Становление (На Краю Бездны...)

      Пятнадцатого декабря две тысячи тринадцатого года, в период с семи до двадцати ноль-ноль в префектурную психиатрическую лечебницу «Чиба Но Ясаши Тайо» было зачислено тридцать пять адвокатов международного юридической фирмы «Колин-эн-Кизи», пять преподавателей университетов Тодай, Кансай, и Кигияма, семь работников «Юкиношита корп.», четыре представителя опозиционного анархистского движения «Джей-Энэкси», телеведущая развлекательноф передачи «Чиба: Лонг Фан Найт» телеканала «Чибас Шайн» Минами Сакура, заключённый префектурной тюрьмы «ММ Чиба», также известной как «Усыпальница», и три несовершеннолетние девушки, учащиеся общеобразовательного учебного заведения для учеников старшего школьного возраста «Соубу». В общей сложности было госпитализировано пятьдесят человек, двадцать две женщины и двадцать восемь мужчин в возрастной категории от шестнадцати до сорока двух лет. Наиболее часто-устанавлемым диагнозом является реактивный психоз на фоне повышенного уровня стресса или экзогенного влияние вследствии употребления наркотиков, алкоголя, сильнодействующих седативных препаратов и антидепрессантов. Некоторые пациенты были насильно госпитализированы после неудачной попытки самоубийства и/или неадекватного поведения.       Три девушки стояли на крыше семиэтажного кукушкиного гнезда, тревожно глядя вдаль.       За ними, словно флаг дряхлой свободы, тихо покачивалась на несмазанных петлях дверь лестничной шахты.       Где то внизу тарабанили в стёкла буйные, беспокойно храпели шизофреники, из раза в раз повторяли свои мантры религиозные фанатики. Щёлкают двери в залитых неуютным светом комнаты съёжившихся охранников, обходящие здание с той же точностью, с какой минутная стрелка против плетётся часовой. Иногда доносится жуткий, красный словно глаза уже третий день не спавших жертв галлюцинаций, смех.       Оно смеётся.       Оно насмехается.       Оно любуется тобой, дурочка.       По чёрному словно сажа небу тонким слоем рассыпали стиральный порошок «Санрайз», и уже через пару часов стиральная машина, прокручивающая нашу землю запуститься вновь, и ослепляющим блайнднессом раскрасит землю в сотни солнечных оттенков.       Три девушки стояли на крыше семиэтажного кукушкиного гнезда, тревожно глядя вдаль.       Есть ли шанс спуститься? — Мы дуры. — по-фаталистски твёрдо сказала Юкиношита, приспустив завесу печального молчания.       Пауза в несколько секунд лишь придала происходящему нотки безысходности.       Говорить бессмысленно. — Точно. — сказала Юи. — Абсолютно точно. — сказала Хачиву.       Три девушки стояли на крыше семиэтажного кукушкиного гнезда, тревожно глядя вдаль. — Мы беспросветные, безальтернативные дуры. — продолжила Юкиношита, опустив взгляд. — Беспросветные. — подтвердила Юи. — Безальтернативные. — дополнила Хачиву. — Дуры. — заключила Юкиношита.       Три девушки стояли, тревожно глядя вдаль.       Повиснуть бы на тонких шестах, торчащих на входе здания. Как было бы забавно — флаги Японии, и три девушки, повисшие на ремнях, в разбитых Тойотах своих тел.       И целоваться.       Целоваться, чёрт возьми.       Целоваться, так, чтобы у каждого моралиста, проходящего мимо больницы, челюсть отвисла.       Чтобы вся эта мерзость напыщенной интеллигентности приспустила ширму присутствия Бога в своих душах, и показала, кто она на самом деле.       Сжечь!       Сжечь всех аморалов, всю эту мразь!       Сжигай гомо, сжигай гетеро, сжигай сатанистов, либералов, коммунистов, христиан, иудеев, буддистов, жги, сжигай мосты в прошлое, будущее, настоящее, покажи свою настоящую натуру!       А после, когда всемирное зло под маской лицемерных добродетелей, создание токсичных вод человечества, восстанет из пепла совершенства красоты и невинности, когда прекрасная оболочка разрушиться, оголив надкушенный, червивый нерв нашего времени, кто будет звонить в колокола?       Вот и я о том же… — Дуры. — вновь заключила Юкиношита.       А небо цвело. Полдень.       Три девушки застыли, словно маяк, тревожно глядя вдаль…       Сзади хлопнула дверь.       Девушки обернулись.       У лестничной шахты стоял сопалатники Юкиношиты. Юноша лет двадцати пяти. В одной руке он держал губную помаду, в другой канцелярский нож, и во лбу у него был диагноз, который он сам не в состоянии запомнить, вот и носит его, как часы, или цепь.       Оголённый нерв современности.       Сумасшедший, забитый заключённый. Гламур и суицидальность. Палка молодёжной культуры о двух концах. — Вам нужно в тюрьму? — спросил он. — Я могу вас проводить. — канцелярский нож и губная помада показывали вглубь лестничной шахты, вниз. — Откуда вы знаете? — синхронно спросили они. — Я вас вижу. — ответил он. — И… — протянула Юкиношита. — Я вас вижу. — его речь была обрубком поэзии. Дубовая, тупая, обрывистая. — Х-хорошо… — пробубнила Юигахама. — Конечно. — сказала Хачиву. — Нам нужно в Усыпальницу, к нашему другу. — Хорошо. — ответил Нерв. — В усыпальницу.       Нерв подсказывал им, куда идти, чтобы не попасться на глаза охранникам.       Вниз по лестничной клетке, до самого нижнего этажа.       Сырой и тёмный подвал здания.       Спустя десять минут виляний в узких коридорах, девушки вышли через чёрный вход.       Снизу солнце уже не казалось таким ярким, но жарило — будь здоров.       На улицах было ослепительно пусто, будто помойное ведро города вытряхнули, и заменили пакет. Люди всё так же сидели в своих норах, как тогда, на балконе.       У Юкино в голове задребезжали мысли о Харуно.       Нет.       Девушки шли рядом с Нервом, что вёл их сквозь тёмные переулки города всё дальше и дальше. Пустые пристанища с яркими вывесками на фоне ядовито-кирпичных стен. От них так и веет одиночеством в толпе.       Неизвестно, зачем нужно было идти по подворотням.       Неизвестно, был ли это правильный путь.       Неизвестно ничего.       Они продолжали идти.       Идти.       Идти — Теперь, вынужден вас оставить. — проговорил Нерв, остановившись. — Дальше вы должны идти сами. — он развернулся. — Стой.       Послышался голос одной из девушек. Нерв плохо их различал. — А ты куда пойдёшь? — это говорила девушка с короткими волосами цвета персика.       Нерв молчал. — Я. — сказал он, подняв голову. — Я иду в небо.       Нерв быстро растворился за углом пустеющей посудины.       Корабль призрак. И лишь термиты копошатся в его внутренностях.       Ну ничего, скоро всё кончится…       Девушки оглянулись.       Они стояли на границе спального района. Дальнейший путь вёл к развилке трёх дорог, одна из которых, северная, вела к тому самому теплу, нежности, любви.       Она вела к Тоцуке.

