Бесовская топь

Лесная тропинка уходила всё глубже и глубже, в самое сердце чащи. Над головой насвистывал дрозд, в высоких кронах дубов шуршали листвой белки, да дятел постукивал клювом по столетнему стволу, выбивая незамысловатую мелодию. Солнце в зените, но его свет едва проникает сквозь плотное оперение леса, отбрасывая тусклые одинокие лучи на протоптанную дорожку. Блики играют на глинистой земле, сливаясь воедино и рассыпаясь, стоит ветру качнуть ветви деревьев. Сосны-великаны своими мощными лапищами закрывают по полдороги, но это не мешает стремительным шагом продвигаться всё дальше. — Гадство! — прорычал сквозь зубы Чуя, потирая расцарапанную еловыми иголками щёку. Голубые глаза раздражённо сверкнули, точно сапфиры, светлые брови сползли к переносице, стоило молодому графу почувствовать на коже жжение и липкую жидкость. Разодрал до крови, блестяще! Рыжий хвост был нервно скинут с плеча, и пряди рассыпались по шее. Непонятная смесь кустов смородины, малины и ежевики цеплялась за штанину, и приходилось с силой дёргать ногой, надеясь лишь не порвать ткань резким движением. В лесу свежо и пахнет травами. Кое-где у корней великанских деревьев видны яркие пучки папоротников и круглые листья белокопытника, землю покрывает молодая травяная поросль и полянки клевера вперемешку с дикой земляничкой. Цветут фиалки, сиреневые, белые и светло-голубые, разнося аромат по округе. В лесу определённо лучше, чем в каком-то старинном особняке в четыре этажа, который достался от покойных папеньки и маменьки в наследство. Что-что, а проводить время на природе, среди первозданной её красоты, всяко лучше, чем коротать часы драгоценной юности в стенах своей комнаты, не имея возможности даже выйти в сад из-за строгого надзора. Чуя не был проблемным ребёнком. Выполнял все поручения и наставления примерно, ни разу не ослушался родителей, покуда те были живы, не перечил, не паясничал. В свои пятнадцать был довольно известным представителем рода Накахара, знал, помимо родного, французский и английский языки, владея ими в совершенстве. Лучший наследник, которого только можно желать. Но после гибели графа и графини Накахара всё пошло под откос. Неудачное путешествие в дальние края на корабле обернулось для его родителей смертью, а ребёнок остался совсем один. Ну, как один. Был у него брат, давным-давно покинувший детское своё гнездо, сменивший фамилию и забывший о существовании родственников. Явился, не запылился. Сколько ни протестовал Накахара-младший, но до совершеннолетия управлять имением его никто не пустит. А зачем, если есть старший потомок, Поль Верлен, некогда Поль Накахара. Красавец баснописный, с длинными блондинистыми волосами, которые обычно заплетались вокруг головы в тонкую косичку и собирались в хвост на затылке, ясными голубыми глазами и неплохой репутацией охотника на нечисть. Скитался по дальним землям, истреблял чёрну тварь и прослыл во всех округах Белым Паладином. А теперь, стоило ужасному известию дойти до его слуху, он тут как тут, явился в дверях со всем своим немногочисленным багажом. Дворовая прислуга и рада возвращению старшего господина. Не прошло и недели, как управление владениями перешло в его руки, и Чуя остался буквально ни с чем. Родителей больше нет — он не тужил вовсе, ведь почти и не видел их ввиду вечных их разъездов, а когда в наследниках остался он один, скрыть радость было трудно. Он не жаждал власти, нет, им двигало чистое любопытство и фантазии о том-сём, что он мог теперь себе позволить. Но счастье, как говорится, было недолгим. Как гром средь ясного неба появился на пороге незнакомец, которого он впервые видит (на его портреты на стене Чуе незачем смотреть и вникать, кто знает, что за люди там изображены). «Здравствуй, братишка», — произнёс тогда блондин, и рыжему захотелось блевать от сладкого его голоса. Фу-фу-фу. Он окинул его взглядом, совсем не подобающим особам голубых кровей, фыркнул и закрылся в своей комнате, в ту же секунду окрестив старшего брата вернувшимся блудным сыном. — Да чтоб тебя! — мелкий камень пинком отправился в ближайший куст малины, и из него выпорхнула какая-то серая птаха. Злобно чирикнула и села на ветку ели, распушив перья. Вздохнув, Чуя скинул с головы капюшон и поднял голову к небу. Солнце заиграло в огненных локонах и на веснушчатых щеках. Дуновение ветра донесло до графа нежный аромат лесных трав. Время перевалило за полдень, но роса в тени ещё сохранилась и таинственно блестела, стоило лучам ненароком коснуться её. Из кустов выскочил заяц и опрометью пустился в глубину чащи, заприметив косыми глазёнками человеческую фигуру. Чуя