Лечуса

Я не хочу ни трепета, ни боли, Мне муж — палач, а дом его — тюрьма.

Но видишь ли! Ведь я пришла сама… Декабрь рождался, ветры выли в поле, И было так светло в твоей неволе, А за окошком сторожила тьма.

Так птица о прозрачное стекло Всем телом бьется в зимнее ненастье, И кровь пятнает белое крыло.

Теперь во мне спокойствие и счастье. Прощай, мой тихий, ты мне вечно мил За то, что в дом свой странницу пустил.

Анна Ахматова "Тебе покорной? Ты сошел с ума..."

I had run out of hope, Reached the end of the road, Hit the rocks at the bottom with no farther to go But just when I thought I was destined to end up all alone, You showed me there's more to this life.

I can't believe I'm falling in love once again. I can't believe I'm falling in love, but I am. I never thought that I would be strong enough to move on. No, this wasn't part of the plan. I can't believe I'm falling in love But I'm falling in love once again

Celine Dion — Falling In Love Again.

***

Ремедиос затянула завязки на вещевом мешке, поставила его рядом с кроватью, а затем легла на кровать и откинулась на подушки. Она не собиралась задерживаться в Энканто надолго — не дольше, чем потребовалось бы на то, чтобы найти какую-нибудь работу и выручить за нее достаточно денег для того, чтобы купить новую одежду, ружье и припасы. Это оказалось не особо сложно. Местные, конечно, отнеслись к ней сначала с некоторым опасением — как-никак чужачка, пришедшая из внешнего мира, кто знает, чего от нее ждать. Да и рассказ о том, как она убегала от бандитов, который всем, кому мог, рассказал Камило, и который благодаря его живому воображению и любви к преувеличениям превратился в захватывающий вестерн, тоже скорее играл против нее в глазах людей, привыкших к спокойной, размеренной, а главное безопасной жизни и высоко ее ценивших. Однако то, что Ремедиос поселила у себя уважаемая всеми семья Мадригаль, послужило свидетельством того, что доверять ей все же можно, и благодаря этому Ремедиос удалось устроиться в мастерскую к местному столяру. Кроме того, когда заказов не было или было не много, она помогала в полях, ходила на рыбалку или охоту. Но дальше возникли трудности. Сначала Мадригали уговорили ее остаться еще на недельку, потом до конца сезона дождей — ведь какая необходимость бродить по мокрым лесам? А потом и на День маленьких свечей. Конечно, она должна отпраздновать его вместе со всеми, а не в горах с дикими зверями, как же иначе? Отказать спасшим тебя людям было неловко. Ремедиос подозревала, что после того, как День маленьких свечей пройдет, ее наверняка захотят оставить и на Рождество. Однако она твердо для себя решила, что после Дня маленьких свечей обязательно уйдет. Она уже достаточно долго прожила в Касите, пора наконец и честь знать… Что ж, ей, конечно, будет не хватать своих новых дружелюбных знакомых, в особенности, некоторых из них, но именно из-за этих некоторых, ради их блага, она не могла позволить себе здесь больше задерживаться. То, как потускнел взгляд Бруно, какая печаль промелькнула в его глазах, когда она недавно как бы между прочим, вскользь, заикнулась о своем возможном уходе, ее очень сильно встревожило. Неужели он успел к ней настолько привязаться? Это было нехорошо, очень нехорошо. Такого нельзя было допускать. Зря она поддалась уговорам остаться. Ей следовало давно покинуть Энканто, но раз не вышло тогда, в этот раз нужно во что бы то ни стало настоять на своем. Уйти, пока еще не слишком поздно, а то, не дай Бог, дело зайдет слишком далеко. Может и не зайдет, но лучше поберечься на всякий случай, чем пожалеть потом. Осторожность не бывает лишней. Расставаться с добрыми приятелями уже не просто, а уж если речь заходит о чем-то большем… Конечно, опасаться того, что Бруно влюбится в нее, могло показаться жуткой самонадеянностью с ее стороны. Она даже в молодости никогда не была красавицей, а сейчас так тем более, но также из своего опыта Ремедиос знала, что влюбляются не только в красивых. И сейчас, ловя время от времени на себе восхищенные взгляды Бруно, она прекрасно осознавала, что это может обозначать и к чему это может привести. Возможно, это просто восторг от ее историй, восхищение ее приключениями, а может быть, уже нет. Ремедиос вздохнула. “Бруно-Бруно, ну зачем, зачем я тебе?” Да, не повезло ему. Ему бы спасти кого-то другого, какую-нибудь прекрасную, пленительную незнакомку, всю из себя легкую, милую и жизнерадостную, как те принцессы из мультипликационных фильмов Уолта Диснея, которые они с Энди, этим чертовым гринго, смотрели в автокинотеатрах под открытым небом, когда она приезжала к нему в Штаты… Но нет, Бруно угораздило спасти ее, побитую жизнью бродягу. И дело было не в том, что Бруно