my artist

Отчаянный художник — тот, кто когда-то пытался рисовать и продавать свои картины, пытаясь угодить не только своим покупателям, но и самому себе, дабы в будущем было больше целеустремленности к созданию возможно не шедевров, но своеобразного искусства, которое определенно будет кем-то оценено. Однако судьба решила поступить совсем по-другому, заставив человека забыть о своем желании доставлять эстетическое удовольствие другим. И даже самые маленькие выставки, не пользующиеся успехом, не имели в наличии картины, что создавал Хёнджин. Он множество раз пытался поделиться своими работами, но безуспешно — организаторы выставок современного искусства отвергали попытки художника, а рисовать на заказ было слишком сложно, так как парень не любил абстракцию, которую предпочитает большая часть людей. Хёнджин изображал на своих картинах оголенные тела парней и женщин, и, наверное, именно это послужило причиной тому, что такое искусство не нравилось почти никому. Однако в его работах была отличительная черта — художник никогда не рисовал лица. Он мог начать картину с ключиц или закрасить в тон красками место, где должно было располагаться лицо человека. А иногда изображал цветы или разные вещи на теле рисуемой фигуры. Если у парня спрашивали, почему на картинах нет отличительных черт, то Хёнджин не мог найти ответ, словно он существует, но художник не знает, как его найти. Феликс тоже пытался расспросить Хёнджина о том, почему картины второго отличаются безликостью, но успехов в так называемом допросе он не достиг. Парень любил наблюдать, как художник создает очередную картину с оголенными частями тела рисуемого человека. Точные движения изящных рук очаровывали Феликса и вводили в транс, что он не мог оторваться от слегка странного времяпровождения. Иногда Хёнджин улыбался, смотря, как Феликс смущается при виде голого тела парня; смотря на девушек, он повторялся, как красиво и утонченно рисует его художник. Однако Феликса волновало то, откуда Хёнджин брал образы людей со своих картин. Неужели из фантазии, но тогда откуда он знал в точности все изгибы тел что девушек, что парней? Но в этот раз Хёнджин сидел на стуле перед мольбертом и смотрел вперед, заострив свой взгляд на одной точке, из-за чего его мышление ненадолго остановилось, и пока он не думал ни о чем. Возможно, он понял всю суть неизбежного окончания искусства, но пару минут до этого. — Х-хёнджин, — протянул Феликс и помахал рукой перед лицом художника, — Земля вызывает Хёнджина. Художник начал часто моргать, после чего посмотрел на парня жалобным взглядом, будто был недоволен, что его прервали от столько важного занятия, от которого не было ни плюсов, ни минусов. Было слишком рано для рисования, видимо поэтому Хёнджин вел себя так, да и Феликс решил отвлечь парня. Оба с растрепанными волосами, ещё не успевшие причесаться, но уже с открытыми глазами и готовые работать. — Кого будешь в этот раз рисовать? — спросил Феликс и обхватил руками шею художника так, что получилось повиснуть на его плечах. Хоть и глаза парня были полностью открыты, но сейчас он был готов уснуть прямо на Хёнджине. Художник промолчал и громко выдохнул, все ещё всматриваясь в мольберт. Обычно по приходу своеобразного вдохновения Хёнджин сразу садился за работу без капли сомнения, что в будущем эта картина, как и многие другие останутся в поле зрения этих двоих, но сегодня какой-то странный день, подумал Хёнджин. — Я не знаю. В такие моменты Феликс поддерживал парня, будто веря в то, что обязательно найдется кто-то, кто сможет оценить красоту искусства художника: мог повторять по многу раз о том, как талантлив Хёнджин и насколько он прекрасно рисует, что даже дух завораживает. Другое дело, всегда ли верил в это сам художник? Хёнджин позволял Феликсу обнимать себя и постоянно оставлять на себе поцелуи: то на лбу, то щеках. Будто эта тактильность помогала парню существовать. Феликс выдохнул в ухо Хёнджина, после чего прошептал: — Я могу стать твоей натурой. Зрачки Хёнджина расширились — он никогда не думал, что сможет услышать такое от своего парня. У них никогда не было особого опыта в подобных вещах: слова, что сказал Феликс, были услышаны художником впервые; ещё никто не предлагал свою кандидатуру для картины. Оба парня были в особых отношениях: вроде влюблены друг в друга и являются парой, но не испытывают сильной увлеченности к прикосновениям или чего лучше — поцелуям и то, до чего доходят дальше многие пары. Хёнджин не задумывался о том, чтобы предлагать Феликсу подобные, по его мнению, необычные вещи — обычных поцелуев ему было достаточно, чтобы знать, что парень любит и нуждается в нем. — Не сможешь. — Почему это? — Феликс оставался в таком же положении, что художник не мог увидеть эти обиженные глаза, — для тебя я могу постараться. Парень не врал: если он захотел помочь Хёнджину, то не отступит перед своим решением, даже если второй будет