хмыкнул, взъерошив чёлку, и уже более спокойным шагом продолжил прогулку. На самом деле, он очень полюбил лес в последнее время. Умиротворённая атмосфера, первозданная тишина и никаких забот. Скрываясь в лесу, он мог хотя бы на некоторое время позабыть, кем является, и побыть, например… Обычным бревном, да. Или простым кустиком. Пока родители были живы, он практически никогда не выезжал на природу. Жил себе в гнезде из четырёх стен, в столице, и даже не мог представить, что пройдёт месяц после его пятнадцатилетия — и вся его жизнь мигом перевернётся и встанет эдак вверх тормашками. Из города — в лес, из общества — в одиночество. То, как Поль распоряжался хозяйством, Чую раздражало до пара из ушей. И сегодня, не вытерпев его очередной выходки, на которую тот ответил пустое: «Так правильно, не перечь», он ничего не сказал и молча ушёл со двора. Брат знает, что тот просто позлится максимум до вечера, а потом, оголодав, вернётся с таким лицом, словно делает одолжение. А у Чуи просто нет повода для побега. Еда есть, большая спальная комната в его распоряжении, а с остальным можно и смириться. Но сейчас, пересчитав все косточки брату и остыв немного, Накахара расслабленно выдохнул, присев на замшелый валун. Желания возвращаться в особняк не было совершенно. Стоило лишь вспомнить высокомерное лицо Поля, как хотелось просто взять и залечь на дно какого-нибудь глубокого оврага, пока блондин чудесным образом не покинет дом и не уйдёт на охоту. Давненько он, конечно, не убирался в тёмные дебри за нечистью, а это значит, что ему самому скоро надоест бумажная волокита и посиделки за чаем с важными людьми, и он уйдёт дней так на пять или десять, и не будет от него ни слуху ни духу. В конце концов, Чуя ловит себя на мысли, что какие-то потаённые части его души желают, чтобы какой-нибудь оборотень или упырь погрызли его хорошенько, чтоб нос не задирал. А ещё юноша понимает, что зашёл чёрт знает куда. Яркое солнце на мгновение ослепило, когда мощные заросли кончились. Перед ним была огромная пустая долина. Вдалеке поблескивала серебром маленькая речка, разветвляясь и образуя небольшие озёра. Сплошь и поперёк их берега поросли камышом и рогозом, приглушённо доносилось пение лягушачьего оркестра. Стоило подойти ближе, как графу открылся захватывающий вид. Такой ему был известен только по рассказам слуг, и отнюдь не самые лучшие слухи ходили об этом месте. Его называли Бесовской топью. «Говорят, там воды настолько холодные, что рыбы в ней не водятся», — произносил пастух, озираясь по сторонам. «Вздор! — прикрикивал кузнец, размахивая руками. — Там болота! Болота кругом, и живёт там нечистая сила!» Чуя только кивал, а в мыслях усмехался их глупостям. «Не ходи туда, граф, дороги назад найти не сможешь. Уж запутают тебя колдовские силы, пропадёшь!» Из зарослей рогоза вспорхнул аист. Задумавшись, Накахара от неожиданности вздрогнул. Белая птица, застучав клювом, пролетела над самой головой, хлопнув крыльями, и скрылась вскоре за бескрайними границами долины. Повернув голову, он заметил ещё одну птицу, опустившую голову в воду и вылавливающую рыб-лягушек. Солнечный диск блеснул в воде; Чуя спустился по скользкому от росы склону, направляясь к водоёму. Громко квакали жабы, аисты стучали клювами. По мере отдаления от леса пение птиц слышалось всё хуже и хуже, пока не стихло вовсе. Даже зелёные певицы затихли, стоило юноше подойти совсем близко к берегу. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышимым шелестом болотных трав. Вдохнув запах тины, граф поморщился и громко выдохнул, прикрыв рот ладонью. Шагнул в сторону, и в болото из куста мяты с плеском спрыгнула зелёная лягушка. А потом замер, прислушиваясь. Ни звука вокруг. Словно находишься в безвоздушном пространстве. Одна сплошная тишина вокруг. И от этого невольно в душе просыпается странная, необоснованная тревога. Словно вот-вот должно что-то произойти. Это как затишье перед штормом, когда природа на некоторое время будто вымирает, готовясь к ненастью. Чуя встряхнул головой. Тревожные мысли сплелись клубком, и юноша задерживает дыхание. И слушает, не подавая признаков жизни. И то, что вокруг всё та же звенящая тишь, заставляет ещё больше насторожиться. Сердце гулко стучит в груди, почти ощутимо ударяясь о рёбра. Всё нутро как-то таинственно легчает и словно поднимается к горлу. Пальцы нервно вздрогнули, но их тут же сжали в кулак, похрустывая костяшками. Граф устремил взгляд на болото, заметив, что и одиноко шагающий аист как-то остановился, прислушиваясь. Не шевелясь, стоит, как статуя. Теперь даже кажется, что и ветер замер в