Чудовищный хер

— А почему у утопцев нет хера? Оторвавшись от извлечения из мёртвого тела упомянутого утопца полезных частей, Геральт недоверчиво таращился на Лютика целых восемь ударов медленного ведьмачьего сердца. Сам Лютик стоял над ещё одним трупом — на таком расстоянии, чтобы и обувь не замарать, и рассмотреть при этом заинтересовавшую его часть тела. Вернее, её отсутствие. Скептический взгляд, которым его удостоил Геральт, казалось, ничуть его не смущал, Лютик выгнул бровь, явно ожидая серьёзного ответа. Геральт, ошарашенно покачав головой, вернулся к прерванному занятию. — Известно ли тебе, что за всю мою жизнь о гениталиях чудищ мне довелось вести лишь несколько бесед… — Ой, я уже в предвкушении. Всякий раз, когда ты начинаешь предложение со слов «вот в моё время» или «за всю мою трагически долгую жизнь», оно обязательно скатывается к оскорблениям. — …и каждую из них затевал именно ты. — Ха! Никогда в это не поверю! — уперев одну руку в бедро, Лютик театрально махнул второй в сторону Геральта. — Ты собираешь всё до последней мелочи! Мозги, печень, зубы, языки, костный мозг, кровь, когти, сердца, всевозможные… жидкости, — как будто заметив, что Геральт перестаёт обращать внимание на его страстную литанию, Лютик шагнул прочь от относительно целого чудища и осторожно приблизился к частично расчленённому. Обвиняющим жестом он ткнул в окровавленного ведьмака пальцем. — А потом ты всё это ешь! — Я не… — Ешь! Я сам видел! — Некоторые части утопца входят в состав моих эликсиров, но… — Которые ты ешь. — Пью. — Поглощаешь. Так что не говори мне, что в ведьмачьих бестиариях нет ни слова о гениталиях чудищ. Или их отсутствии, как в случае с утопцами, судя по всему. Геральт закатил глаза, слегка удивлённый тем, что не испытывает ни капли раздражения. Лютик же надулся, как индюк, решив, видимо, что выиграл спор, хотя сам Геральт проигравшим себя не чувствовал, да и назвать это спором не мог. — На самом деле это не утонувшие люди. — Что? — Утопцы. На самом деле это не ожившие утопленники, а совершенно отдельный вид. Реликт Сопряжения Сфер. — Правда? Геральт приподнял утопцу голову, чтобы лучше была видна шея, и жестом поманил Лютика к себе. Осторожно, опасаясь за сохранность обуви сильнее, чем опасался за собственную жизнь всего часом ранее, когда Геральт велел ему держаться как можно дальше от гнезда, Лютик подкрался ближе. — Видишь? Жабры. Бард фыркнул. — Ну, вижу, и что с того. Я много раз видел, как проклятые люди превращались во всякое и отращивали новые части тела. Волколаки и другие оборотни. — Видел, знаю, но зачем, по-твоему, мертвецу дышать? Лютик задумался, однако бреши в умозаключениях Геральта не нашёл. — Хорошо, допустим, раз это не мёртвые люди, то и анатомия другая. Но они всё равно должны как-то размножаться. Я что хочу сказать, сколько утопцев ты ни уничтожаешь, их становится только больше, — рассуждал он, совсем как усталый ведьмак, которого снова и снова просили избавиться от нашествия плавучих тварей, а не как человек, который отчего-то за этим ведьмаком таскался, по неведомой причине всё ещё горя желанием увидеть того в бою. Геральт пожал плечами. — Не моя область знаний. Нас учили, как сокращать популяции, а не увеличивать их. — Серьёзно? — Лютик скрестил руки на груди и с преувеличенно притворным подозрением прищурил глаза. — Казалось бы, отчего высшим разумным хищникам не обеспокоиться тем, чтобы их источник питания процветал и распространялся. В конце концов, мы, люди, быстро развили целую науку о животноводстве, чтобы разводить коров, кур, овец и прочих съестных тварей. Бард опасно приблизился к щекотливому вопросу. Геральту не трудно было вспомнить обвиняющие взгляды скорбящих кметов, недоумевающих, отчего каждую пару лет им приходится платить за уничтожение одной и той же заразы, и гадающих, угрюмо отдавая последнее, не имеют ли ведьмаки, наживающиеся на их горе и нужде, к распространению этой заразы прямого отношения. Как ни странно, несмотря на чёткое осознание, что они заигрывают с неудобным вопросом, Геральт не поймал себя на желании, расплывчато хмыкнув, свернуть разговор, как