Становление (На Краю Бездны...)

      Хачиву проснулась.       Солнце сегодня не поднялось над Чибой. Оно лишь висело на стыке плоскостей, перебирая наряды, в поисках того самого. В этом наряде оно когда-то собиралось встречать конец света в две тысячи двенадцатом. В этом наряде оно встретит сегодняшний день, с ноткой торжества приняв свою смерть.       Чиба была похожа на тарелку с объедками, оставленную непослушным малышом, что предпочёл полезному и питательному салату печенье. Огромное, высящееся над деловым районом здание «Yukinoshita corp.» напоминало надкушенное яблоко, из которого то и дело доносилаясь возня огненных опарышей, галопом гнавших угарный газ на прогорклую высоту.       Хачиву уверенно поднялась на ноги, упав с пьедестала полуразрушенного здания, что стояло в центре города.       Полился бесконечный поток желтомордых, осунувшихся заключённых, что толпились в узком коридоре меж камер, как муравьишки в сточных трубах, откуда их выбросит прямо на дубовый стол, где их голова — главное блюдо для матки.       Девушки нырнули чёрными точками в белый лист.       Белый лист. Чёрный лист. Оранжевый лист. Всё это пустота, если не с чем сравнить.       Тоцуку они нашли лежащим на койке. Он не пытался никуда убежать. Так жутко.       Его изнемождённое лицо ныло всем своим видом, бледной кожей, скосившимися зрачками, смотрящими под таким углом, будто резали реальность, и сквозь тонкие нити бархатных салфеток он мог видеть лица людей, окончивших своё существование десятки, может, даже сотни лет назад.       Дорогая, милая Хачиву сидела рядом со мной, своим бесконечным взглядом глядя в беспечное, резвящееся поле лёгкой искры, вишнёво-красных тюльпанов, что сложили свои очаровательные ружья к ногам, а сами склонились перед новыми властителями этих мест.       Танец на обломках старого мира, среди разрушенных портов, ее волосы распускаются белёсым космосом, покрывая старые развалившиеся здания нежно-зелёным цветом. Игривый ветерок сносит снежно-белое покрывало с её плеч. Она, рассмеявшись, и на ходу сбрасывая босоножки, бежит по гладкой небесной траве.       Она сверкает. Она сверкает, как стёклышко бутылки при полной луне. Она сверкает, как линза в очках той миленькой, скромной одноклассницы, что боится завести разговор, а ведь так хочет. Она сверкает, как яркая и мгновенно угасшая молния, отразившаяся в озере или речке. Она сверкает как метко брошенное слово из уст не то что бы оратора, но того, кто тебе дорог. Она сверкает как снег морозным зимним утром. Она сверкает так, как может сверкать только она.       И лишь подчёркивая её призрачный силуэт, сахарная тень гонится вприпрыжку, помогая поймать глупую накидку.       Догоняет. Ловит. Не удержавшись после пробежки, падает в зелёное море.       Утягивает.       Утягивает.       Хочется спать.       Подойдя к ней, сразу на руки, как ребёнка.       Укачиваешь.       Садишься.       Здесь даже за закрытыми веками прячется солнце.       Сверкающая чистота ее разума и души.       Та, которую он запомнил. Которую все называли развращённостью, гнилью неполноценного человека.       Они все бились головой об стену, как лепестки, что не хотят отпускать семена, ведь не знают, что с ними будет.       Они глупые.       Круглое окошко бутона, и вся жизнь.       Вечно жить в этом новом, лучшем мире, где нет ничего, кроме вашей бесконечной любви друг к другу, и сверкающего цветения планеты.       Планеты, что питается вашей любовью, как тем светом, что запятнать невозможно. Как бы ты не старался, но то что выше ткани, нельзя испачкать.       Можешь опустить.       Всё ниже.       Ниже.       Но поможет ли утопающему воздух, если он будет жидче воды, твёрже камня?       А потом три санитарки хватают тебя за руки, и вытаскивают на пограничье. Алюминиевая зона термоядерных джунглей. — Тоцука, бежим! — говорят они. — Скорее, иначе нас схватят! — умоляют они.       А мне если честно уже глубоко плевать на себя, и на них.       У меня не диагноз, у меня болезнь. Болезнь что не лечится врачами, священниками, гадалками, шаманами и медиумами. Болезнь что лежит в человеке, на глубине больше трёх нейронов не достучится до мира.       У этой болезни нет жертв, официального имени в справочнике. Она лишь влечёт за собой своих менее гуманных собратьев.       