против этого, ведь художнику предстоит только рисовать, верно? — Ты краснеешь при виде просто оголенного чужого тела, что будет, когда ты увидишь свое? — вопрос, не требующий ответа, ведь оба парня знали ту констатацию факта, что рассказал художник. Однако, несмотря на сказанные слова ранее, Хёнджин невольно представил, как Феликс лежит на диване без одежды, прикрывшись лишь небольшим куском ткани. Такой привлекательный, что страшно представлять. — Не тебе ведь раздеваться, тогда почему так волнуешься? — фыркнул парень и закатил глаза, чего, конечно, другой не увидел. Теперь уже другие закрадывающиеся в голову мысли о том, что Феликс будет снимать с себя всю одежду и аккуратно садиться на диван, скрестив ноги. — Как хочешь, — тихо произнес Хёнджин и повернул голову в ту сторону, откуда Феликс дышал ему в ухо. Довольный взгляд пронзил художника, что теперь те развратные мысли были обязаны остаться в прошлом, ведь как столь милый парень может быть хоть немного соблазнительным. Феликс мягко поцеловал парня в щеку и отстранился, словно уже был готов к рисованию. — Мы будем делать это сейчас или позже? — Сейчас, — тихо произнес Хёнджин, но достаточно для того, чтобы его услышал парень, который после этих слов ушел в другую комнату. Неужели он и правда будет лежать оголенным передо мной, думал художник, прикрывая свое лицо ладонью, потому что понял, что за последнее время не чувствовал себя таким разгоряченным. Прежние мысли вновь стали посещать разум парня, что из раза в раз, представляя парня в разных позах: лежащий, сидящий, с руками, заброшенными наверх — не волнует, как именно — Хёнджин видел Феликса идеалом для своей картины. — Ну и что мне нужно делать? — поинтересовался парень, что стоял за стенкой перед входом в комнату, где обычно рисовал художник, и лишь голову с распущенными волосами возможно было увидеть. — Ты ведь стесняешься, почему тогда согласился? И правда, Феликс хоть и хотел помочь парню, но стеснение заставляло его оставаться без одежды не в поле зрения Хёнджина. Художник смотрел на парня, будто ожидая, когда тот появится перед ним в своём "истинном" обличии. — А ты можешь не смотреть, пока я буду заходить? — спросил Феликс и уставился в пол. Не дай бог, Хёнджин увидит его неуклюже идущего. Не начался и процесс рисования, как парень начал жалеть, что предложил это художнику. Он усмехнулся и по-честному закрыл глаза — Можешь идти, я не буду смотреть на тебя, — если говорить честно, то Хёнджину хотелось взглянуть на стеснительного парня, который вот-вот сейчас будет лежать перед ним несколько часов, что художник сможет спокойно рассматривать тело Феликса столько, сколько захочет. — Хёнджин. — Что? — Ты… можешь открыть глаза. Феликс лежал на диване, прижав коленки и прикрывая свое лицо двумя руками, чтобы Хёнджин, будучи от него на несколько, не увидел румянец на лице первого. Даже с тем, что сейчас меньше всего хотелось смущать парня, художник продолжал смотреть на него, не отрывая взгляда. Такое идеальное тело; Хёнджину показалось, что нет ни одного изъяна, на котором можно было бы заострить своё внимание. Сквозь пальцы Феликс убедился, что тот до сих пор пялится на него, ещё не начав рисовать. — На что ты смотришь? — спросил парень, не убирая ладоней от своего лица. Сейчас он даже не знал, как нужно было ему лечь и что делать, чтобы Хёнджину было удобно срисовывать с натуры, от которой художник оторваться не может. — Раздвинь коленки, — попросил Хёнджин и отвёл взгляд на мольберт, — как соберешься с мыслями — прими какую-нибудь позу, похожую на одну с моих картин. От слов, что придется раздвинуть коленки, сердце Феликса начало быстро стучать, словно что-то предвещало, не понятно только, что именно: может что-то хорошее, от чего у парня будет эйфория, а может и не очень хорошее, что заставит его разочароваться в самом себе или Хёнджине. Феликс положил голову на подушку и правую руку завел назад, полностью расслабив. Левая ладонь оказалась на груди, а ноги парень оставил в полусогнутом состоянии. Это была любимая картина Феликса: та, которую он увидел впервые, после того, как познакомился с художником. Тогда люди на картинах были оголены лишь на половину: половые органы оставались закрытыми в любом случае, только лишь само тело было открыто, что позволяло любоваться картиной, а не плыть от смущения. — Феликс, я могу посмотреть на тебя? — вежливо спросил Хёнджин, из-за чего Феликс снова запаниковал, что художник может подумать, увидев его в таком виде. — Да-а, — протянул он и прикрыл глаза, чтобы не попасться в ловушку притягательного взгляда Хёнджина. Но Феликс не услышал никаких слов: ни одобрения, ни отрицания о происходящем. — Хёнджин, все нормально? — поинтересовался парень и слегка приоткрыл глаза, чтобы увидеть, что сейчас делает художник вместо того, что хоть что-то сказать. Но парень уставился в мольберт, держа кисточку в правой руке, и делая вид, что