поступил бы ещё совсем недавно, а может быть, и сейчас — с любым другим собеседником, но не с Лютиком. Возможно, причина крылась в том, что Геральт хорошо знал: Лютик ведёт беседу так же, как танцует, легко, безрассудно, подчас небрежно, но с готовностью в любой момент попросить прощения, если невольно отдавил чьи-то пальцы. Поэтому вместо того, чтобы ощетиниться, он просто присел на корточки, сложил на коленях руки и внимательно посмотрел на Лютика. — Мы не едим… — Да-да-да, — Лютик отмахнулся, не дав ему закончить аргумент, как всегда тонко и быстро понимая, что Геральт хочет сказать, даже если тот не высказывал свою точку зрения вслух. — Давай ненадолго забудем о функциональных различиях между едой и питьём, — он бросил на Геральта очень выразительный взгляд, — которых, к слову, нет, — Геральт в ответ на это не менее выразительно закатил глаза. — Но я всё же признаю, что филе чудищ не является основным блюдом твоего рациона. Это, скорее, необязательная добавка для получения исключительных эффектов. Хотя, если мы возьмём ведьмачье искусство приготовления субстанций, меняющих восприятие реальности, и его человеческий эквивалент, не такой магический, но не менее сложный, то сравнение справедливым не будет, учитывая, что ты, насколько я знаю, всегда предпочтёшь пиво Полнолунию и Пурге, вино и водку — Волчьему часу, а обрат — остальным декоктам и эликсирам, — Лютик усмехнулся и горделиво приосанился, довольный тем, какую ловкую фигуру речи завернул, и явно ожидая от Геральта похвалы и восхищения. — Признайся, не смог придумать название эликсира, которое начиналось бы на «о»? — А такое существует? — голос у Лютика от раздражения взлетел на октаву, но потом он снова заговорил искренне и нетерпеливо: — Потому что, если существует, ты должен мне непременно его назвать. По правде говоря, вышло довольно остроумно, достойно баллады, я бы сказал, или стихотворения. Будет настоящим преступлением против искусства, если ты знаешь, что мы можем сделать эту строчку лучше, но ничего для этого не сделаешь. Геральт, ничуть не страшась оскорбить бестелесный концепт, не говоря уже о том, что он и сам не знал эликсира или декокта, название которого начиналось бы на «о», снова принялся потрошить утопца. — Я так и думал, — Лютик с великодушием человека, одержавшего две победы подряд, довольно хмыкнул и снова зашагал среди поверженных чудищ. Возле одного он присел, чтобы рассмотреть поближе, и сморщил нос от неприятного запаха. — Они ведь могли бы размножаться, как рыбы, так? Ни у одной рыбы я хера тоже не видел. Они что, просто, — Лютик резко раскрыл сжатый кулак, — выпускают тучу крошечных яиц или что-то в таком духе? Хотя папа-рыба, есть у него хер или нет, тоже должен как-то участвовать в процессе, не правда ли? В противном случае, зачем природе вообще создавать разнополых рыб? Можно было бы обойтись и одним полом, как с легендарным фениксом, рождающимся из собственного яйца. Или, если уж принять за аксиому, что неприятное Сопряжение Сфер оставило нам обилие столь же неприятных вредителей, то утопцы могут оказаться сродни сорнякам, в изобилии разносящим своё продолжение по приличным ухоженным садам. А ведь если подумать, сисястых утопцев тоже не встретишь. Возможно, они ближе к цветам, чем к рыбе. Любопытно… Подобный разговор сам Геральт ни за что бы не затеял, но, положа руку на сердце, не был против немного отвлечься. Как бы сладко Лютик ни воспевал достижения своего вида, в число превозносимых им семи свободных искусств, которыми, как частенько заявлял бард, он овладел в совершенстве, ни биология, ни наука о животноводстве не входили, и вероятность, что Геральт разбирался в них когда-то или разобрался бы, если б напряг память, была высока. Но Лютик был умным человеком и обаятельным оратором, о чём его раздутому самомнению ни в коем случае нельзя было слышать, и Геральту было любопытно посмотреть, куда же с таким ходом мысли заведёт его необузданное воображение. Да и любое дело спорится быстрее, если сопровождается непринуждённой болтовнёй, поэтому, дав Лютику немного поразмышлять в тишине, Геральт решил осторожно