ей не нравился… Совсем наоборот. "Бруно милый… Очень-очень милый… Просто безумно милый… — тихонько произнесла Ремедиос вслух и снова вздохнула. Немного с чудинкой, впрочем как и все творческие люди, и совершенно очаровательный. И она осознавала, что в ее душе, подобно тому, как молодая трава постепенно пробивается на пепелище, начало пробуждаться чувство, которое она не испытывала уже много-много лет, пару десятилетий точно. Именно из-за его редкости его ни с чем было не спутать, и когда оно появилось, Ремедиос безошибочно определила его природу и обманывать себя не пыталась. Но это ничего не меняло. Таким, как она, не место среди людей, поэтому она должна уйти. Ремедиос за всю свою жизнь ни разу не встречала себе подобных. Возможно, их просто не осталось, и она последняя. Маленькое племя же, в котором “татаклеа” считались благословением, дарованным Великой Совой, защитницами и опорой племени, а не монстрами, давно кануло в Лету, растворилось в веках задолго до рождения Ремедиос. Впрочем, как и сами татаклеа. Кельчутеа, приютившая ее, была одной из немногих, немногочисленных, рассыпанных по свету и смешавшихся с другими племенами потомков людей из того племени, сохранивших память о татаклеа и своих предках. Для остальных людей Ремедиос была монстром, которым пугают маленьких детей. Да, она неплохо скрывала то, кто она есть и, возможно, могла бы скрывать до самой смерти, но риск, что произойдет что-то непредвиденное, и тайное станет явным, всегда оставался. Ей не хотелось врать Бруно, не хотелось в один злосчастный момент увидеть, как любовь и восхищение в его глазах сменятся страхом и отвращением, а потому лучше было уйти и остаться в его воспоминаниях такой, какой она, похоже, была сейчас в его глазах — благородной отважной герильерой и одинокой романтичной скиталицей. Да и ее саму жизнь среди людей не так уж и привлекала. Ремедиос помнила свои первые минуты в в столовой, в кругу Мадригалей, и мысли: “Боже, почему вы такие яркие и почему вас так много?” Она любила свое одиночество, сжилась с ним, все эти годы оно было ее лучшим другом. В одиночестве было спокойно и безопасно, она никому не причинит вреда, и ей тоже никто не причинит вреда. Одиночество — это свобода, ты не от кого не зависишь и от тебя никто не зависит. Ты можешь идти куда хочешь, перед тобой весь мир как на ладони. И променять этот блаженный покой и свободу на суету человеческого поселения? Как-то Бруно, как бы между прочим, походя, спросил ее, а не возникало ли у нее хотя бы раз в жизни желание остаться в каком-либо из мест, где ей случалось побывать? Существовало ли вообще что-то такое, что могло бы заставить ее задуматься о том, чтобы осесть где-то? Ремедиос тогда отшутилась, что если бы она встретила такого человека или таких людей, ради которых ей захотелось бы изменить свою жизнь, она, быть может, и завершила бы свои странствия. Но, честно говоря, Ремедиос не была уверена, была ли в этой шутке хоть доля правды. Раньше — может быть, а сейчас… В ее возрасте тяжело менять жизнь и привычки. Она привыкла считать, что проживет так, как живет, всю свою жизнь, и не видела для себя других вариантов. Она никогда даже не думала о том, что у нее однажды может появиться возможность сменить ее на что-то другое, и вдруг внезапно окажется, что вместо лесов и дорог у нее может быть большой уютный дом, а вместо одиночества тихий и ласковый муж под боком… Ремедиос фыркнула. Вот же лезут в голову всякие глупости! Как говорится, седина в голову, бес в ребро. Конечно, ничего такого не будет. Да и с чего вдруг? Это не для нее, она не создана для такой жизни. После праздника она отправится в путь, но навсегда сохранит в своей памяти воспоминания об Энканто, Касите, семье Мадригаль... И, конечно же, о милом Бруно, его волшебных глазах и тихой прелести вечеров, проведенных с ним вместе. Это воспоминание она будет хранить особенно бережно. Ремедиос встала с кровати, схватила за завязки вещевой мешок, чтобы убрать его в шкаф, но стоило ей поднять его, как к ее ногам посыпался ее нехитрый провиант, вернее то, что от него осталось. А осталось совсем немного — в основном одни крошки. В боку вещмешка была прогрызена дыра. Ремедиос ошарашено застыла, продолжая держать вещмешок в руках, а под кроватью что-то подозрительно зашуршало, пискнуло, и послышался топот маленьких лапок. — Да как вам не стыдно! — возмущенно крикнула Ремедиос вслед убегающим крысам. — Ни за что не поверю, что вы голодные! Бруно сам не поест, а вас накормит! Что ж, хорошо, что до праздника еще оставалось несколько дней, а у нее осталось немного денег, чтобы закупить хотя бы самое необходимое, и досадное происшествие не заставит ее поменять планы и отложить уход из Энканто.