Я — антропоморфная апатия, бездействие во всей его красе.       Они тащили меня.       Тащили.       Тащили.       Перед моими глазами проносилось небо. Лес. Лица людей, что бегут мимо глаз, боясь туда заглянуть, то ли от ненависти к тебе, то ли от ненависти к себе.       Они трусливые гиены, в любом случае.       Плевать на них. Все они — липа. Я тоже липа. Моё тело живёт, но в нём ли я?       Где я сейчас нахожусь? Я не чувствую ровным счётом ничего. Может быть, не мир снится мне, а я снюсь Сайка Тоцуке?       Что-то ткнуло в ребро. Чёрт. Я жив.       Мистер офицер, не считаете ли вы, что меня пора разбудить?       Мистер офицер, ну же, давайте! Красная, окровавленная стена, и я хватаюсь руками за два торчащих кирпичика, то ли как за ручки дверей, отворяющие мне дальнейший путь, то ли как за канаты, что не дадут мне уйти из этого мира, то ли как за тот единственный осколок революции более великой, чем внутренняя, но менее тщеславной, чем мировая.       Революция одна. Революция грядёт. Революция сознания.       И я ее поведу. Ведь победил сознание тот, кто проснулся.       Руки мои сплетают лианы собравшейся перед кабинетом венеролога гордой очереди, что вылетает из стаканчика мороженого, нацепленного на дуло, словно из матки сырой земли, ибо на большее нам нечего рассчитывать.       Матка или мать?       Нацепили на дуло, чтобы пуля не рассеклась в теле на две части и не вылетела в одно и другое ухо, порвав перепонные барабанки, и ходите довольный.       Революция не равно резолюция. Революция равно путь. А на дороге ряды редеют. А на дороге люди плачут.       Все мы когда нибудь будем дома.       Вот и мы пришли в какое то странное помещение, похожее на подвал. Бесцветные шершавые стены, висящая на проводке лампа под потолком, перемотанная через какой-то шест, протянувшийся по всей комнате. Три койки на грубых пружинах, что стреляют в плечи и узорами врезаются в бока.       Это моя новая камера?       Хачиву медленно шла по улицам полуразрушенной Чибы. Пропал людской гром, осталась всеобъемлющая, всепоглощающая, необъятная тишина, что роится в голове, как капельки тумана или свежие росинки ранним утром. Она жужжит пчёлкой, и тихой сапой пробивается к вашим нервным окончанием, ибо в беззвучном мире слух не нужен, как в темноте зрение.       Девушка смотрит вдаль, и вырисовывается картина торжества вселенной над человеком. Полуразрушенные здания заросли травой, а те что горят, потухли десятилетия назад.       Люди разложились на тротуарах, с одинаковыми кислотно-улыбчивыми минами на лицах. Казалось что они вот-вот разорвутся дьявольским смехом, но они молчали.       Молчали.       Молчали.       Лицо девушки исказила гримаса невероятного ужаса. Побелевшие глаза поползли наружу, вместе с кровью, хлынувшей из ушей от тишины, что розовыми ножницами из детского набора для рукоделия, омерзительно тикая, состригали её уши, как плату за пробуждение.       Вдали нечто мелькнуло, и громадный жилой комплекс с диким гулом поплыл в сторону.       Вчера вечером Тоцуке было плохо. Его лихорадило. Он валялся в бреду. Его тошнило.       Тошнило на кровать.       Тошнило на пол.       Тошнило на стены.       Он блевал, будто выдул несколько литров виски, и отшлифовал всё кипячёным сакэ.       Будто нажрался просрочки из помойки.       Его организм пытался от чего то избавиться. От чего — непонятно.       Он покрывало помещение, орошая поверхность, готовя к посеву.       У этой болезни нет жертв, официального имени в справочнике.       Но организм отвергал.       Организм бился за себя, как дезертиры в первые секунды отречения, когда всё так просто и легко, и подстёгнутый максимализмом рассудок не видит, что за блаженным сном безнаказанности блеклой, но возрастающей точкой — оно.       Пробуждение.       И в один момент, оно вышло.       Порыв рвоты захватил лицевые ткани за губы, и утащил маску за собой, вниз.       Обнажённые мышцы сдулись, как тлеющая бумага, разжижая кости, оставляя небольшой бассейн, без передней части черепа.       Полое пространство со стенками щек, подбородка и макушки.       А мозг всё дергался.       А мозг всё дёргался.       А мозг всё дёргался.       Секунда, и розовая кашица комочками рассыпалась на тысячи маленьких, моргающих точек, с торчащими во всеми стороны паучьими лапками.       