подтолкнуть его продолжить свои рассуждения вслух: — Собираешься написать трактат о разведении чудищ? — Ха! — Лютик весело рассмеялся. — Надо бы, да? Никаких больше блужданий по болотам. Уничтожь проблему в зародыше, как говорится. В вашем озере или пруду завелись утопцы? Просто тщательно прокипятите воду, сварив тучу маленьких тварей и не дав им вырасти и кого-нибудь сожрать. — А заодно сварив и всю рыбу. — Ха, ну-у, никто не обещал, что избавление человечества от чудищ обойдётся без потерь. И это всего лишь первое издание; возможно, некоторые методы нуждаются в совершенствовании, — он чуть улыбнулся. — Но я ещё отправлю тебя на покой, оставив без работы, ведьмак. — А что ты скажешь о чудищах, которые не размножаются? О духах и призраках, о гаргульях. О химерах, которых создают маги, чтобы охранять сокровища или чтобы просто проверить пределы своих умений, — попытался Геральт увести их словесный танец от своего гипотетического ухода на покой, вопроса спорного, вечно вызывавшего между ними искрящееся трение, к которому прямо сейчас Геральт готов не был. Лютик, радуясь, что его ведут, охотно ступал шаг в шаг, но очередное выписанное па увлекло его дальше, чем ожидал Геральт: — Ты не шутишь? Что, какие-то чокнутые магики выкраивают и сшивают вместе зверьё, а потом смотрят, приживутся ли части? — Как-то так они ведьмаков и создали, — если задуматься, более приятной темой для беседы это не было. Повинуясь инстинкту, Геральт избежал попадания в одну трясину, только чтобы увязнуть по маковку в другой. Несмотря на годы практики, он не только не стал опытным танцором, но и всё ещё был далёк от того, чтобы называться средним. Но Лютик, всегда легко отплясывавший даже самые сложные фигуры, тут же заспорил: — Ой, да ладно тебе. Не болтай глупостей. Никто тебя из случайных кусочков не сшивал. Глаз волколака и клык мантихоры, коготь виверны и… — Лютик просиял, кажется, от подмёток до макушки, когда ему в голову пришла невольно напрашивающаяся шутка, о которой в то же мгновение подумал и Геральт. Он угрожающе поднял пригоршню скользких кишок. — Не вздумай даже. Не смей… — Чудовищный хер! Ох, это точно пойдёт в мою следующую балладу о твоих подвигах! Я, конечно, слышал, что бывает «хер как у коня», но у тебя небось хер как у чёрта, да, Геральт? — Лютик расхохотался, но его смех оборвался возмущённым взвизгом, когда метко брошенные кишки, пролетев пару разделявших их с Геральтом шагов, с влажным звуком шлёпнулись ему на курточку и лицо. — Эй! Фу, гадость! О боги, как же мерзко! — с гримасой отвращения он торопливо стёр грязь с лица. — Курвина мать, оно мне в рот попало! Геральт едва не рассмеялся, он чувствовал, как щекотно клокочет в груди, но, как и в случае с большинством знакомых ему сильных эмоций, пока смех поднимался откуда-то изнутри, он, казалось, растерял всю свою силу и, добравшись до губ, обернулся лёгкой усмешкой и покачиванием головы. — А я предупреждал, чтобы ты не вздумал закончить мысль. — Тьфу. Как ты это ешь? — Я не ем… — Неважно. Пьёшь. — Мешаю с крепким алкоголем. — И что, алкоголь улучшает вкус этой пакости? — с сомнением уточнил Лютик. — Нет, конечно, но он усиливает безразличие, — Геральт закончил собирать нужные ингредиенты, выбрался из болотной жижи и зашагал к Плотве, у ног которой лежали их вещи. С тихим смешком Лютик подошёл к нему и вытер руки о его рубаху, устроив из этого целое представление, ухмыляясь и явно ожидая от ведьмака реакции, но тот был так плотно испачкан внутренностями утопцев, что сошёл бы за их непереваренный ужин, а потому и бровью не повёл, лишив Лютика удовольствия лицезреть неуклюжие попытки увильнуть от прикосновений. Лютик нахмурился, глядя на свои руки, ставшие каким-то невероятным образом ещё грязнее. Сдавшись, он оставил затею вывести Геральта из себя и, несмотря на недавнюю осторожность, потёр ладони о штаны, решив, видимо, что наряд испорчен безнадёжно. Чистыми руками он вытащил из сумки связку бумаги и начал быстро записывать всё, что успело прийти ему в голову. Если боги были к ведьмаку благосклонны, то писал он об охоте, а не его хере. Скребя карандашом, Лютик