преддверии чего-то необъяснимого. Треск! Чуя приглушённо взвизгнул, мгновенно поворачивая голову и разворачиваясь всем телом. В груди неистово стучит, дыхание спёрло, а ноги словно вросли в мягкую почву — не двинуться! А в лесу, за деревом, кто-то, отдалённо напоминающий человека, чёрный-чёрный, как уголь, с двумя светящимися глазами-огонькаии, пристально смотрит на него немигающим взглядом. А потом резко срывается с места и чёрным вихрем проносится мимо графа, валя его с ног и улетая куда-то за топь. Чувства возвращаются, и Накахара, закрыв рот рукой, лишь бы не закричать, как девчонка, бежит со всех ног в чащу, примерно по той дороге, которой шёл. Ветви елей бьют по лицу, путают волосы, царапают кожу, но ему откровенно плевать. Он мчится, не оглядываясь, лишь бы снова не встретиться с кроваво-красными глазами один на один. Бежать, бежать, бежать. В висках набатом стучит пульс, сердце грозится разорваться от перенапряжения, но Чуя продолжает бежать, пряча глаза в изгиб локтя, а другую руку выставив вперёд. Где он сейчас, он не знает. Он просто со скоростью света летит подальше от проклятых топей. «Мне показалось, просто показалось!» — твердит он в мыслях, уже не думая ни о чём другом, кроме как о том существе. Единственное, что он понял наверняка, — этот нелюдь должен быть чертовски опасным, и убить какого-то подростка ему не составит труда. Как для белки орешки. Ноги подворачиваются, и Чуя падает в неглубокий овраг. Вязкая грязь прилипла к одежде, тело ужасно болит, и юноша только сейчас ощутил по полной усталость от бега. Сердце тук-тук-тук-тук-тук без передышки, дыхание как у собаки, для полной картины только язык высунуть осталось. Кости ломит, во рту пересохло. «Воды, пожалуйста», — умоляет организм. «Передохнём», — просят ноги. Накахара сходит с ума от адской беготни. Он делает глубокий вдох и медленный выдох, и так несколько раз, пока не восстановилось дыхание. Он лежит в грязи, запыхавшись, и просто слушает окружение. Птицы поют, белки шуршат в кронах дубов, заяц пищит где-то в кустах. А присутствия нечистого не ощущается. — Оторвался, — облегчённо вздыхает граф, еле поднимаясь на ноги. Сапоги разъезжаются в стороны, перчатки на руках изорваны до ниточки, в волосах гнездо тетерева. Блеск. Поль будет вне себя от восторга. Выкарабкавшись из оврага, он ещё раз оглядел свой некогда благородный вид и покачал головой, издав звук умирающей коровы. На самом деле он выглядел довольно жалко — одежда порвана и испачкана, волосы в грязи. Однако, по правде говоря, Чуя плевать на это хотел. Пока Поль живёт с ним в одном доме, можно вообще забыть о всех правилах приличия, устроить таким образом бунт или, по крайней мере, забастовку. Может, хотя бы это поможет выкурить ненавистного брата за пределы дома, а ещё лучше — прочь с земель, и чтоб наверняка не вернулся в ближайшую сотню лет. На обратном пути лес уже не казался таким прекрасным и спокойным. Юноша то и дело озирался по сторонам, стоило чему-нибудь зашуршать в кустах. Он почти незаметно вздрагивал, когда над головой пролетала птица или он сам наступал на сухую ветку. Таинственное существо нехило его испугало. Хотя это сильно сказано. Граф просто не ожидал встретить что-то из ряда вон выходящее в своём лесу. Увидел бы волка в паре десятков шагов от себя — и то не испугался бы, потому что примерно знает, как себя вести с диким зверем и как спасаться. А вот с нечистой силой он встречается в первый раз. И именно сейчас он внезапно понял, что братец-то у него с такими существами имеет дело давно и, соответственно, мог бы и научить чему полезному. «Новые знания всегда пригодятся», — думал Чуя, переступая через крупные корни дубов, которые торчали из-под земли, как костлявые лапы мертвецов на каких-нибудь жутких картинах. Чем ближе граф приближался к особняку, тем неспокойное становилось на душе. Тусклый огонёк тревоги трепыхал под сердцем, становясь всё ярче и ярче, и вскоре Накахара понял, в чём причина волнения. Во дворе, по обе стороны которого раскинулся густой сад с яркими цветочными клумбами, стояла недорогого вида карета. Кучер, надвинув на глаза непонятную консистенцию, которая выполняла роль шляпы, дремал, склонив голову к груди. Лошадей в упряжке видно не было, что означает, что приехал гость относительно давно, и скакунов отправили в стойла. И лучше бы Чуя не знал, чей экипаж причалил к порогу его дома. Владельцем сего транспортного средства был не кто иной, как Артюр Рембо, благородный граф восточных земель и компаньон Белого Паладина. Чёрные шелковистые пряди длиной ниже плеч, обворожительное выражение лица и тихий смех. Даже