Они смотрели прямо на девушек.       Глаза бегают.       Глаза моргают.       Глаза отражают.       Они барахтаются на полу как ягоды в собственном соку, переворачиваясь, отвратительно шурша, и оставляя за собой слезливый, солёный след.       Девушки отскочили.       Миллионы глазных яблок, сплетаясь в единый организм бегали, покрывая собой стенки, занимая свои места. Чёрные, чёрные стены зрачков. Как тараканы в ободранном наркопритоне, они окружили своего хозяина, и налипнув на стенки, стали заплетать его в паутину, как в кокон.       Рябящие, переливающиеся стены.       Бледный кокон, привязанный к потолку, полностью перекрывший единственную лампочку.       Девушки бросились на выход, толкаясь, вопя первобытным ужасом.       На улице была ночь, и с неба на них смотрел гигантский, бесполый глаз луны.       Сознание темнело, и отходило на второй план.       Бежать.       Бежать сквозь возникающие на ходу препятствия.       Бежать что есть сил, до ломоты в ногах, до того, что бы всё в твоём теле покрылось тягучей, сковывающей болью.       Но бежать.       Вдали виднелась река.       Солёная река.       В ней отражался глаз.       Девушки потухли, как фонарики, которые пускают в небо.       А Хачиву всё шла по надтреснутой Чибе, огибая бесчисленные горы людей свалившихся в молчаливой оргии иллюзии.       Здания искажались и плыли в её сторону, словно стада покрытых мхом мамонтов. Они будто холмы срезали своим существования ничтожные попытки человека господствовать на их земле.       Титанический, исполинский грохот. Пространство искажалось в зоне прозрачной дыры, что глотала и выплёвывала сквозь себя мир.       Она ступала гигантскими шагами, но ты не видел её ног.       Лишь искажение. Перегруз в зрительном канале, и картинка выпрыгивает за порог громкости, вырезая саму себя на полотне с картиной самой себя, где в ней самой светилась она сама.       Смотришь как через раскалённое стекло удушающего, песчаного воздуха, а мир плывёт.       Полуденный ужас.       Девушки проснулись рано утром, от жуткого гула, пронзавшего землю, как в старой свадебной игре гвоздики и штыка.       Оглянувшись, они увидели, что не успели и на десяток метров отойти от заброшенного здания, в подвале которого уложили Тоцуку.       Здание было покрыто паутиной, как мебель в старых домах завешивали покрывалами, дабы солнечная пыль не мешала миру переродиться.       Пройдя чуть-чуть, они попытались открыть люк в подвал, но ничего не получалось.       Будто снизу всё пространство было залито клеем, который не давал отворить крышку.       Тоцука рос.       Кокон покрыл собой всю близкую территорию. Копошащаяся паутина, средь которой бегали чёрные точки.       Юигахама закричала.       По ногам девушек струились тонкие, липкие нити, что привязывали их к земле, к бетоном.       Они не могли двинуться.       Нити поднимались всё выше и выше, они чувствовали опьяняюще пахнущую пелену на коже, которая с каждой секундой намеревалась замотать глазные яблоки, как в мешочек взяв их, и вырвать, в коллекцию отражений.       Крышу здания сорвало.       Вышло огромное, чудовищное создание. Он вырвалось словно из адскую пучины, будто привязанный Гулливер проснулся, рвало паутину, что цеплялась за тело, блеклыми штрихами вырисовывая тело существа.       Оно вынесло свою полупрозрачную ногу, покрытую миллионом точек. Глаза налипли на отражение словно клещи, вцепились в кожу острыми когтями, и пытались прокопаться внутрь рыхлого вещества, дабы под яркую штукатурку впрыснуть хоть немного правды.       А оно металось из стороны в сторону.       Хачиву бежала в сторону от всепоглощающего существа, что мерзкой ухмылкой старика Дженкинса гналось за ней, как морфинист бежит за новой дозой в аптеку, а его верная подружка, тайная жена среди снегов пытаеться противостоять.       Нет, говорит она. Нельзя. Ты пропадёшь.       А ты смотришь на неё испепеляющим взглядом, и желание чужой крови отодвигает наркотическую ломку на второй план.       В итоге она, в глубине души будучи хорошей женщиной, даёт тебе злосчастный раствор.       Твоё отражение с каждым уколом всё больше, и рост пропорционален расширению зрачков.       Ты уже боишься смотреть в отражение, ведь твой блуд больше тебя, а от души воротит как от тюремной параши.       