В июле солнце ликует

/В больнице. За восемь месяцев до нынешних событий. В день неудавшегося самоубийства Дазая Осаму/ — Осаму... Блять, просто выслушай, пожалуйста, что я хочу тебе сказать. Я не препятствовал твоему суициду в речку на рассвете, потому что мне были дороги твои чувства. И плевать, что они обращены не ко мне, а к тому, кого уже нет возможности вернуть. Ты любил, а любовь – это святое, что бы ни говорили другие. Ты любил Чую и хотел быть с ним, не смотря на то, что тот был уже мёртв, – Достоевский говорил тихо, как требуют правила обращения к болеющему человеку. Да и вообще, в этой до невозможности стерильной и такой белой, что в глазах становится больно, палате и не хотелось повышать голос хотя бы до обычного состояния. — Федя... Если я лежу на больничной койке под капельницей и с пневмонией, это не значит, что и ясный мой ум помутился настолько, чтобы не понимать то, для чего ты начал этот диалог, – говорил больной и спустя время добавил: – Скажи эту фразу... — Хорошо, ты прав. Прости, но... это глупо. Стремиться к тому, к чему заведомо не можешь прийти. Ты прекрасно знаешь, что жизнь после смерти – это... очень сомнительная вещь, – прежде чем продолжить, Фёдор глубоко вздохнул. Говорить это было сложно. – Ты всё равно не сможешь увидеть Чую. — Да, – Осаму надолго затих, в глазах его отражалось, если не отчаяние, то безграничная печаль. – И я хочу умереть именно из-за этого осознания. — Жизнь дарована Богом. Грех прощаться с ней самостоятельно. — Что ж... говоришь, мне стоит жить, пока Бог не решит забрать меня на небеса? – сказал Дазай с некой иронией в голосе. — Возможно, ты сочтешь меня эгоистом, потому что я буквально отговариваю тебя уходить из этого мира, – Достоевский запнулся, но продолжил свою речь: – и от меня. Пусть так. Но обещай, что будешь жить. — Ты эгоист... – ответил шатен, усмехаясь и отворачиваясь в сторону. Да, верно. Очередное самоубийство Дазая оказалось провальным. Он не смог утонуть, спрыгнув с моста в ледяную воду. Его спасли.

***

--Переписка-- Группа: «Наркоторговцы из 10Б» /14.07.22/ М. Ломоносов: (13:45) Есть кто живой? блок: (13:45) Нет. Всё умерли смертью храбрых. ЕСЕНИН228: (13:46) Скорее, ленивых. Горький не горький: (13:46) Бля, вы меня разбудили! &20_80₽6₽920_ Mr. Маяк: (13:47) А нахрена ты в обед спишь? М. Ломоносов: (13:48) Кхем! Хочу поздравить всех выживших с поступлением в одиннадцатый класс! Lermontov: (13:48) Да блять, Миха! Разгар июля, ну! Не порть настроение, имей совесть! Гоголь-моголь: (13:49) Предлагаю, по такому случаю, сменить название группы. /Пользователь Сигма изменил(-а) название группы на: «Наркоторговцы из 11Б»/ Гоголь-моголь: (13:49) Молодец, Сигма! Мысли читаешь! Сигма: (13:50) Ты сам только что это написал, дебил. Цветаева Маринка: (13:50) Да заткнитесь уже, блин! Я фильм смотрю, мешаете!

