юных девочек, только вот Бруно не такой. Он и Мирабель просто хорошие друзья. Никаких других чувств, кроме родственных и дружеских, у них друг к другу нет. И если я вдруг узнаю, что ты сказал то, что сказал сейчас мне, кому-то еще… Если ты посмеешь распускать слухи и пачкать имя Бруно подобным дерьмом… То клянусь, я сверну тебе шею как цыпленку! Она провела когтем ему по шее, оставляя порез — не царапину, но и не настолько глубокий, чтобы угрожать жизни. Шея Пабло окрасилась красным. Он заверещал и задергался. — Дура ненормальная! У тебя что, нож с собой? Тебе это так просто с рук не сойдет! Помогите, убивают! Но Ремедиос держала его крепко. Она вернула своей руке обычный вид, склонилась к его уху и прошептала. — Повторяю еще раз, если вдруг непонятно… Всего одно слово, всего один намек — и ты труп. Я тебя из-под земли достану и прикончу. А теперь проваливай отсюда! Ремедиос отпустила Пабло и выпрямилась. Пабло бросился прочь, прижимая ладонь к горлу. Ремедиос огляделась. Возле входа в кабак толпились его посетители прочие зеваки. К счастью, она успела тогда отойти на достаточное расстояние, долгой драки, да и драки как таковой, считай тоже не было — она сразу молниеносно повалила Пабло на землю, — и никто за это время приблизиться к ним не попытался, так что ничего из того, о чем она говорила с Пабло, никто из присутствующих не должен был услышать. Руку она, когда царапала шею Пабло, держала так, чтобы ее не было видно, закрывая собой, так что то, что с ней что-то не так, тоже никто не мог заметить. Ремедиос сделала шаг в сторону толпы. Люди отпрянули назад, испуганно глядя на нее. Она вздохнула. — Все чего, я прошу, это чуть-чуть уважения… Неужели это так много? — произнесла она, а затем махнула рукой и зашагала прочь.

***

По дороге Ремедиос встретила Бруно, и они пошли домой вместе. — Ремедиос, что-то случилось? На тебе лица нет, — обеспокоенно поинтересовался он. — Нет, все в порядке, — вздохнула она, — просто немного устала сегодня. “Из него растлитель, как из меня Эвита Перон, — думала Ремедиос, глядя на своего спутника. — Нет, как вообще можно было додуматься до того, что он якобы совращает свою племянницу? Девочку которая росла у него на глазах, и ради которой он пожертвовал собой, обрек себя ради ее блага на десять лет одиночества в стенах дома…” Ремедиос вспомнила рассказы Бруно о тех десяти годах... О щели в стене, за которой находилась столовая, сквозь которую он наблюдал за семьей, когда они садилась за стол, представляя себе, будто бы ничего не изменилось, будто бы он на самом деле сейчас с ними и никуда не уходил… О нарисованной тарелке с именем на столе… “И эту боль, эту тоску, эту самоотверженность чертов Родригес низвел до предмета для сальных шуточек и намеков! Просто уму непостижимо! Ладно, я его отвергла, и он хотел мне отомстить, Бруно он презирает… Но Мирабель тут причем? Этого гада совсем не волновало, что если бы кто его услышал, он бы испоганил девочке жизнь. Девочке, которой всего лишь шестнадцать, почти совсем ребенку. Даже если бы его слова опровергли, а его самого заклеймили как лжеца, осадок бы все равно остался. Нет дыма без огня и все такое… Люди все равно стали бы перешептываться за спиной, и даже Альма Мадригаль ничего бы с этим не смогла сделать. Но ему было плевать. Он был готов пойти на это, лишь бы выместить свою злость и побольнее укусить меня и Бруно." От одного воспоминания о словах Пабло Ремедиос почувствовала нестерпимо сильное желание помыться. Нет, все-таки надо было свернуть ему шею. Но ее вина в этом тоже есть. Из-за нее Бруно отказался в двусмысленном положении. Все потому, что она, как кошка, которая застыла перед открытой дверью — и войти не входит и уйти не уходит. Этому надо положить конец, и она это сделает прямо сегодня. Она расскажет Бруно про себя все. Если он испугается, если он не захочет после этого ее знать, значит так тому и быть. Больше ее ничто не будет здесь держать, и она со спокойной душой покинет Энканто.