в летнее время он носил тёплые одеяния, ссылаясь на неотпускающий его озноб. Именно таким запомнил его молодой Накахара с первой встречи. И всё бы ничего, казалось бы, Рембо был отнюдь не неприятным человеком, но сама его связь с Верленом вызывала отвращение у Чуи. Вот и невзлюбил он его. За компанию с братцем. Вздохнув, юноша понимает, что вход через парадную дверь сулит ему несмываемый позор. Где это видано, чтобы Накахара появлялся перед прислугой в неподобающем виде? Они в обморок упадут, стоит ему предстать в дранье и с расцарапанным лицом, а потом, Чуя уверен, засмеют. И прослывёт рыжий граф оборванцем из леса. Этого никак нельзя допустить, и Чуя, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто его не видит, свернул с выложенной плиткой дороги и пустился рысью по газону. Господи, если бы садовник видел, он бы его на месте забил лопатой. «Не пойман — не вор», — графские сапоги оставили примятой траву, но бочку катить на рыжего ангела никто не будет, поэтому можно позволить себе такое. Лучи закатного солнца озаряют пышные соцветия гортензии и гибискуса, пучки лаванды и лилий. Граф перепрыгивает неширокий искусственный ручей, приземляясь в заросли камышей и разгоняя отдыхавших стрекоз. Огненный хвост взметнулся вверх, блеснув золотом, и рассыпался медью по спине. Чуя встряхнул головой и поскакал дальше, рассекая декоративные растения. Завернул за угол, пригнулся, заметив на кухне силуэты, и почти на четвереньках прошёл за кустами живой изгороди. Ей-богу, точно как ворюга. Остановившись под окнами своих покоев, он поднял голову и впервые в жизни пожалел, что они находятся на втором этаже. Возвращаться назад, к парадному входу, желания нет совсем. Позориться тоже нет охоты. А потом взгляд цепляется за водосточную трубу. «Ага! — и рыжий решительно подходит к ней, на проверку дёргая её на себя. — Вроде крепко держится». Сосредоточившись, Чуя начинает медленно карабкаться вверх. Физической силы у него предостаточно, спасибо бесконечным тренировкам с отцом. Что-что, а воспитанию сына он уделял много внимания. Пусть сам им не занимался, но приглашал в поместье не только всевозможных учителей, обучавших его наукам и всему тому, что, возможно, пригодится, но и известных хореографов и фехтовальщиков. Закаляя тело с детства, Чуя вырос крепким и гибким юношей и по силе не уступал взрослым. Именно поэтому он без труда залез по водосточной трубе и в два счёта оказался на внешнем подоконнике окна. Его комната большая. У правой стены располагается широкая кровать с балдахином, рядом с ней огромный шкаф со всевозможными нарядами. Напротив туалетный столик с квадратным зеркалом в ажурной раме, длинный рабочий стол из дуба и резной стул с мягкой тёмно-зелёной сидушкой и спинкой. На столе пустая хрустальная ваза и канделябр с тремя рожками и потухшими свечами, стопка чистых листов и перо с чернильницей. Чуя запрыгивает в окно, становится на широкий внутренний подоконник из белого мрамора, снимает сапоги и уже менее импульсивно спускается на пол. Ворвавшийся ветер раскачивает занавески, комната в свете заката выглядит рыжевато-розовой. Грязная и кое-где порванная одежда неподобающе для вельможи сброшена под стул, и граф наспех принимает ванну — повезло, что купальня была соединена одной-единственной дверью с его комнатой и в неё можно было попасть, не выходя из покоев, — а потом надевает чёрные брюки, белую накрахмаленную рубашку, тёмный корсет на пояс и укороченный жилет цвета бежа. Смотрится в зеркало и довольно прищёлкивает языком. Красавец! Только он успел привести причёску в порядок, как в дверь постучали. — Как вовремя! — недовольно шикнул рыжий, вальяжно усаживаясь на стул и изображая занятость, притом незаметно заталкивая измазанный грязью костюм глубже под стол. — Войдите, — чуть громче произносит он. На пороге появляется дворецкий — пожилой мужчина с благородной проседью в волосах. Он одет в типичный наряд дворецкого, состоящий из чёрных брюк, чёрных туфель, двубортного фрака на шести пуговицах и серого жилета. На пуговицах его пиджака и манжет изображен герб дома Накахара. Он носит белые перчатки, карманные часы на цепочке и прикрепленную к воротнику его пиджака булавку с гербом семейства Накахара, которую традиционно носят главные дворецкие дома. — Господин Чуя, — он прикладывает правую ладонь к сердцу и слегка кланяется, — ужин подан, господин Поль ожидает вас в гостиной. Молодой граф вздыхает, стараясь не скривить лицо как после лимона, и натянуто улыбается. — Благодарю, — рыжий поправляет чёлку и ещё раз осматривает свой внешний вид в зеркале, прежде чем покинуть комнату.