время от времени морщил нос и сплёвывал, тщетно пытаясь избавиться от отвратительного вкуса внутренностей утопца на нёбе. Поймав смеющийся взгляд Геральта, он скривился и как бы между прочим бросил: — Фу, до чего ж стойкий вкус у этой дряни. Должно быть, ты используешь чертовски крепкий алкоголь. Так оно и было. У Геральта и сейчас лежала в сумке пара склянок, дожидаясь своего часа среди запаса сушёных трав, свежесобранных органов и бутылочки с… Ха. А ведь это хороший способ прочистить Лютику мысли, избавив от грозивших лечь на музыку неподобающих сюжетов о чудовищных гениталиях. Стараясь сохранять невозмутимый вид, Геральт тихо хмыкнул, порылся в сумке и, отыскав пузырёк с красной жидкостью, протянул барду. Лютик взял его без малейших колебаний. Склянка из сумки, полной ядов, а он просто откупорил её и выпил, не задав ни одного вопроса. Геральт знал, что большинство людей никогда бы так не сделали, они бы даже не прикоснулись к предложенной ведьмаком вещи. Но Лютик к большинству людей не относился. И Геральт с радостью и полным отсутствием жалости этим воспользовался. Разумеется, это был не яд и не ведьмачий эликсир, однако, зная нелюбовь Лютика к острым специям, можно было ожидать, что с преувеличенным драматизмом он примется причитать, как предпочёл бы даже мучительную смерть, но никак не на редкость крепкую жжёнку со жгучим перцем. — А-а-а! — Лютик отшвырнул от себя пустую бутылочку и, кашляя, схватился за горло. Глаза у него наполнились слезами, по щекам разлился яркий румянец. — Какого хера? — он скорчил смешную рожицу, судорожно дыша и высунув язык, замахал на него обеими руками, пытаясь охладить несчастный пострадавший орган потоком воздуха. Веселье охватило так плотно и быстро, что даже годы безжалостных тренировок не смогли его сдержать и заглушить: Геральт расхохотался. — Как ты дожил до своих лет? Ты пьёшь всё, что тебе дают? Не задавая вопросов? — Я выпил то, что дал мне ты, и всего раз, чудовище! Сколько раз за жизнь его называли чудовищем, но это, должно быть, был первый, заставивший Геральта улыбнуться. По правде говоря, из уст Лютика слово звучало не столько жестоко, сколько нежно. В приступе чуть виноватого милосердия Геральт нашарил в сумке ещё один пузырёк и протянул его разобиженному барду, который в ответ только подозрительно прищурился, явно усвоив урок. Геральт в изумлении покачал головой. — А теперь ты осторожничать начал? — Обжёгшись на молоке, — наверное, даже самый лучший актёр не сумел бы изобразить жертву вероломного предательства лучше, чем Лютик. Выгнув бровь, Геральт вытащил пробку и сделал глоток. Лютик, кажется, был исполнен решимости претерпевать страдания и дальше, но делать это с негодованием. — Не-е-т! Меня не проведёшь! Ту огненную воду ты тоже собирался рано или поздно выпить! — Клянусь всеми богами, это Белый мёд. Один из немногих эликсиров в этой сумке, который тебя не убьёт, и единственный, который я честно советую выпить. Бери. Он поможет. Поверь мне. Не стирая с лица несчастного, обманутого выражения, Лютик наконец поддался на уговоры. Румянец начал исчезать с его щёк, а сердцебиение постепенно замедлилось до обычного человеческого ритма. Следом Геральт протянул ему бурдюк с вином, и бард, похоже, начал потихоньку оттаивать. В Геральте затеплилась надежда, что он забыл… — Даже не мечтай, что легко отделаешься. К празднику урожая о твоём хере будут петь в каждой корчме Темерии, — Лютик умел дуться не только долго, но ещё и весьма жестоко. Братья ему потом это припомнят и не раз. Они и так считали безумием, что он путешествовал вместе с Лютиком. Эскель беспокоился о Геральте, боялся, что тот слишком многое вкладывает в эти отношения, слишком зависит от них, боялся, что когда Лютик умрёт — от старости или по нелепой трагической случайности, его смерть разобьёт Геральту сердце. Его брат думал, что он безнадёжно влюблён, и, возможно, так оно и было, но если так, это чувство не было похоже ни на одно, когда-либо им испытанное. В их с Лютиком отношениях не было ни неконтролируемого животного притяжения и жажды, ни разделённых, знакомых немногим мучений, ни