***

      Камеры префектурной тюрьмы «ММ Чиба» работали на трёх генераторах электроэнергии. Из всех трёх работал лишь один, при отключении которого подавался сигнал второму. Если и второй отключался, подавался сигнал третьему.       При потере электропитания двери ещё минут пять работали от собственных аккумуляторов, чтобы в случае отказа всех генераторов, охранник мог перезапустить один из них.       Двери в камеры открывались при полном отключении электричества, на случай, если охранник застрял вместе с заключёнными.       Что в теории, что на практике, потеря больше двух генераторов за раз невозможна. За всю историю данной системы не произошло ни одного сбоя.       Девушки тихо пробирались по проспектам тюрьмы, стараясь создавать как можно меньше шума. Их цель — добраться до подвального помещения, где находились генераторы.       Первый коридор. — Я слышу чьи-то шаги… — донёсся из-за угла тягучий мужской бас.       Девушки мгновенно юркнули в какое то складское помещение, еле-успев прикрыть за собой дверь.       Комната в которую они попали — кладовая, где острыми рядами выстроились тряпки, швабры, метлы, моющие средства. Стены были исписаны всяким баловством вроде «Нахер демократию, Джей Энэкси рулит!», «Капитан Хамада мудила!», «Славься император Японии!», оставленным заключёнными в их неделю дежурства.       За затемнённым сетчатым окошком возникла лысая голова охранника. Немного туповатое лицо скрашивали выразительные глаза, выказывающие полное недоумение. — Нихера не понимаю, чесслово… — после чего он развернулся, и пошёл дальше по коридору, заглядывая за угол.       В кладовке что то странно скрипнуло.       Он вздрогнул, и резко развернулся.       Подошёл вплотную к двери.       Прислушался.       …       …       ф…       Рванул дверь, чуть ли не впечатав её в стенку кладовки. Помешала другая стена.       Его взору предстала кладовая, где острыми рядами выстроились швабры, мётлы, тряпки, моющие средства. Стены были исписаны всякой похабщиной вроде «Нахер демократию, Джей Энэкси рулит!», «Капитан Хамада мудила!», «Славься император Японии!», оставленным всеми эти отбросами в их неделю дежурства.       Охранник хмыкнул, не заметив ничего необычного. — Надо будет заставить всю эту шваль прибраться тут. — дверь заскрипела в обратную сторону. — Всё засрали, свинопасы, а ты им ещё демократию подавай, чтоб как в Голландии… Тьфу…       Крик звонким эхо раздался по всему зданию. — Опять этот старик разбушевался, что ему сгореть… — он захлопнул дверь, и побежал по коридору.       Девушки кое как пришли в себя после резкого всплеска адреналина. Они оказались зажаты дверью в углу комнаты, благо это их и спасло.       Шаги охранника затихли.       Скрипнула дверь кладовки, и тихо поползли невесомые шаги.       Второй коридор.       Третий.       Они все так похожи друг на друга.       В Аду нет времени и пространства. Есть лишь бесконечность чьи-то страданий.       Можете мне поверить, что всякие черти с котлами, это самое примитивное представление о наших местах!       А вот и спуск. Дверь оказалась незапертой.       По позициям!       Есть сэр!       Взяли?!       Так точно сэр!       Вниз!       Свет погас.       В первую минуту никто ничего не понимал. Во вторую и третью охранники с громким топотом побежали за фонариками. В четвёртую всё уже было предрешено.       Там, за толпой выбегающих, дерущихся заключённых. Там, в этом бесконечном потоке мужчин и юношей.       Ты с удовольствием будешь смотреть на копошащихся букашек в оранжевых робах, ведь одна из них — точно особенная.       Одна из них — твоя.       Ты улыбаешься.       Я знаю это.       Ведь среди всего этого переливающегося, бегущего, ползущего хаоса есть он.       Твой Тоцука.