деревья умирают стоя

— Куса, — говорит он всё так же просто. Нахида поднимает взгляд. Аль-Хайсам вырос из черенка в крепкое дерево. Корнями ушёл глубоко в почву — даже шторм не выбьет землю у него из под ног. Он опускается на колено, протягивает ей ладонь, — крупную, огрубевшую и сухую — сжимает протянутую в ответ руку осторожно и нежно, прикладывает ко лбу. Нахида зарывается пальцами в седую чёлку, взъерошивает волосы. Хайсам, наверное, для неё всегда будет мальчишкой. Даже выше неё, даже статнее, даже с огрубевшим голосом — лишь вытянувшийся к солнцу росток. Хайсам, наверное, никогда с этим не смирится. Он пообещал ей много человеческих лет назад, что станет гением, учёным, первым именем страны, её последним рубежом. Тем элементом системы порядков, без которого всё превратится в руины. — Если будет нужно, головы всех мудрецов полетят к твоим ногам. — Хайсам. Он до сих раздражённо глотает возмущение, стоит пресечь его порывы. Нахида, наверное, слишком многое ему спускала с рук. — Я не пожалею никого, — серьёзно-наглые глаза, как зима холодные, смотрят на неё снизу вверх, — кто веками держал тебя в клетке. Иногда ей кажется, что Хайсам способен выжечь имя Руккхадеваты из истории, лишь бы больше никогда его не слышать. Он осквернит могилы, достанет мертвецов с того света, чтобы обречь их наказанием хуже смерти. И это та жестокость в нём, которую она никогда не хотела взрастить, но не способна вырвать с корнем. Хайсам может отказаться от многого, но упрям только в одном. — Ты — единственное божество, перед которым я склоню голову. Нежность в его голосе, верность в его глазах — смертельное орудие, которое рано или поздно оборвётся гильотиной на сотни шей. Нахида, наверное, действительно ужасная богиня. Она поклялась ветвями Ирминсуля — Хайсам будет последним цветком Тейвата, даже если своими руками вырвет из земли каждый росток.