***

Бруно сидел за столом и что-то быстро и увлеченно писал — перьевая ручка так и летала по бумаге. Совсем недавно, параллельно с показом его прославленной теленовеллы, он начал сценарий новой теленовеллы. Бруно назвал ее “Луана, Дочь волков”. Это была история о девушке, которую ребенком нашла в лесу и удочерила волчица. Дедушка Луаны был крупным скотоводом, местным мясным королем. Перед смертью он разделил свое состояние и свое дело между двумя сыновьями. Однако младший сын был человеком жадным и коварным. Он решил избавиться от своего старшего брата, чтобы получить все. И он это сделал, подстроив несчастный случай. У старшего брата была жена, которая в то время как раз ждала ребенка. Когда она услышала о том, что случилось с мужем, у нее начались роды. Увы, роды стоили ей жизни, но ребенок выжил. Младший брат хотел убить ребенка, но все-таки не смог решиться сделать это собственноручно. Он заплатил повитухе, чтобы она объявила всем, что ребенок тоже умер, а сама отнесла его в лес и бросила там. Этим ребенком и была Луана. Девочку нашла и выкормила волчица, а когда та окрепла, отнесла ее к стоянке индейского племени. Индейцы взяли девочку на воспитание, но волчица не забыла свою приемную дочь. Она и ее волчата держались всегда поблизости от стоянки и охраняли ее, а потом когда Луана выросла, стали охотиться вместе с ней. За это девочку прозвали “Дочь волков”. Со временем вокруг Луаны сплотилась волчья стая, чьим вожаком она стала. И вот однажды младший брат отца Луаны решил прибрать к рукам с помощью подлости и силы землю, на которой жило племя, а растущий на ней лес вырубить, чтобы пустить ее под пастбища для скота. Однако индейцы не собирались сдаваться и поднялись на защиту своей земли и своего леса. Луана и волки тоже присоединились к борьбе, мешая вырубке и нападая на захватчиков. В это же время в те края приехал молодой фотограф-натуралист, по имени Эдуардо. Его до глубины души возмутил беспредел, творимый мясным королем, и он захотел в меру своих сил помочь индейцам. Эдуардо решил сфотографировать красоты леса чтобы показать их всем, надеясь, что чем больше людей их увидит, тем больше появится желающих встать на его защиту. Однако он увлекся своим делом так, что заблудился. Его нашла Луана и вывела из леса. Эдуардо в нее влюбился и решил сделать все чтобы помочь ей спасти лес, но у него еще был соперник, сын вождя, который с детства был влюблен в Луану… Бруно отложил перьевую ручку, перевел дыхание, а затем взял с полки резные деревянные фигурки волков и расставил их перед собой на столе. Уронив голову на сложенные перед собой руки, он некоторое время любовался фигурками, а потом ласково и задумчиво погладил их пальцем. Эти фигурки сделала и подарила ему Ремедиос спустя пару дней после того, как он поделился с ней идеей новой теленовеллы. Бруно вспомнил, что когда он готовился показать ей в первый раз свою первую теленовеллу, то в какой-то момент запаниковал. Жителям Энканто теленовелла нравилась, но Ремедиос, считай, человек из другого мира, наверняка она была в театрах и теленовеллы настоящие видела, а он … Ну куда он лезет, честное слово, только опозорится да и все! А потом Бруно обернулся и увидел, как Ремедиос пыталась приманить Перлиту, и как она смутилась, когда он заметил ее попытки. У него на душе отчего-то полегчало, и он спокойно смог показать первую серию. В дальнейшем на Бруно иногда снова накатывала робость рядом с Ремедиос, но постепенно, со временем, приступы робости почти сошли на нет. Отчасти потому, что Ремедиос оказалась совсем не обидчивой. Когда ему случалось сказать что-то не то, она принимала это спокойно, по-доброму, с мягким смехом. С людьми Ремедиос в основном держала себя сдержанно и отстраненно, но бывали и минуты, когда ее взгляд и голос смягчались. Бруно отмечал не без некоторой гордости, что такое чаще всего случалось, когда они находились вместе — гуляли или просто разговаривали, сидя у него в комнате по вечерам. Ему это льстило, а ее редкие улыбки всякий раз заставляли его сердце радостно трепетать. Они вызывали у него ощущение, похожее на то, которое вызывает луч солнца, сверкнувший на поверхности каменного утеса. Ну или если бы рыцарь в полном доспехе приподнял забрало, и стало видно, что перед тобой не просто железная фигура, что за листами металла скрывается живой человек, теплый и уязвимый. Ремедиос