коварных, неумолимых нитей, связующих судьбы в запутанную паутину. Любые узы, державшие их рядом, они сплели сами, по своей воле, деля биваки, костры и трапезы, за тихими беседами и шумными спорами, раскручивавшимися, как реданские маховики, и с тихой взаимной заботой. Да, Геральт знал, что Лютик смертен, но это знание не несло в себе чувства безнадёжности. Весемир думал, что ему просто одиноко и грустно, оттого и эти игры в человека. Старый ведьмак, всё ещё оплакивавший потерю школ, системы и самого общества, их всех породившего, видел связь Геральта с Лютиком едва ли не предательством идеалов: как будто Геральт возжелал сбросить ведьмачий плащ и облачиться в овечью шкуру рыцаря, странствующего по свету с расфуфыренным трубадуром в роли глашатая. Но находясь рядом с бардом, Геральту ещё ни разу не приходилось притворяться человеком; напротив, Лютик был только рад узнать, чем Геральт как ведьмак отличается от людей. Лютик не противился разговорам о зельях и чудищах, не вздрагивал, когда его глаза заволакивало чёрным, а кожа становилась пепельной, а глядя, как ведьмак препарирует утопца, ворчал не сильнее, чем когда тот разделывал оленя на ужин. Конечно, его песни щедро приправлялись затейливыми небылицами, так что Геральт мог понять, с чего Весемир вдруг решил, что он напускает на себя важности и рыцарской напыщенности, вот только виновником драматических приукрашиваний был только Лютик. Несмотря на то, что Геральт не всегда узнавал себя в герое очередной баллады, он чувствовал, что на самом деле Лютик видит его именно таким, какой он есть, личностью, превращённой поэзией в идеал и заключённой в нём. Точно так же самого Геральта давно перестало слепить напыщенное артистическое эго, и он давно научился видеть Лютика под пёстрой маской поэта. Ламберт, кажется, думал, что он просто слабак, ищущий красивую ложь в бардовских сказках и трусливо закрывающий глаза на окружающую его суровую правду. Как-то зимой, кипя, как это нередко бывало, от гнева, Ламберт припёр Геральта к одной из дырявых стен Каэр Морхена и обвиняюще спросил, какого дьявола он вообще творит. Разве могут песни и пляски Лютика сократить число расплодившихся на Континенте тварей, будь те реликтами Сопряжения или чудищами в человеческом обличье? Разве не сеет он вредоносные семена веры в счастливый конец и ведьмаков-героев, добровольно и счастливо жертвующих жизнью ради так называемого высшего блага человечества? Разве не лжёт Геральт самому себе, закрывая глаза и притворяясь, что тьмы не существует? Геральт не успел тогда объяснить своему кипятящемуся брату, — да и не был уверен, что смог бы, потому что сам когда-то был молод, изранен до мяса миром и людьми и не способным слушать и слышать, — каждый медленный, крошечный шаг от того, кем он когда-то был, к тому, кем являлся сейчас. Но он учился — словам, речи, пониманию — в такие моменты, как этот, за дружеской прогулкой до крошечного городка, где их ждал сытный ужин и бадья с горячей водой, в добродушных розыгрышах и беззлобных перебранках, в остроумной игре слов, в которой он всегда беззаботно проигрывал, в том, как легко он прощал нечаянные оплошности и как легко за них прощали его самого. Нет, присутствие в его жизни Лютика не стирало из памяти ни выражения глаз вдовы, оставившей мольбу о помощи на столбе у росстани, ни плача её детей, осиротевших после нападения утопцев. Не сотрёт оно ни прошлых заказов на утопцев, ни их последствий — таких детей, как Ламберт, отданных в ведьмачьи школы платой за уничтоженных тварей. Нет, ему не забыть ни нежеланных младенцев, брошенных на берегах рек, чтобы исчезнуть без следа, ни преступников, скормленных плавучим тварям живьём в наказание за сотворённое зло. Но теперь среди сотни ужасов, всплывавших в мыслях при одном упоминании утопцев, будет ещё и тихий вечер, проведённый в дружеской компании, глупая шутка и песня о чудовищном хере, которая неизбежно из неё родится, непременно на запоминающуюся, до бешенства прилипчивую мелодию. Ведь дело было совсем не в том, что рядом с Лютиком отступала тьма. Дело было в том, что рядом с ним было больше света.