что-то изображает, пытался отойти от сладкого чувства, что поглотило художника пол-но-стью. Хёнджин снова захотелось посмотреть на Феликса, который выглядел гораздо красивее всех тех фигур, что он рисовал до этого: худые руки, сильно выпирающие ключицы, с которыми так и хочется что-то сделать и ноги, идеальные, как и сам Феликс. Лишь мольба может заставить художника остановить восприятие этого прекрасного человека. — Феликс, я не смогу тебя нарисовать, — признался Хёнджин и опустил кисточку вниз с чувством стыда, ведь из-за него парню пришлось оголиться и лечь в таком видео перед своим возлюбленным. Что-то внизу животу потянуло, из-за чего художнику хотелось бы удалиться из комнаты и закончить свои дела в одиночестве. — Дело во мне, правильно? — расстроенно спросил Феликс, что хотел лишь помочь парню в появлении вдохновения для создания картины, которая, возможно, стала бы первой из всех, на которой у человека присутствовало лицо. — Нет, просто ты слишком красивый и я, — он сделал небольшую паузу, — не знаю, что с этим делать. — Значит, это всё-таки я виноват? — некое чувство вины пронзило Феликса, что хотелось поскорее встать, одеться и извиниться перед художником. Хёнджин встал со стула и аккуратно положил кисточку на салфетку, чтобы та постепенно сушилась. Парень медленно подошёл к возлюбленному и навис над ним, пока тот ненадолго прикрыл глаза. — Феликс, ты правда самый красивый среди всех парней и девушек, — признался Хёнджин, после чего тот открыл глаза и с удивлением смотрел на художника, который по мнению другого был слишком близко. В одно мгновение на щеках Феликса появился румянец. — Хёнджин, можно я тебя поцелую? — дрожащим голосом спросил парень, после чего увидел лицо художника над своим, так как тот залез на диван в надежде, что возлюбленный ему не откажет в некоторых дальнейших действиях. Хёнджин накрыл губы Феликса своими так неожиданно, что второй не успел среагировать и лишь руками обхватил шею художника. Приятная дрожь появилась в теле, напоминающая не то чувство от холода, а более приятная, похожая на ту, когда чувствуешь прикосновения к чувствительным частям тела. Хёнджин отстранился от возлюбленного и взглянул в столь глубокого цвета глаза Феликса, после чего губами коснулся шеи парня, так аккуратно и нежно, словно боясь навредить или сделать больно. Языком парень проделал мокрую дорожку от шеи до ключиц, которые так хотел попробовать с того времени, как сел за мольберт рисовать оголенного парня. Слабый укус заставил Феликса издать тихий звук. Хёнджин исследовал эту часть тела, такую притягательную, что отрываться вовсе не было желания. Последняя мысль — оставить небольшой алый след от губ и языка, проще говоря, засос, получилась, из-за чего Феликс зажмурил глаза. Хёнджин отодвинулся от парня и присел на колени на другой конец дивана для того, чтобы рассмотреть Феликса получше и заставить того покрыться краской из-за отсутствия одежды на себе. После некоторого бездействия он открыл глаза и вновь поймал жадный взгляд художника, который будто ждал подходящего момента, чтобы "наброситься". Феликс прикусил губу и отвёл взгляд куда-то в бок, чем заставил Хёнджина усмехнуться. — Раздвинешь коленки? — прикоснулся к одной из коленок Феликса и мягким поглаживанием с помощью большого пальца дожидался ответа. — Опять? — вскрикнул парень и перевел взгляд на художника, что чуть ли не мурлыкал лежа на коленке другого. Хёнджин поцеловал коленку, что вызвало небольшую бурю эмоций у Феликса, который боялся представить, что произойдет в дальнейшем между ними, если сейчас художник спускался языком по внутренней части бедра, оставляя влажный след. Закинув голову назад, чтобы не столкнуться взглядом с парнем снова, Феликс чувствовал, как по всему телу разливалось тепло из-за Хёнджина, который сейчас оставляет все больше и больше меток на нежной коже ног другого. Художник словно пробует каждый участок тела возлюбленного; изучает, будто для того, чтобы в дальнейшем постоянно представлять вкус этих соблазнительных ног. — Х-хёнджин, — дрожащим голосом простонал Феликс, после того, как его парень облизал стоящий член. Желание взглянуть на этого безобразного мальчика взяло вверх и, не сдержавшись, Феликс, глубоко дыша, наблюдал, как Хёнджин, даже не изменив своего выражения лица, языком проходит сверху вниз по нескольку раз и обратно, сжимает у основания и пытается ещё больше возбудить уже разгоряченного Феликса. Хёнджин неожиданно для себя улавливает взгляд Феликса и ещё тщательнее пытается доставить тому удовольствие под сладкую для ушей музыку — стоны. — Хёнджин, но я хочу тебе помочь, — надулся Феликс и прикрылся покрывалом, что оказалось поблизости. Но а раз никому из них не было охота идти за одеждой парня, то пришлось остаться в лежачем положении так, что художник целовал щеки возлюбленного. — Обещаю, я нарисую самую красивую картину, ведь на ней будешь ты, Феликс.