его завораживала, Бруно зачарованно слушал о ее жизни, ее приключениях, о мире за пределами Энканто. Его восхищала ее храбрость и одновременно подкупала ее простота. Она не хвасталась подвигами и приключениями, просто рассказывала, не рисуясь, как будто о чем-то обыденном и само собой разумеющимся. Только взгляд ее иногда становился задумчивым и чуть усталым. Для нее может все это и было обыденностью, но вот для Бруно… Ему нравилось проводить с Ремедиос вечера, слушать ее и рассказывать в свою очередь истории из своей жизни и жизни Энканто, обсуждать книги и кинематограф (с последним Бруно был знаком только по видениям, и любопытство, которое он испытывал к нему было особенно сильным). Все чаще Бруно стал ловить себя на мысли о том, что, пожалуй, ни с кем он не чувствовал себя так легко и спокойно, как с Ремедиос, и что ему очень не хотелось бы, чтобы эти вечера эти прогулки однажды закончились. А еще он иногда думал о том, как жаль, что они друг с другом не встретились раньше, и том, что ему хотелось бы быть с ней и тогда, двадцать с лишним лет назад, бороться против диктатора вместе плечом к плечу. Романтика борьбы за общее правое дело неудержимо влекла его. Но увы, разделявшее их тогда расстояние, разумеется, делало это невозможным. Однажды Бруно не выдержал и рассказал Ремедиос о своих сожалениях, на что она покачала головой: — Нет, Бруно, я не хотела бы, чтобы ты тогда был вместе со мной. Бруно поник. — Потому что я слишком слабый, да? Ты, наверное, думаешь, я бы не справился и только мешался? — Нет, не поэтому, — возразила Ремедиос. — Просто люди — существа неблагодарные, и я не хотела бы, чтобы ты рисковал ради них своей жизнью. Они того не стоят. Внутри у Бруно кольнуло. То, как она это сказала, то, какое ударение сделала… Как будто она хотела сказать: “Я-то ладно, меня не жаль, а вот ты… Ты совсем другое дело”. — Странно слышать такие слова от человека, который, между тем, ни разу за свою жизнь не отказал в помощи, когда на его пути попадались нуждающиеся в ней люди, — пробормотал он тогда смущенно. Ремедиос не ответила и пожала плечами. Бруно резко встал из-за стола, подошел к зеркалу, принял решительный вид и произнес: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». И тут же разочарованно вздохнул. Все-таки он действительно совершенно не годился для революционной борьбы. Внешность — это единственное, что у него есть общего с Эрнесто Гарсия. Он, Бруно, совсем другой, — слабый, малодушный, жалкий… Бруно махнул рукой, вернулся за письменный стол, собрал в аккуратную стопку листы с текстом новой теленовеллы и бережно убрал их в отдельный ящик письменного стола. Затем он выдвинул другой ящик и достал листы со следующей серией своей старой теленовеллы, чтобы пробежаться по тексту еще раз и проверить, не нужно ли сделать какие-нибудь правки, перед тем как начать репетировать ее с крысами. Бруно прочел несколько строчек, после чего внезапно с отвращением отодвинул листы от себя, сгорбился над столешницей и закрыл лицо руками. Господи, какая несусветная глупость и пошлость! Он — ее племянник, она — его тетя, но у нее амнезия… Как вообще это кому-то может нравиться? Как он мог думать, что это нравится ей? Как он мог думать, что ей нравится он? Как он смел надеяться, что эти ее улыбки, эта мягкость во взгляде говорили о каком-то особом отношении к нему, а не были просто жалостью к убогому чудаку, развлекающемуся разыгрыванием бездарных пьесок с помощью крыс? Что он, Бруно Мадригаль, мог бы занять в ее сердце место героического Эрнесто Гарсия? Что эта удивительная, невероятная женщина когда-нибудь так же посмотрит на него, как смотрела там, на берегу реки, и но уже не потому, что приняла его за Эрнесто. На берегу реки… Да, именно тогда и там все началось. Именно в тот вечер на берегу реки началось это безумие. В тот самый момент, когда Ремедиос, глядя ему в глаза, коснулась его щеки и назвала его хэфе, в нем что-то будто бы надломилось. Любовь, которая была в этом касании, в этом взгляде, задела струны его души, и они откликнулись на нее и зазвенели, зарезонировали с ней в унисон. Бруно вдруг почувствовал, что любовь, которую он видел, это та самая любовь, о которой он всегда мечтал в глубине души и обрести которую давно оставил всякую надежду. Смирился — не всем дано, не каждому суждено, ему вот нет, так бывает, что поделаешь… Да, вот