---

— Зря ты, Федя, удалился из общего чата. Тут весело, – говорил Дазай, читая сообщения из группы класса и стоя у распахнутого окна, за которым беспрестанно лил дождь, омрачая летнюю атмосферу. — А нахуй мне эта группа летом? В начале учебного года присоединюсь, – Достоевский, кажется, был чем-то очень занят. На это указывало то, что он с самого утра ни на дюйм не сдвинулся со своего места, сидя за рабочим столом и что-то активно переписывая на ноутбук, агрессивно стуча по клавишам. Перед ним лежал его блокнот со всякими точками и тире – азбукой Морзе – и многочисленные вордовские листы на экране с обычным славянским, над которыми он и корпел. – Я и так знаю, как там весело, по твоим словам. Очередной срач из пустоты, как обычно. Им бы только повыносить друг другу мозг, – ворчал Фёдор. – И вообще, не мешай, я работаю. — Сама серьёзность! Да ты вылитый Куникидушка! – Дазай подошёл к парню, облокотившись на стол, намеренно вызывая резонанс в непрерывной работе и обращая на себя в полной мере раздражительность своего сожителя. – Подождут твои рассказы, никуда они не денутся. Пойдём лучше гулять, а? — Серьёзно, блять? Там ливень, – отвечал Фёдор, продолжая печатать. — И когда это было проблемой? Под дождём круто гулять! – Осаму снова подошёл к окну, внедрив свой мечтательный взгляд далеко вдаль. — Заболеть хочешь или в луже утопиться? – послышался скептический голос вперемешку с быстрым стуком пальцев по клавишам ноутбука. — Не, это уже неактуаль- Дазай договорить не успел, ибо кто-то настойчиво и одновременно застенчиво стучал в дверь их комнаты общежития. Достоевский замер, остановив руки в воздухе над клавиатурой, аки кукловод, переставший дёргать за ниточки своих марионеток (если иронизировать это сравнение, то выяснится, что это и не сравнение даже, а реальность, ведь Фёдор пишет сейчас свой рассказ, а значит, дёргает за ниточки героев своего рассказа, как и абсолютно любой писатель). Осаму тем временем подошёл к двери, настороженно посмотрел в глазок, а потом отпер дверь, взяв с крючка на стене ключи, говоря: «Входите, пожалуйста». Посетители вошли в прихожую. Их было всего двое. Оба – музыканты из соседней квартиры. Выглядели они, конечно, обычно, но немного странно. Странным было их поведение. Хотя что думать об их странностях, если соседи-гитаристы и соседи-писатели совсем с друг другом не общались и не были даже в "знакомых" отношениях, не то что в дружеских. А жили они по-соседству уже как больше полугода. — А... Э... Мы... Эдик, давай ты говорить будешь, – неуверенно мялся первый гитарист. — Мы практически не знакомы, – обратился «Эдик» к обитателям соседней квартиры, спасая своего нерешительного друга, – но нам хотелось бы с вами попрощаться. — Вы съезжаете? – спросил Фёдор, неожиданно выплыв из коридора и присоединяясь к сомнительной компании в прихожей. — Это да... мы на гастроли. К слову, мы во многом обязаны вам. Поэтому и пришли сюда. — А чем вы нам так обязаны? – непонимающе говорил Дазай, подозрительно сощурившись, и состроив ненастояще-вежливую улыбку, что так походила на лыбу самого чеширского кота. — Вы слишком часто по вечерам спорили о знаменитых классиках, великих композиторах. В особенности о Чайковском. Знаете, стены тут тонкие, слышно... хорошо очень слышно. И вот, сообразив, мы берём гитару, включаем "Вальс цветов", вдохновляемся как можем и идём обыгрывать всё это для гитары. Знаете, нам просто самим вряд ли бы пришло в голову искать вдохновения