***

Гостиная просторная. Свет люстры приглушён, и комната погружена в томительную полутьму. У стены большой камин с давно потухшим огнём, только красно-оранжевые огоньки мигают в угольках, как кровавые глаза вампиров в тёмном лесу. Большие окна закрыты плотными занавесками цвета клюквы, длинный овальный стол сплошь и поперёк усеян всевозможными явствами: печёный индюк, нашпигованный яйцами, рисом и овощами, жареный ягнёнок в кругу круглых картофелин, самые разнообразные салаты, рыбные блюда, красная и чёрная икра, винные бутылки и много, много того, названия чего Чуя не знает. Граф хмурится. Во главе стола возвышается фигура Верлена, что-то спокойно обсуждающая с Рембо. Чёрта с два, как сохранить аппетит, видя перед собой лицо брата? — Ты припозднился, Чуя, — делает замечание он, и от его слов пламя свечей в жирандоли покачнулось. Рыжий пропускает это мимо ушей, проходит к своему месту — напротив Поля — и вальяжно усаживается на стул с широкой красной спинкой. Медные пряди небрежно скинуты с плеча, с рук сползают чёрные кожаные перчатки, а на шею повязывается белоснежная салфетка. — Добрый вечер, — поприветствовал Артюр, обращая на себя внимание, и Чуя, словно только сейчас заметил его, поднял голову и молча кивнул, мол, моих слов не достоин, довольствуйся жестом. Самодовольная выходка была награждена убийственным взглядом братца, и рыжий мысленно приписал один-ноль в свою пользу в соревновании по игре на нервах Верлена. Какое-то время они провели в молчании. Чуя занялся трапезой, а брат с другом о чём-то беседовали взглядами. Еда заметно исчезала с тарелок, вино разливалось по бокалам. Молодой граф, уловив момент, не пожалел и себе налить и, пока Поль занимался боком ягнёнка, по-быстрому осушил бокал, незаметно поморщившись, когда вино обожгло горло. Но, в целом, послевкусие осталось хорошее, и Накахару хватило на второй бокал, хотя в этот раз скрытно хлебнуть не получилось, и последний глоток он сделал под осуждающим взглядом Артюра. «А что? — хотел возразить рыжий. — В своём доме я волен делать всё, что душе угодно!». Но хорошее воспитание позволило только невинно выпучить голубые глазки и моргнуть длинными ресницами. — Чуя. «Ох, брат, ты ещё не объелся до смерти? Как неприятно». — Что? — беспечно спросил он вслух, выгнув брови домиком. — Завтра я ухожу на охоту с господином Рембо… «Да ладно, неужели?!» — чуть не выкрикнул он, но вовремя проглотил слова вместе с глотком лимонного чая. — …и ты останешься за главного. Правила ты знаешь. Документы в моём кабинете не трожь, с прислугой не церемонься и, пожалуйста, не натвори глупостей. — Вау, тонна полезной информации, которую я без тебя не знал. Спасибо, братец, как бы я жил без тебя, ума не приложу, — Чуя закатил глаза, отпивая из кружки, отставив мизинец. Сейчас он был явно не в настроении на разговоры, и поэтому молча встал, снял с шеи салфетку и грациозно покинул гостиную, поблагодарив за ужин слуг у дверей. — И что мне с ним делать? — устало вздохнул Поль, массируя большим и указательным пальцами переносицу и глаза. — Дай волю мальчишке, — Артюр аккуратно сложил свою салфетку в несколько раз. — Ты же понимаешь, что своим поведением он обороняется. Волчонок остался совсем один и скалит зубы на протянутую руку помощи. Ты можешь либо проявить терпение и дождаться, пока он сам привыкнет к тебе, либо дать полную свободу, что загубит его в корне. Подумай над этим. И Рембо улыбнулся уголками губ, смотря на друга спокойными глазами мудреца. Поль тихо усмехнулся, заправив выбившуюся прядь за ухо, и, помолчав немного, ответил: — Да, думаю, ты прав.

***

На следующее утро, стоило небу на востоке окраситься в бледно-розовый, а звёздам померкнуть, Верлен и Рембо покинули особняк. Предрассветная тишина леса, запах свежести, прохладный ветерок и мокрая от росы трава. Этим днём они планировали исследовать местность, найти следы нечистой силы, расставить капканы и ловушки из серебра и по возможности поохотиться на мелких зверушек, чтобы обеспечить себе пропитание. — Как в старые добрые времена, — ностальгически вздохнул Поль, перезаряжая ружьё серебряными пулями и глубоко вдыхая запах сосен. — Говоришь так, будто нам лет по двести, — Артюр тихо усмехнулся двумя лёгкими вздохами, убирая арбалет за спину. В кустах стрекотал сверчок, над головой с ветки на ветку перемахнула белка. — К слову, почему Чуя не вышел нас провожать? Неужели ты так его задел на вчерашнем ужине? Блондин пожал плечами, оборачиваясь. На горизонте показался краешек солнца, с каждой минутой становясь всё больше. Край неба алеет; в берёзах просыпаются, неловко перелетают галки; воробьи чирикают в тёмных кронах дубов. Лесная тропинка становиться светлее, виднее, и вскоре можно разглядеть маленькие камушки и пучки тёмно-зеленого мха. В невысокой траве желтеют маленькие цветочки дикой земляники и бело-розовые пушки кашки. На кустах поблёскивают жемчужинки росы в первых лучах солнца. Лес просыпается. И вместе с ним со стоном просыпается рыжий граф. Еле разлепляет глаза и, повернувшись на