так глупо все вышло — сердце отозвалось на чужую любовь. Любовь, ему не принадлежавшую и не могшую принадлежать. И в ту минуту он сошел с ума и совершенно потерял покой. Ему до боли, до отчаяния вдруг захотелось, чтобы это прикосновение предназначалось ему, чтобы она так смотрела на него… Ну а что это еще, если не безумие — влюбиться в чужую любовь, потерять от нее голову? Вот уж не зря говорится в заповедях — “не желай ничего, что есть у ближнего твоего”. А он, глупец, посмел себе пожелать то, что ему не принадлежало — чужую любовь и чужую, совсем незнакомую ему на тот момент женщину. Женщину, которая, как он узнал позже, навсегда отдала свое сердце другому, и даже смерть оказалась не в силах это изменить. Бруно изо всех сил пытался прогнать от себя это наваждение, надеялся на то, что оно пройдет со временем само собой или что, когда он узнает Ремедиос получше, безумная фантазия разобьется о реальность. Что они, возможно, просто друг другу не понравятся, и на этом все. Но стоит ли говорить, что этим надеждам не суждено было сбыться? Что чем больше он узнавал Ремедиос, тем больше терял голову. Несчастный безумец, сошедший с ума на краю чужой любви. Бруно вздохнул, проглотил подступивший к горлу комок и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула. Немного успокоившись и переведя дыхание, он снова открыл глаза и, слегка помедлив, снова осторожно, двумя пальцами, как будто брал не лист бумаги, а ядовитую змею или неприятное насекомое, пододвинул к себе страницу теленовеллы и приподнял ее за край. Помедлив еще немного, Бруно уже увереннее взял страницу в руки. Нет, все-таки он, наверное, погорячился. Если подумать, все не так уж и плохо. Если бы все было очень и очень плохо, то разве столько людей приходило бы на показ? Значит, эта история кому-то нужна. И уж точно эта история была нужна когда-то ему самому. Она была одной из тех вещей, которые помогли ему за десять лет не сойти с ума от одиночества. Просто пришло время для чего-то нового, для другой истории, только и всего. В любом случае, до завершения осталось не так много серий. Он все равно покажет теленовеллу полностью и отдастся новой задумке. А еще ему необходимо пересилить страх и все рассказать Ремедиос, иначе он не выдержит и сойдет с ума окончательно. Возможно, она все-таки не рассердится. Не сердилась же до этого, какие бы глупости он ни говорил. Может наоборот, подскажет, что с этим делать. Ну если чувства не взаимны… Она ведь многое видела в жизни. Смешно, он ведет себя как ребенок, надеющийся на помощь взрослого… Да, он, проживший всю жизнь в Энканто, действительно был как ребенок по сравнению с ней. К тому же, говорят, если долго смотреть на женщину, которая тебе нравится, и молчать, то можно увидеть, как она выходит замуж. И это действительно так. Бруно видел, как вышла замуж Андреа. Она ему нравилась, он ей, кажется, тоже. По крайней мере, она не избегала его, как другие девушки, была с ним приветлива, не отказывалась поболтать или пройтись вместе при встрече, а однажды даже угостила сладостями. Хотя, возможно, на самом деле ничего такого Андреа к нему не чувствовала, а просто была доброй девушкой и жалела его, а доброту и жалость он принимал за влюбленность. Бруно этого не знал и так и не узнал. Ему так и не хватило смелости признаться в своих чувствах, а она, быть может, просто устала ждать от него первого шага и спустя какое-то время вышла замуж за Лукаса Вальенте. До Андреа Бруно был влюблен в Соледад Ромеро, но та никогда не проявляла к нему особой симпатии. Не насмехалась и не сторонилась его, но на этом все. Она была такая красивая, гордая, саркастичная… Настоящая снежная королева. А потому за ней он тем более не осмеливался ухаживать. Возможно, как выходит замуж Ремедиос, он не увидит, но зато может увидеть как она уходит. Она уже несколько раз собиралась уходить, но, к счастью, ее удавалось уговорить остаться еще. Спасибо матушке за то, что она, возможно сама того не ведая, спасала раз за разом своего никчемного трусливого сына, и всем остальным, которые неизменно ее в этом поддерживали, но нельзя больше тянуть. Бруно твердо это решил и даже назначил себе крайний срок — День маленьких свечей. Да, в этот вечер он признается Ремедиос во всем и снимет с души этот камень, а дальше… Дальше слово за ней, ему останется только принять ее ответ, каким бы он ни был.