***

Альма сидела в гостях у сеньоры Эсперансы Муньос, у которой в тот день собралось много пожилых сеньор со всего Энканто. Сеньора Муньос была уже очень стара, ей было трудновато ходить, и она последний год редко покидала дом. Однако старческая немощь совсем не притупила ее живой интерес к окружающему миру и всему, что в нем происходило, и потому, чтобы не скучать, она завела обычай раз в несколько недель устраивать посиделки, на которые старалась созвать как можно больше знакомых и приятельниц. Женщины пили кофе, делились последними новостями городка, обсуждали свое хозяйство и близких, развлекая хозяйку. В тот день поначалу все было как обычно, за исключением одного но. Среди гостей пока еще отсутствовала лучшая подруга Эсперансы — Антония Эррера. Она опаздывала, что несколько омрачало настроение хозяйки. Впрочем, огорчаться слишком долго сеньоре Муньос не пришлось. В конце концов ее подруга все-таки и объявилась, да не просто так, а с новостью. Да еще с какой новостью! Запыхавшаяся сеньора Эррера появилась в дверном проеме гостиной и выпалила: — Эсперанса, сеньоры, простите меня, но уверяю, любая из вас бы опоздала на моем месте! Тут такое случилось! Такое! Удержаться от того, чтобы не порасспрашивать народ было решительно невозможно! Когда такие вещи происходят, сами понимаете, хочется все узнать сразу и из первых рук! Почтенные сеньоры навострили уши. Сеньора Муньос не выдержала и перебила новоприбывшую: — Антония, не части, переходи уже к делу! Что произошло? — Ремедиос Лара чуть не прикончила Пабло Родригеса! Все присутствующие ахнули. Альма сжала в ладони край шали. Сеньора Эррера принялась сбивчиво рассказывать о том, что ей удалось узнать. А узнать ей удалось следующее: Пабло Родригес сказал Ремедиос непристойность, оскорбил Бруно и начал над ним насмехаться. Ремедиос потребовала у него извинений и вызвала его на состязание в рукоборстве. В состязании Пабло, как бы это удивительно ни звучало, потерпел поражение. После этого он продолжил сыпать оскорблениями в адрес Ремедиос. Та в долгу не осталась, дерзко ответила ему, а потом ушла из кабака. Пабло разозлился и бросился за ней следом. Догнав ее, он схватил ее за шею, но она одним ударом повалила его на землю. Однако и после этого Пабло не успокоился. Тут сеньора Эрерра понизила голос до шепота: — Те, кто там был, говорят, что он сказал ей что-то напоследок. Никто не слышал, что именно. Но, похоже, что-то очень и очень гадкое, — сеньора Эррера округлила глаза. — Настолько гадкое, что она его чуть прям там на месте не прикончила! Она ему горла порезала, но слава Богу, только слегка. Смогла остановиться и отпустила. Сеньор Ортис видел, как Пабло бежал к своему дому — бледный, руку на шее держит, а рука вся в крови,— и аж с повозки упал от испуга, — завершила она свой рассказ. Сеньоры оживленно зашептались. Еще бы, такие страсти! Не так часто в Энканто бывает что-то подобное. Альма резко поднялась со своего места, извинилась перед хозяйкой и покинула гостиную. Женщины проводили ее взглядами. На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина, которая затем сменилась бурным обсуждением. Сначала речь зашла о Ремедиос. Впрочем, ее обсуждали недолго. Все сошлись на том, что с самого начала было ясно, что она ведьма — а иначе и быть не могло, ведь ее привели в Энканто совы. Теперь же этому просто появилось дополнительное подтверждение в виде обнаружившейся у нее внезапно недюжинной силы, благодаря которой она смогла побороть Пабло. Затем все наперебой стали перемывать кости Пабло. Было ясно, что именно он первый начал нарываться на драку, к тому же у матриархов Энканто он был отнюдь не на хорошем счету. Все знали, что его покойная жена, бедняжка Анхела, была несчастлива с ним в браке. После свадьбы она очень скоро ему наскучила, и Пабло начал ей пренебрегать и дурно с ней обращаться, а потом и вовсе принялся изменять. В конце концов Анхела заболела так, что даже еда Джульетты не могла поставить ее на ноги. Все потому, что еда Джульетты исцеляла телесные недуги, а немочь Анхелы была не телесная. Болезнь сразила ее дух, против такой хвори дар Джульетты был бессилен. Она просто потеряла желание жить и увяла от тоски. Еще пока Анхела была больна, Пабло начал ходить к Элене. И ничего же у мерзавца в сердце не йокало! А когда его жена умерла, он всего неделю траур выдержал. Возмутительно! Ни стыда, ни совести! Элена, конечно, тоже хороша, но той и впрямь любовь глаза застила. Однако со временем отливаться стали кошке мышкины слезки. А ей ведь говорили, предупреждали, что лучше с Пабло не связываться. Если он к своей жене паршиво относился, ни во что не ставил, даже мертвой ей в уважении отказал и память как положено не потрудился даже просто ради приличия почтить, с чего вдруг он к ней лучше относиться станет? А если и станет, то долго ли это продлится? Но нет, Элена ничего не слушала, видимо считая, что она-то не такая, она-то лучше Анхелы, ее-то Пабло любит по-настоящему, и с ней точно все будет по-другому. А вот вышло все как вышло. Анхеле он тоже говорил, что любит, и долго продлилась эта любовь? Вот и с Эленой теперь то же самое, стоило на горизонте показаться новой женщине. Причем не из-за любви, а только потому, что Пабло взбрело в голову во что бы то ни стало добиться чужачки и покрасоваться своей победой. Да, попытки Пабло ухлестнуть за Ремедиос не прошли незамеченными, и особое недовольство они вызывали у матушек старых холостяков. Куда он лезет, спрашивается? У него-то одна жена была, а у кого-то ни одной! Первую свою жену в могилу свел, а теперь на новую зарится! Не жирновато ли будет? В общем, с учетом предыдущих заслуг Пабло, было ни капли не удивительно, что почтенным сеньорам Энканто оказалось совсем не сложно принять в случившемся конфликте сторону Ремедиос. Пошел индюк к сове свататься, да и когтями получил, ну и поделом ему, — таков был всеобщий вердикт.