спину, болезненно шипит. Прошлодневная беготня и падение в овраг преподнесли свои подарки в виде ушибленной поясницы и синяков на руках-ногах. Чуя пытается встать, но со вздохом медленно опускается обратно на постель, жмуря глаза от тупой боли. Он перевёл взгляд на пол, где в таинственном подстольном мире валяется измазанная в грязи одежда. «Вот и настигла меня карма за порчу вещей», — он горько усмехнулся, поворачивая голову и смотря теперь в деревянный навес над кроватью. Спина ноет, словно не в яму упал, а получил по позвоночнику дубинкой, ободранный локоть саднит, на запястье жёлто-синее пятно. Не хило так приложился. Хорошо ещё, что обошлось без сильных травм или, не дай боже, переломов. Поль бы тогда не только не поверил в правду типа «поскользнулся, упал, очнулся — гипс», а самостоятельно направился бы прочёсывать лес в поисках обидчика. Чуя усмехнулся, представляя, как брат отправляется на поиски иголки в стоге сена, которой там и нет вовсе. В этот момент раздаётся стук в дверь, и после короткого «Войдите» в комнату тихой походкой зашагивает дворецкий с подносом, на котором стоят фарфоровый чайник с голубым орнаментом и такая же чашечка. — Доброе утро, господин. — Для меня не доброе, — Чуя потёр переносицу, покряхтел и принял сидячее положение. — Спину ломит. — Не стоило спать с открытым окном. Вот вас и продуло. Я ведь уже предупреждал вас однажды, граф, так вы себе болячки ещё в молодости наживёте. — Да-да, знаю, — он страдальчески вздохнул, понимая, что теперь имеет просто превосходную причину боли в пояснице. Его продуло летом. Ага. — Не стоит беспокоиться. Побегаю, попрыгаю, и всё как рукой снимет. Дворецкий лишь устало покачал головой. — В таком случае, приятного вам чаепития, господин. Не смею больше тратить ваше время, — он поклонился, приложив руку к сердцу, и направился к двери. — Завтрак готов и ожидает внизу. — Я бы предпочёл позавтракать в постели, пока братца нет дома, — Чуя подмигнул, хитро улыбнувшись. — А ещё сообщите Рюноске, что я жду его, мм… сейчас. — Как пожелаете, — дворецкий мягко приподнял уголки губ, и его несколько печальное лицо сразу стало свежее, радостнее и моложе. И уже в более приподнятом настроении он вышел в коридор, направляясь по делам, присущим главным дворецким дома. Чуя же, поставив подушку вертикально у изголовья кровати, осторожно на неё опустился, принимая полулежачее положение. Фарфоровая чашечка уже была наполнена дымящимся зелёным чаем, и граф, с благоговением вдохнув аромат мятных листиков и чабреца, сделал небольшой глоток. Утренние чаепития всегда пробуждали в нём желание окунуться в прошлое, то счастливое детское время, когда смотришь на мир сквозь розовые очки, не подозревая, что за собственной спиной притаился монстр и только и ждёт, чтобы ты приподнял цветные стёклышки, чтобы впиться огромными жёлтыми клыками в твою шею и низко прорычать в самое ухо: «Добро пожаловать в наш мир». Чуя, будучи хорошо обеспеченным ребенком самого графа Накахары, прославившегося спасением Её Величества Королевы от её же главного советника, весьма некстати оказавшегося оборотнем, никогда и ни в чём не нуждался. Полные шкафы самой дорогой одежды от иностранных торговцев, самая разнообразная еда каждый день по три раза, не считая полдников и ланчей, десяток, а то и более учителей, просвещающих его в сферах науки, логики, языков, музыки, этикета, искусства ведения боя и составления стратегий… Словом, всё, что только существовало в высшем обществе и ценилось в людях, граф Накахара желал вложить в своего сына. Не жалел ничего, ибо именно Чую готовили как наследника графских имений. Про его старшего брата, как предателя рода и вольнодумного юношу, в присутствии отца говорить было строго запрещено. Он не потерпел самовольного поведения старшего сына, когда тот, явившись на пороге с серебряным мечом в руке, гордо ударил себя в грудь кулаком и заверил, что станет самым известным охотником на нечисть, прославит семью и станет легендой. «Вздор, вон с глаз моих», — сказал тогда граф, и выглядывающий из-за угла пятилетний Чуя только и видел, как брат, что-то негромко ответив, скрылся из виду и больше не появлялся. Так и разминулись пути младшего и старшего наследников. Но время шло, Чуя взрослел, понемногу перенимая отцовскую озлобленность на Поля, и в конце концов она эволюционировала в чистую ненависть и презрение. Накахара-младший начал усиленно учиться, привыкать к обязанностям графа, изучая дела поместья и просто понимая, как и где следует себя вести. В январе, за несколько месяцев до своего пятнадцатилетия, он уже мог гордо заявить о себе как о значимом члене семейства. Посещал балы и светские празднества, занимался кое-какой благотворительностью, подписывал немаловажные документы и даже учил приближённых слуг грамоте. Отец узнавал о его достижениях из писем дворецкого и не мог нарадоваться, понимая, что труды не прошли зря, что птенец окреп и вскоре сможет самостоятельно взмахнуть крыльями. Сын, несомненно, подавал огромные надежды, и посему граф был абсолютно спокоен