в классике... — Это хорошо. А куда едете? – задал вопрос Дазай. — В Питер. Неплохо, так ведь, Лëх? – окликнул Эдик своего друга, который уже некоторое время вынужден нервно слоняться по подъезду в ожидании, ибо за весь этот разговор успел смотаться до лестницы и перетащить туда все многочисленные чемоданы. — Э-э, да! Мы вам благодарны! Спасибо, в общем... – обескураженно обращался к писателям, так называемый, Лëха. — Ещё раз благодарю... – договорить очередную пафосную фразу Эдику не дали. Его прервал Фёдор, который выглядел крайне раздражённо для своего обычного спокойного состояния: — Мы поняли, съебитесь уже отсюда на х... И Достоевскому договорить было не суждено. Дазай прикрыл его рот рукой. Впрочем, Осаму был совершенно согласен с Фёдором, но так неучтиво поступать с этими гитаристами он не хотел. Поэтому пожелал им, поспешно ретирующимся, счастливой дороги и удачливой сцены, всё ещё не отпуская темноволосого. Когда музыканты окончательно ушли в закат, а дверь была закрыта, шатен вздохнул с облегчением, но в ту же секунду повернулся к сожителю и осуждающе на него зыркнул. — Нельзя же так, Федя! Вот чего ты такой злой? Подарю тебе на день рождения велосипед, как почтальону Печкину, авось добрее станешь. — Не тебе мне врать. Ты тоже был несказанно рад их поспешному уходу, – возразил спокойным тоном Достоевский, проницательно наблюдая за Дазаем. — Ладно, я соглашусь. — Тогда почему не дал мне договорить? — А потому что кое-кто слишком много матерится! Разве это не грех? — О грехах заговорил? — Я знаю, чем ты меня хочешь упрекнуть. — Все мы грешны. — И то верно. Придя к соглашению, оба парня занялись тем, чем занимались доселе – скучным переписыванием рассказа на ноутбук и деградацией в просторах интернета. «Оп! Новые сообщения в группе класса, – думал Дазай, открывая переписку. – Посмотрим». --Переписка-- Группа: «Наркоторговцы из 11Б» М. Ломоносов: (14:01) Всё, ребят, хватит петь. Новости есть важные. Горький не горький: (14:01) НА НЕДЕЛЬКУ! ЕСЕНИН228: (14:01) ДО ВТОРОГО! Гоголь-моголь: (14:01) Я УЕДУ! Lermontov: (14:01) В КОМАРОВО! М. Ломоносов: (14:02) В бан щас полетите. (14:03) Отлично. Теперь наконец скажу. Короче, наша идея поехать всем классом на море возымела успех! Директор дал добро, родители тоже, и Вера Степановна более чем согласна нас сопровождать. Гоголь-моголь: (14:03) УРАААА, В КРЫМММ ЕСЕНИН228: (14:03) МОРЕ МОРЕ МОРЕ МОРЕ МОРЕ М. Ломоносов: (14:04) Не забываем, у нас буквально два полных дня до отъезда! Сегодня до шести часов вечера ещё есть время выпросить у родителей соглашение на поездку. Цветаева Маринка: (14:05) Это просто нечестно! Почему мы зависим от соглашения родителей? Мы уже почти в одиннадцатом классе, почему нам нельзя решать за себя?? блок: (14:05) Может, потому что мы несовершеннолетние?? Цветаева Маринка: (14:06) Заткнись, и так тошно. Mr. Маяк: (14:06) Мар, не кипишуй, разрешат тебе предки поехать. Вот увидишь. Цветаева Маринка: (14:06) Спасибо, конечно, но вряд ли их можно переубедить....... М. Ломоносов: (14:08) Напоминаю. Отправляемся мы 17 июля ровно в 12 часов дня. Опоздаете хоть на минуту – вам кирдык. Летим на самолёте до Москвы, тусим там какое-то время и в 18:50 садимся на самолёт до Симферополя. Прилетим где-то ночью. На следующий день заселяемся в санаторий и живём в тепле и солнце ровно 5 дней. 23 июля обратно домой. Есть вопросы? ЕСЕНИН228: (14:08) Да, какое сегодня число? Горький не горький: (14:09) ... ТЫ ДЕБИЛ???