***

Бруно сидел на кухне и чистил картошку для санкочо. Джульетта задерживалась в городе, и он решил ей помочь и начать приготовление ужина без нее. Остальные тоже еще пока не вернулись. Так как будущее Бруно больше не предсказывал, помогать горожанам он мог только с обычными простыми делами. Такая помощь интересовала их меньше, чем помощь с тем, для чего могли потребоваться дары. С тем, для чего дары были не нужны, горожане в основном справлялись сами, да и какой-то особой силы и сноровки, делавших бы его незаменимым, у Бруно не было, поэтому его с просьбами теперь осаждали меньше всех из членов семьи. Первым из города вернулся Феликс. Он зашел на кухню и, увидев Бруно за работой, подсел к нему, легонько хлопнул по плечу и заговорщицки подмигнул. — Давно хотел у тебя спросить, ну как там у тебя дела? — Да все хорошо, спасибо… — Есть какие подвижки? Бруно взглянул на него с недоумением и переспросил: — Какие подвижки, ты о чем? — Подвижки на личном фронте. — Извини, но я не совсем понимаю, о чем ты... — О Ремедиос, конечно же. Между вами ведь что-то есть или хотя бы намечается, верно? Насколько все серьезно? Ладно, не смотри так удивленно, давай я попробую пояснить понятнее, о чем я. Феликс откашлялся и доверительно-проникновенным тоном, чуть понизив голос, продолжил: — Знаешь, когда кабальеро симпатична дама, его к ней влечет… И не устоять… То тогда… Бруно закатил глаза с обреченным протяжным вздохом. — Я знаю, что тогда, Феликс, мне пятьдесят один год, а не пять. — Одно дело знать в теории, а другое дело практика… — задумчиво протянул Феликс. — Да с чего ты вообще взял, что между нами что-то есть? — поспешно перебил его Бруно. — Мы просто друзья, только и всего. Ты что, правда думаешь, что такая женщина могла бы заинтересоваться мной? Посмотри на меня и посмотри на нее. Ну зачем ей такой как я? Ей нужен кто-то ей под стать, кто-то сильный, решительный… — Вот как? — поинтересовался Феликс. — Она сама тебе это сказала? — Нет, мы с ней о таком не разговаривали. Но просто… А как же иначе? Это же естественно. Какой женщине может быть интересен мужчина слабее нее? Даже в природе всегда так — выбирают сильных, слабый остается без пары. И уж точно ни одна самка никогда не выбирает самца слабее себя. — Неправда! Выбирает! — раздался звонкий голос. В кухню заглянул Антонио. — У некоторых хищных птиц самцы всегда меньше и слабее самок, у сов например… Кстати о птицах, пап, посмотри пожалуйста, тетя Джульетта обещала оставить в шкафчике на нижней полки немного зерен кукурузы для… — Да-да, вот, возьми, сынок, — Феликс поспешно достал миску и передал Антонио. Антонио побежал кормить птиц, а Феликс вернулся за стол и задумчиво произнес: — Устами младенца глаголет истина. Видишь, даже у птиц по-разному бывает. Да, Ремедиос — сильная женщина, и некоторые сильные женщины действительно ищут мужчину себе под стать или сильнее, но некоторые нет, им достаточно своей силы и с точно таким же, как они, мужчиной им либо неинтересно, либо вовсе не ужиться. Два сильных человека, оказавшись вместе, просто-напросто начинают соперничать кто сильнее, какая уж тут любовь. Может быть, ты ошибаешься насчет Ремедиос, и ей как раз нужна в мужчине совсем не сила и решительность, а что-то другое? — Но как же узнать, к каким из этих сильных женщин относится Ремедиос? Важна ли для нее сила, или она ищет что-то другое? — затаив дыхание, спросил Бруно, глядя на Феликса. — Может быть, просто спросить ее об этом? В кухню вошел Августин. Он поправил очки и облокотился о стол. — Я в свое время так и сделал, когда ухаживал за Джульеттой — просто спросил, какие качества ей нравятся в людях. — Ну … — протянул Феликс, — это конечно хорошо, но ты же понимаешь, что это немного не для всех, — он хотел сказать “не для слабых духом”, но вовремя прикусил язык. — Тогда остается только наблюдать, как-то подмечать и делать выводы, — пожал плечами Августин. Дверь тихонько скрипнула, и в дверном проеме показалась Долорес. — Дядя Бруно, она считает, что ты безумно милый, — громко прошептала она. Бруно замер, не веря своим ушам. — Погоди, но как ты узнала? Она что, сама тебе это сказала? Долорес, постой! Долорес ничего не ответила, а только загадочно улыбнулась и поспешила прочь. Она не собиралась говорить, что их гостья имеет привычку иногда наедине с собой рассуждать вслух. — Ну что, старик, а ты, я смотрю, вскружил девчонке голову! — Феликс хлопнул Бруно по плечу и подмигнул. — Считай, полдела уже сделано. Вот только об одном тебя прошу, если вдруг, ну ты понимаешь, не начинай “могу ли я”, “можно ли”, “нужно ли”… Вот просто не надо. Запомни — чего хочет женщина, того хочет Бог. — Пап, Бог хочет, чтобы ты сейчас же поднялся наверх, в комнату. Нужно срочно поговорить! — в кухню заглянул Камило. — Так что хватит портить дядю Бруно и иди, а то Бог уже начинает нервничать. — Кстати, Ремедиос идет сюда, — добавила из-за спины Камило снова проходившая мимо кухни Долорес. — Ладно, уже иду, — ответил Феликс и торопливо покинул кухню, за ним вышел Августин, подмигнув Бруно напоследок. Ремедиос действительно вошла в кухню через десять минут после ухода Феликса и Августина и предложила Бруно помочь с готовкой. Тот кивнул и сразу смущенно потупил взор, вспоминая слова Долорес. Но ненадолго. Спустя некоторое время Ремедиос заметила, что он долго и пристально на нее смотрит. — Бруно? Что-то случилось? Или ты что-то хотел спросить? — Да, нет ничего… — Бруно снова опустил глаза. Он просто мысленно репетировал то, что он скажет ей в День маленьких свечей. До праздника оставалось совсем недолго.

***

Somehow ever since I've been around you, Can't go back to being on my own. Can't help feeling, darlin', since I've found you That I've found my home, That I'm finally home. I said I'd never let nobody get too close to me, darlin'. I said I needed, needed to be free.