Но оно хочет тебя в коллекцию.       Твой Тоцука.       Всемирное зло под маской лицемерных добродетелей, создание токсичных вод человечества, восстало из пепла совершенства красоты и невинности, прекрасная оболочка разрушилась, оголив надкушенный, червивый нерв нашего времени.       А колоколов то и нет уже…       Бога нет — прочитал я в твоих глазах бесчестных, о величайшая из великих, та, которой предначертано было спасти моё творение от дьявола, что придёт в лице прекраснейшего юноши, и вырвется из его тела на свободу… стала его женой…       Что же… тогда заслужил сию судьбу греховный род ваш человеческий.       Девушка бежала к морскому берегу.       Ей негде было скрыться.       Обломки зданий сдавливали босые ноги узлами и царапинами, замедляя ход. Битые стёкла, въевшиеся как вирус в надтреснутые лёгкие асфальта, что заросли мхом и ядовитым пеплом сорной марихуаны. Она не давала другим растением выйти из почвы сладким дыханием цветом.       Девушка выскочила на песчаный берег, и покатилась колесом. Она бежала к воде, сбросив босоножки, ноги в которых всё время подворачивались в сторону, и тонули в песке.       Нагая.       Её тело сверкало.       Она сверкала как дуло пистолета в тёмном переулке, что смотрело тебе прямо в глаза ускользающей за дрянной пулей-дурой вспышкой, и предшествующей ей неизвестностью. Она сверкала как глаз существа под миллионной толщей вечной мерзлоты. Она сверкала, как сумасшедший взгляд пьяной девушки. Она сверкала, как может сверкать только она.       Больше некуда бежать.       Вода приятным ознобом била по ногам.       Девушка обернулась.       Отражение возвышалось рядом. Оно выло как не в себя. Оно выглядело омерзительно.       Девушка отчаянно закричала. Громче. Громче. Так чтобы весь мир, всё, что из него пропало, услышало, как плачет опустившаяся царица в ногах дьявола.       Оно схватило её своей влажной, склизкой рукой. Девушка буквально просачивалась сквозь пальцы, но оно было цепким.       Пятьсот метров.       Уже не было слышно даже не умиротворяющего, скорее дающего надежду на шанс заснуть, и не видеть всего этого, шума.       Того шума.       Спасительного, человеческого шума.       Пропал шелест листьев, человеческих тел, стрекотание обвалившихся мостов и фабрик.       Девушка была одна. Одна, наедине со своим отражением. Она пыталась закрыть глаза.       Здесь даже за закрытыми веками прячется оно.       Оно смеётся.       Оно насмехается.       Ты отвратительна ему.       Око.       Тело тихо стягивало непространство, поглощая, принимая в себя главное чудовище, дабы дополнить отвратительную картину.       Я ничего не чувствую.       Внутри пусто. — Пусто? — прозвучал голос в голове. — Не беспокойся, моя милая. Скоро пустота заполнится. Скоро мир будет прекрасен. Он будет только для нас двоих. Мы будем им править, моя королева. — звучали слова из невидимых уст дьявола.       Глядя в ночное небо, ты спишь. Не потому что веки тяжёлыми чугунными ядрами ложатся в свои радужные пушки, лишь потому, что оно и есть сон.       Неопознанная бесконечность нашего сознания.       Космическое пространство.       Официант, налейте мне немного звёзд в бокал.       Люди аккуратными фигурками расселись за столиками в кафе. Небольшие, с горящими восковыми эскимо. Шоколад стекает прямо вниз, и собирается в брусничные капельки на нёбе, словно патокой вяжет стёкла уютного костра. Но кажется, свечи и не нужны, ибо добрые улыбки влюблённых пар, печальные глаза одиночек, всё это тихонько поблескивает в темноте. Учтивый мужчина в жилете и с полотенцем на руках скользит меж столиков, подливая и подавая. Меланхолично дышит саксофон, и льётся тонкая музыка в ритме щёток.       Мы с тобой, переглядываемся.       Мы с тобой — это лишь мы с тобой, но этого достаточно.       Затёртые донельзя, побитые, разделённые стенами собственных и чужих тюрем.       Мы с тобой.       Молчи.       Не говори.       Не рушь тишину.       К чёрту этот человеческий шум.       Пустота медленно заполняется гноем.       Такой мир заслужил род греховный, ибо пробудившиеся лишь ставили себя выше спящих, вместо того чтобы помочь им.       И теперь ты — царица отребья, княгиня мрази, королева порока.       Ты.       Так насладимся этим вместе, солнце.       Это ведь все ещё я.       Твой Тоцука…