---

— О-о-а! – устало вздохнул Осаму, печально наблюдая за и не думающим заканчиваться дождём. – Мне так не хватает солнца! И тепла! Подумать только: июль, а градусов всего плюс девять! Это разве нормально? — Возвращайся в Японию, раз климат не нравится, – отвечал безучастно Достоевский, полностью погружённый в мир своего почти переписанного рассказа. — Фёдор, может, ты всё-таки поедешь в Крым вместе с остальными? – не замечая колкости продолжал говорить Дазай. – Если ты поедешь, то и я тоже. — Тогда, увы. Не хочу ехать. — Ну пожалуйста!~ Шатен уже был в курсе, что на его мрачного сожителя вообще никак не действуют ни умоляющий тон, ни щенячьи глазки. Но кто не пробует, тот ещё больше лох, правильно? — Дазай, не превращайся в шестилетнего ребёнка. — Фе-едя! Пожалуйста, я так хочу на море! А без тебя мне будет скучно-о! – никакой реакции. Тогда Осаму решил использовать свою более серьёзную сторону личности: – Федь, ты не хочешь в Крым, потому что не хочешь просить денег у отца? Наступило напряжённое молчание. — Нет. — Пидора ответ. — Кто бы говорил. Снова молчание. — А если серьёзно? – настаивал Дазай. — Мой отец работает в банке. Так что денег у него предостаточно, и, если захочу, он может выдавать мне каждый месяц хоть по сто косарей. Проблема в том, что мне не улыбается вообще его о чём-то просить и разговаривать с ним. Он мне противен. — Вот как? Окей, тогда за тебя я могу ему позвонить, выпросить соглашение и необходимую сумму на поездку и вуаля!.. — Бесполезно, я всё равно не поеду. — По какой причине?.. — Нету причины! Отстань, ладно? – раздражённо ответил Достоевский, намекая об окончании разговора.

***

— Наконец-то... – Фёдор отодвинулся от стола, потирая пальцами уставшие от ноутбука глаза. – Я в издательство, – он быстро поднялся, вытащил флешку и исчез в коридоре. Через несколько мгновений хлопнула входная дверь. Дазай так же стоял у окна. Он вытянул руку вперёд, ловя холодные капли дождя. — Даже не потрудился надеть куртку с капюшоном... – шатен с грустью наблюдал, как его сожитель, одетый явно не по погоде (в белую футболку и чёрные джинсы. Когда на улице всего +9 и проливной дождь), быстрым шагом, шлёпая в лёгких кроссовках по глубоким лужам, направлялся куда-то вдаль. – Чуя, – обратился он к рыжеволосому парню, что стоял с ним рядом, облокотившись на подоконник и скрестя руки на груди, – что ты об этом думаешь? — Думаю, что вы оба идиоты, – ответил рыжик недовольно. – Вы... просто удивительные дебилы. Но ты, Осаму, ещё больше дурак, потому что заставляешь страдать и его, и себя. Вот скажи, сколько уже ваши отношения стоят на мёртвой точке? Восемь месяцев? Тебе ли не кажется, что надо что-то с этим делать? Ты ведь всё больше и больше морально умираешь день изо дня! Тебя съедает неизвестность будущего. Это разве не глупо? Ты полнейший идиот. — Чу, ты и при жизни очень мило злился на меня... – Дазай смотрел влюблённым и безгранично грустным взглядом на свою мёртвую и такую живую любовь. Тульпа ли это, созданная воспоминаниями, или же просто фантом – Осаму не интересовали термины, ведь главное, что его дорогой человек находится с ним. — Ты прекрасно знаешь, что идти к тому, к чему заведомо не можешь прийти – бессмысленно. Поэтому не иди ко мне, не вспоминай меня, просто забудь, ладно? Мы не можем быть вместе... И ты понимаешь это. — Да, но... так всё сложно... пожалуйста, останься со мной. Обещай, что ещё придёшь ко мне. — Хорошо, Осаму. Но ты тоже пообещай, что не оставишь Фёдора. Он, как и все, заслуживает любви. А мне она уже не нужна... – Чуя взобрался на подоконник, встал в полный рост и широко раскинул руки, будто готовясь кого-то обнять. Он закрыл глаза, слушая, как капли дождя барабанят по карнизу, как листья шелестят на деревьях от сильного ветра. Вдруг произошёл какой-то резкий неожиданный звук. Дазай отвернулся на долю секунды. Всего лишь упали книги. Бывает. Шатен снова обратил свой взор на Накахару. Того уже не было. Осаму застыл посреди комнаты в неопределённости. «И я снова один... хах... Ладно, Чуя. Я выполню это обещание», – думал он решительно. Дождь кончился...