But if you asked me to I just might change my mind And let you in my life, forever. If you asked me to I just might give my heart And stay here in your arms forever If you asked me to If you asked me to.

Celine Dion — If You Asked Me To.

Бруно еще раз пробежался глазами по листу, на котором он написал текст признания, после чего спрятал его в ящик, несколько раз повернул ключ в замке и вздохнул. Он уже столько раз репетировал свое признание, что сбился со счета, зазубрил его до последней буквы, предварительно переправив раз двадцать, и все равно ему было не по себе. Однако дальше мешкать было нельзя. Праздник уже начинался, нужно было поспешить. В дверь комнаты постучали. — Дядя Бруно, можно войти? — Да, Мирабель, конечно… Ой, это для меня? Спасибо, но… тебе правда не стоило утруждаться. У меня есть что надеть… — Да ладно, дядя Бруно! Мне совсем не сложно, — возразила Мирабель, протягивая ему новую руану с вышивкой. — Ну же, примерь скорее. — Ну как, нравится? — осведомилась она, с улыбкой наблюдая за тем, как дядя осматривал себя в зеркале. — Не то слово! Как всегда превосходно. С твоим рукоделием иначе и быть не может, ты — настоящая волшебница. Спасибо. — Очень рада, что тебе понравилось, дядюшка. Мне кажется, тебе очень идет, — сказала Мирабель, а затем добавила шепотом: — Уверена, она точно не устоит… — и, подмигнув, показала большой палец. Бруно смущенно улыбнулся и тоже показал большой палец. — Ну ладно, я пойду. Встретимся внизу. Мирабель ушла, а Бруно еще немного покрутился возле зеркала, придирчиво осматривая себя, затем взял с полки свечу, вышел из комнаты и направился к комнате Ремедиос. Перед дверью он немного помедлил, потом набрал полную грудь воздуха и постучал. Спустя пару мгновений дверь открыла Ремедиос. У нее тоже в руке была свеча. — О, красивая руана, — улыбнулась она, — не видела тебя в такой раньше. — Спасибо. Да, Мирабель только сегодня подарила, — чуть покраснев, смущенно пояснил Бруно. — Ну что, пойдем? Ремедиос кивнула, и они вместе спустились вниз. По сложившейся традиции для семьи Мадригаль праздник начинался с обхода городка, во время которого они поздравляли жителей и сами получали поздравления. Затем они возвращались домой с решившими провести этот праздник вместе с их семьей горожанами и устраивали вечер с музыкой, танцами, свечами и фейерверками. Ремедиос, конечно же, тоже присоединилась к ним. После обхода Бруно пригласил ее полюбоваться с крыши Каситы на фейерверк и Энканто, освещенный огоньками множества свечей. Когда они собирались залезть на крышу, Бруно хотел подать Ремедиос руку, но прежде чем он успел ей ее протянуть, она уже быстро и ловко забралась на крышу и протянутой руки не заметила. Бруно вздохнул и полез за ней следом. Романтический момент был упущен. Они вместе любовались фейерверками, распускавшимися в небе подобно причудливым цветам, но Бруно больше занимали совсем не разноцветные вспышки и искры в небе. Он готовился, когда все закончится, произнести свое признание. И вот последние фейерверки отгремели. Бруно бросал на Ремедиос неуверенные взгляды, все еще не находя смелости начать, она же молчала, задумчиво созерцая город, мерцающий вдали бесчисленными огоньками свечей. Странно… Городок как городок, но почему-то ни в одном другом месте она не чувствовала себя так спокойно, и ни одно другое место ей не было так жаль покидать. Почему? Может, магия какая-то? Или все-таки дело не в городе, а в людях, которые в этом городе живут? Скорее даже в одном человеке? Ремедиос перевела взгляд на Бруно. В человеке, которого этот городок почти всю его жизнь недолюбливал и побаивался. Человеке, который был под конец вынужден провести десять лет в одиночестве в стенах своего дома, но несмотря на все пережитое умудрился ни капельки не озлобиться. Когда он рассказывал ей о том времени, в его словах звучали только грусть и легкая досада, но ни капли злобы. Просто поразительно… Существуют же на свете настолько добрые, порой до безответности, чистые и самоотверженные души… Она ни за что бы не поверила, если бы не видела собственными глазами. Тем временем Бруно хотел уже оставить свою затею. Ремедиос выглядела так спокойно, умиротворенно, любуясь городом, не хотелось портить ей все своим лепетом. Но тут она отвела взгляд от озаренного свечами города и пристально посмотрела на него. — Эмм.. Что-то случилось? — только и смог выдавить из себя невпопад Бруно. — Нет, ничего такого, просто думала… Думала о том, как же это удивительно… — Удивительно? Ты про Энканто, да? Да, он сегодня потрясающе красив… — Нет, я не про Энканто… Я про тебя. Удивительно, что ты такое сокровище, но при этом