на его счёт. Однажды Чуя, тайком улизнув от стражи его графской душеньки, отправился исследовать город, возомнив себя достаточно взрослым и самостоятельным. На самом деле, он часто так поступал, и до сих пор ни разу не был уличён в побегах. Толстый снежный покров скрывал под собой тротуары, выложенные плиткой, устилал крыши домов мягким ковром, ложился ледяной шапкой на ступени. Редкие деревья в клумбах — и те были покрыты белой посыпкой, точно пончики. Дорога кое-где заледенела, на лужах плотной корочкой блестела замёрзшая вода, и молодой граф несколько раз да поскользнулся, под нос тихо выругавшись, как ругались пьяницы возле трактиров. Несмотря на мороз, погода стояла чудесная. Яркий диск солнца и ясное голубое небо, гомон народа и тихие напевы откуда-то сбоку. Задумавшись, юноша сам не заметил, как оказался подле пожилого мужчины, играющего на лютне и тянущего грустную, завывающую песню. Он был в рваной и измазанной грязью одежде, в ободранных сапогах и мятой шляпе. Вокруг него собралась небольшая толпа зевак. Кто-то просто гулял и, заслушавшись старика, позабыл обо всём, кто-то торопился по делам, но остановился послушать его песню, кто-то, подобный Чуе, был случайным прохожим, бредущим без цели, без надобности, ищущим новые воспоминания для коллекции… Возле старика стояла пустая консервная баночка, и граф, не задумываясь, бросил в неё серебряную монету. Старик посмотрел на него такими ошарашенными и одновременно восхищённо-счастливыми глазами, что у Накахары на душе стало тепло-тепло, и песня вмиг сделалась весёлой и полной жизни. Но долго праздное состояние не задержалось на лице Чуи. Совершенно внезапно заметил он у полуразрушенного забора маленькую тёмную фигурку. Мальчик стоял босыми, покрасневшими от холода ногами на снегу, потирая пальчиками одной ступни другую, чтобы хоть как-то согреться. На нём — ветхая рубашонка с оторванными рукавами и коротенькие штанишки, а на шее болтается бледный шарф. Мальчик тихо кашляет, прикрывая рот заледеневшими ладонями, переминается с ноги на ногу, дрожит и всё равно стоит поближе к людям, ища в их сердцах сострадание. Но никто, никто даже не глянет на мальчонку, увлечённые игрой старика, а некоторые нарочно делают отрешенный вид, мол, прости, ты бледный, как снег, тебя не видно совсем. Только его чёрные, как смоль, волосы выделяются на бледном фоне, да и те на кончиках прядей грязно-белые, словно заснеженные. У Чуи сжалось сердце, и прежнее восприятие мира разбилось, как розовое стёклышко, на тысячи осколков. Словно он за одну ничтожную секунду познал всю несправедливость мира, где он живёт, все ужасы сословного общества, узрел жестокие реалии жизни. Он осторожно подошёл к мальчику, словно боялся одним неверным движением сдуть его хрупкое тело, превратив в щепки. Граф осторожно коснулся его щеки, и бедняга поднял остекленевший взор, ничего не говоря. В глазах не читалось ничего, кроме глубокого отчаяния и безысходности. Кожа мальчика была ужасно холодной. Он будто сам стал частью снега. — Тебе некуда идти? — тихо спросил Чуя, и в ответ получил вялое покачивание головы. — Ты голоден? Сирота? — тот же безмолвный ответ. — Хочешь пойти со мной, в тепло? — мальчик непонимающе посмотрел на него и опустил глаза, а потом бесшумно шевельнул губами. Тонкие пальчики крепко схватились за рукав графа, дрожа от холода. — …се…стра… — Что? — У меня сестра… она совсем одна… Видно было, что ему крайне тяжело говорить. Его голос хрипел и был настолько тих, что нужно было приложить усилия, чтобы услышать. Он не плакал. Он говорил ровно, но звуки казались дрожащими колокольчиками. И было в нём то, в бедолаге-то мальчишке, что Чуя сразу же заметил. Гордость. Он не переступал очерченную сознанием черту, не опускался до попрошайничества, но воровал, выживая на этом, — по глазам человека многое можно понять, достаточно лишь взглянуть поглубже. И единственное, о чём беспокоился больше своей жизни, — о сестре. Должно быть, сейчас она где-то в их маленьком укрытии, сидит, одна-одинёшенька, тихонько дрожит и не смеет плакать — от слёз замёрзнут и глазки, и щёчки. — Если твоя сестра пойдёт с нами, ты согласишься? — спросил напоследок Чуя, приобнимая мальчишку за плечи, пока тот тихо и надрывно кашлял, закрыв рот ладонями. — Я всего лишь хочу помочь вам, не бойся, зла не причиню, клянусь честью! — Д-да, — ответил мальчик, выпрямляясь, и кое-как, придерживаясь за графа, повёл его в своё обиталище. Чуть позже они познакомились. Бедолагу звали Рюноске Акутагавой. «Красивая фамилия», — подметил Чуя. В небольшом разрушенном домишке они встретили маленькую девочку, на вид младше Рюноске. Это и была его сестрёнка — малышка Гин. Она выглядела не столь болезненной, как братец, но была бледна и одновременно прекрасна, как ангел. Блестящие чёрные волосы, серебряные глаза и бледные тонкие губы. Гин сидела на деревянном ящике, укрывшись ворохом старого тряпья, и грела ручки у пламени спички. Одна потухнет — она ждала, пока совершенно замёрзнет, и только тогда зажигала другую. Экономила. Чуя плохо помнил, что было после. В памяти лишь остались уставшее выражение лица отца и слова о согласии после долгого упрашивания. Рюноске и Гин в тот день были приняты в семью, как свои, и с тех пор их жизнь заметно улучшилась. Девочка порозовела, как спелый персик, на щёчках появился румянец, а на губах — искренний смех и ласковая улыбка. Рюноске и сам поправил здоровье, пусть и не полностью. Набрал весу, стал выглядеть более-менее живым человеком, а не не до конца умершим мертвецом…