сам этого совершенно не понимаешь… Бруно почувствовал себя так, как будто у него в легких внезапно закончился воздух. Даже если бы он сейчас решился наконец признаться, то не смог бы. Весь заученный текст вылетел из головы. — Я… Ну что ты… Я — начал бормотать он. Ремедиос вздохнула. — Вот я и говорю — не понимаешь… Но это ничего… Я ведь тебе сказала, а ты … Ты просто помни об этом, хорошо? Всегда. Чтобы ни случилось… Никогда об этом не забывай. Обещаешь, что не забудешь? Бруно, потрясенный и совершенно сбитый с толку, закивал в ответ, не сводя с нее ошарашенного взгляда. Ремедиос протянула ему руку — Пойдем, потанцуем? Дамы приглашают кабальерос. — Хорошо, но только знаешь, — Бруно смутился, — я почти совсем не умею танцевать. В молодости меня не приглашали, да и потом… Ну потом и самому не очень хотелось. В итоге совсем разучился. — Ничего страшного. Я тоже не особо умею. Когда я жила у матери, меня учили танцам, но на светских вечерах я все равно обычно подпирала стенку. И было это давно, а потом как-то не до того… Будем танцевать как получится. Не ради того, чтобы поразить всех мастерством, а просто чтобы повеселиться. Бруно и Ремедиос спустились в патио и присоединились к танцующим. Да, их танец не мог похвастаться красотой и изяществом. Иногда им приходилось извиняться в ответ на недовольные взгляды других пар, которые им по неловкости случалось задеть. Однако их это не очень-то расстраивало. Они только посмеивались над своей неуклюжестью и веселились от души. Две пожилые сеньоры, сидевшие за столом, когда Бруно и Ремедиос прошлись в танце мимо них, проводили их неодобрительными взглядами. — Ну что, похоже, у Альмы скоро появится новый зять… — задумчиво произнесла одна из старушек. — Зять? — встрепенулась вторая. — Какой зять? Разве кто-то из девочек замуж выходит? Долорес и Мариано вроде бы решили еще в этом году подождать с помолвкой. — А я и не про них. Я про Бруно и эту его приблуду желтоглазую — мексиканку! — А зять-то почему? Невестка же. — Да ты посмотри на нее — какая же она невестка? Зять она. Самый настоящий зять. — Мда-а. А вообще она, если честно, неприятная какая-то. Угрюмая, неприветливая. И глянет еще бывает так … Ну прям как филин из дупла! — Ну, что тут скажешь? Кому и сова невеста… Но вот, пока Бруно ходил к столу за соком, чтобы освежиться, Ремедиос тоже куда-то отлучилась. Время шло, а она все не возвращалась. Напрасно Бруно наблюдал за толпой в надежде, что она вот-вот появится. Ее не было. На душе становилось все тревожнее, а потом вдруг ему вспомнилось, как она смотрела на Энканто... Тот ее взгляд, когда она сказала ему, что он сокровище, хотя сам этого не понимает, и что он никогда не должен об этом забывать… Тогда он был в слишком смятенном состоянии, чтобы что-то заметить, но сейчас, когда он вспоминал их разговор на крыше, ему вдруг стало казаться, что во всем этом было что-то не так. Что-то, что сейчас отзывалось в его душе смутным беспокойством. Но что? Бруно еще немного подумал, и его осенило. Он понял, что это было за беспокоящее ощущение. Ощущение, будто Ремедиос прощалась! Точно, это было прощание! А он, дурак, не понял! Бруно охватила паника. Он бросился искать Ремедиос. В патио ее не было. Может, она где-то в доме или вернулась в свою комнату? Бруно взбежал на второй этаж. Из комнаты матери доносились голоса. Бруно постучался и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. Матушка и Ремедиос, которые стояли у окна и о чем-то беседовали, резко прервали разговор. Ремедиос повернулась к нему. Их взгляды встретились. Некоторое время они просто стояли и молча смотрели друг на друга. Альма тоже молчала, явно не собираясь вмешиваться, и лишь испытывающе смотрела на Ремедиос, как будто выжидая, что та решит. Ремедиос вздохнула, отводя взгляд. Нет, бесполезно — это было сильнее ее. “Ремедиос, ты — тряпка” — мысленно обругала она себя. — Простите, — пробормотал Бруно, приходя в себя, — простите, что помешал. — Ничего страшного, — успокоила его Альма. — Ремедиос просто хотела меня спросить кое о чем… — и Альма выразительно посмотрела на нее. — Да, — в свою очередь очнулась Ремедиос. — Но это пустяки, ничего важного. Просто вспомнила внезапно кое о чем и решила сразу спросить, чтобы потом не забыть. Извини, что ушла, ничего не сказав. Пойдем? Бруно кивнул, и они вместе покинули комнату. Альма проводила их взглядом. Она казалась спокойной и невозмутимой, но в уголке ее рта притаилась довольная улыбка. У нее изначально не было почти никаких сомнений в том, что так оно все в итоге и выйдет. — Не зря в народе говорится: “Коготок увяз, всей птичке пропасть”, — тихонько прошептала она.