***

Неожиданный стук в дверь вырвал Чую из мыслей. Он посмотрел на остывшую чашку чая в своей руке и тихо вздохнул, усмехнувшись. Мятный чай всегда творил с ним волшебные вещи. Дверь вскоре отворилась, и на пороге возник черноволосый юноша. Чистая белая рубашка с рюшами на рукавах и подоле, белое жабо, чёрные зауженные брюки и блестящие туфли. — Доброе утро, Рю, — поприветствовал Чуя, жестом призывая присесть рядом. — И тебе доброго утра, — как всегда тихо ответил Акутагава, проходя к кровати и осторожно приземляясь на уголок. — Хорошо спал? — Как обычно. Ходил встречать рассвет в саду. Розы нынче дивно цветут. Сходи и ты повидать их. — Непременно, коли встану, — рыжий усмехнулся, прикрыв глаза. Рюноске тихо кашлянул, повторив его движение и не ответив, ожидая, пока молодой граф сам решит рассказать. Он был невероятно терпелив, а также множество раз доказывал, что ему можно доверить любой секрет. «Унесу с собой в могилу», — он правда пытался иногда шутить, но получалось так мрачно и чересчур серьёзно, что Чуя вздрагивал порой от настроя друга. — Знаешь… — граф начал неуверенно, но, поняв, что его внимательно слушают, продолжил, — вчера в лесу я в овраг свалился и, в общем, понасобирал себе синяков да ушибов. Вот и лежу теперь, восстанавливаюсь. Чуя усмехнулся своей же глупости, вспоминая, как со всей скорости вчера полетел вниз. Было страшно, когда почва вдруг ушла из-под ног, а через секунду мягкое место приземлилось в довольно немягкие камни, палки и прочую дрянь. Акутагава же только хмыкнул и получил в руки чашку чая. Отпил немного, ничуть не брезгуя, и передал обратно её законному владельцу, приложив руку к груди и в шутку произнеся: «Я польщён, Ваша Светлость». Вскоре дворецкий принёс на подносе две порции завтрака — для господина рыжего графёнка и его мистера черноволосого приятеля. Такие прозвища они выдумали сами себе ещё в начале дружбы, а теперь и не представляют, как могли жить без этого. Хоть Акутагава был младше Чуи на два года, последний множество раз убедился, что его друг знает не меньше, чем он сам, и легко поддаётся обучению всяческим наукам. Болтая ни о чём, они провели весь день в комнате Чуи. Шутили, играли в настольные — то есть накроватные — игры, читали, рассказывали небылицы и просто делились услышанным. В основном говорил Чуя, а Рюноске только изредка что-то добавлял или спорил, что нет, мистер граф, ты тут не прав, послушай дворового пацанёнка, повидавшего мир, и не зазнавайся. Под вечер Чуя решил, что можно и прогуляться, размять старческие их косточки и повидать, что изменилось в саду за день. Погода испортилась. Парило. Над землёй низко нависли тёмные грозовые тучи, и сквозь них еле-еле пробивались золотые лучи заходящего солнца. Царила умиротворённая тишина. Птицы, предчувствуя бурю, замолкли, прячась поглубже в кроны деревьев, насекомые смолкли, даже надоедливые цикады перестали стрекотать и забились под камушки. На стене особняка на мгновение показалась серая ящерица, потрещала немного на своём ящерином языке, да и скрылась в щёлке под крышей. Розы действительно были прекрасны. В тяжёлом воздухе их аромат разносился сильнее остальных цветов, наполняя сад божественным запахом. На фоне серо-жёлтого неба их лепестки смотрелись особенно ярко. Тёмно-розовые цветки, бледно-фиолетовые, малиновые, голубоватые и розово-белые в крапинку. Садовнику надо высказать отдельную благодарность за неповторимый розовый букет, так идеально гармонирующий с кустами лилейников и пучками ромашек. Первый раскат грома — и юноши, улыбаясь, забегают в особняк, оставляя природу во власть непогоды.

***

Дождь бьёт в лицо, гром рокочет над головой, от ветра трещат ветви деревьев, от молний слепит глаза. — Куда он делся?! — кричит Поль, пряча лицо в изгиб локтя и продолжая бежать сквозь непроходимую чащу. Ботинки вязнут в грязи, ноги разъезжаются, но он продолжает преследовать цель, уже давно упустив её из виду. — Ушёл! Далёко ушёл! — Артюр еле поспевал за ним, держа арбалет перед собой, готовый выпустить стрелу в любой момент. В его арсенале их достаточно уменьшилось за сегодняшнюю ночь. Кто бы знал, что лесная нечисть любит грозу? — Нужно возвращаться! Не видно ни зги! Убьёмся так, если продолжим! Всё равно он уже не жилец! Верлен и Рембо вернулись в особняк той ночью, насквозь мокрые и вымотанные погоней. Слуги даже не стали спрашивать о причине столь скорого возвращения, прекрасно понимая, что охота в такую погоду — всё равно, что топтаться на одном месте, — бессмыслица, к тому же очень опасная бессмыслица.