Бесовская топь

Чуя очнулся лишь спустя день. Золотые лучи солнца едва проникали в комнату сквозь плотную ткань занавесок, и не сразу можно было понять, который час. За окном щебетали птицы, стрекотали цикады, отдалённо доносилось жужжание пчёл в саду. С трудом пошевелившись, он открыл глаза, мутным взглядом скользнув по очертаниям комнаты. Всё как всегда, нечему удивляться, но ощущения всё равно отличаются от обычного пробуждения. Внутри него словно бы пустота, затягивающая своей тьмой и накрывающая пеленой забвения. Граф коснулся груди, будто проверяя что-то. Под ладонью лёгким импульсом отдавалось спокойное биение сердца. «Погодите… так я… жив?» Собрав все силы в кулак, он медленно приподнялся, спиной опираясь на подушку, и выглядел он как выползающий из толщи земли мертвец, плохо похороненный. Взгляд упал на сгорбившуюся фигуру, бесшумно сидящую на краю кровати. В темноте сложно разобрать, кто это. — Я… Как долго я здесь пролежал? — севшим голосом спросил Чуя, тут же заходясь сухим кашлем. В горле будто сто лет и капельки воды не было. — Чуя! — фигура тут же выпрямилась и подскочила на месте, заключая рыжего в крепкие объятия. Щеки коснулись растрёпанные светлые волосы, небрежно завязанные на затылке в хвост. — Я боялся, что ты никогда не очнёшься! Поль, стиснув руки сильнее, прижал брата к груди, зарываясь длинными пальцами в волосы. Он что-то быстро-быстро шептал, гладил его по спине и голове, продолжая обнимать, и бесконечно извинялся. — Пусти… Задушишь ведь… — прохрипел Чуя, невольно скрепляя руки в замочек за спиной брата и невесомо касаясь щекой его плеча. Он не хочет признаваться, ни за что, но где-то в дальнем уголке сердца, на тёмной полочке сознания понимает, что это, чёрт возьми, ему приятно. Чувствовать тепло живого человека, слышать трепет его сердца и сбитое дыхание, прижимаясь ближе и ощущая горячие капли слёз на коже… Это и называется «объятия»? Они должны приносить радость, так отчего же Поль плачет?.. — Извини меня, — наконец, отодвинувшись, шепчет блондин, смотря в лазурные глаза. — Это всё из-за меня. Если бы… Если бы я немного, хоть немного раньше разобрался во всём, понял бы тебя, понял бы, что с тобой происходит, всего этого бы не было. Понимаешь? Мы бы жили, как прежде, в далёком детстве, без ссор и разлук. Тебя бы не манил лес… Ты бы никогда не встретил его… Тебе бы не пришлось страдать… «Точно, — Чуя вспомнил, — я ведь был на грани смерти…» — Почему я жив? — Чуя, я- — Почему. Я. Жив? Взгляд Верлена мгновенно стал серьёзным. Меж бровей проскользнула тень морщинки, но тут же исчезла. Он сделал глубокий вдох и медленный выдох. Потом встал и подошёл к столу, поднимая круглое зеркальце и возвращаясь. — Посмотри. С замиранием сердца он опустил взгляд на своё отражение и побледнел. Нет, само отражение было на месте. То же лицо, те же рыжие пряди, волной ложащиеся на плечо, те же яркие голубые глаза. А на шее — кроваво-красная метка в виде цветка хиганбаны. — Это печать, подтверждающая… совершенность контракта с демоном, — Поль едва смог произнести последние слова, проглотив ком отвращения к нечистому. — Прежде чем ты будешь кричать и возмущаться, позволь объяснить, — не прочитав на лице Чуи ничего, кроме нарастающего гнева и негодования вперемешку с ожиданием, он, вздохнув, продолжил. — Чтобы спасти твою жизнь, пришлось заключить контракт. Отныне всё, что будет хоть немного угрожать твоей сохранности, будет устраняться демоном, вплоть до твоей естественной смерти. Взамен твоя душа становится его. Навечно. Верлен, замолчав, нерешительно коснулся плеча брата и почувствовал, как тот мелко дрожит. — Чуя… — Значит, если я случайно раздавлю муравья, меня можно считать вдвойне бездушным? — он всхлипнул и внезапно засмеялся, запрокинув голову. — Я понимаю, это сложно принять, но хотя бы попытайся, Чуя. Не убивайся по этому поводу, слышишь? — А разве похоже, что мне плохо? — пустым голосом произнёс он, спуская ноги с постели и поднимаясь. Рукой неверяще провёл по шее, там, где распустился цветок смерти, и бессильно вскинул руки, хлопнув себя по бокам. — Я хочу знать, где эта рогатая тварь, что укусила меня. Я всё помню. Я всё чувствовал, — он обернулся через плечо; чёлка скрыла его глаза, по лицу пробежала убийственная тень. — Я хочу лично с ним встретиться, — холодно процедил Чуя.

***

Стук каблуков о ступени эхом отражался от стен, застревая в воздухе, как тонкие лапы цапель в болотах. Признаться, Чуя и понятия не имел, что под их жилищем, за обычной дверью в кладовой, есть спуск в подземелье. Голые каменные стены, поросшие мхом, влажный потолок, с которого капает как из пасти голодного волка, заплесневевшие плиты под ногами и в углах и всё вкупе с запахом дохлой рыбы. «Ха, да уж, никогда не вредно узнать что-то новое», — думал рыжий, держась рукой за стену, чтобы ненароком не соскользнуть в темноте ногой в неведенье и не совершить полёт лицом вниз и на животе по винтовой лестнице. Падение будет определённо болезненным и запоминающимся, как, например, бег во всю прыть от Бесовской топи и отдых в овраге, а особенно, если удастся в полёте поймать живую (или уже не первой свежести) крыску зубами. М-м, вкуснятина, сказал бы Чуя, будь он кошкой. А так он лишь поморщился и встряхнул головой, когда лицом собрал паутину с негодующим пауком на ней. Они спускались не долго, но за это время второй сын Накахары успел понять, что, во-первых, особняк он не знает как свои пять пальцев, а во-вторых, он ненавидит подвалы и вообще всё то, что сыро, заплесневело и воняет рыбой (пруд чёрта сюда не входит, это исключение). И если, проснувшись, он чувствовал себя так, словно перед этим разгружал пятьдесят вагонов с углём, то сейчас, оказавшись в более прохладном, чем его комната, месте, стал выглядеть немного более похожим на человека, нежели на восставшего мертвеца. Приободрился даже. Высоким воротником прикрыл дьявольскую метку — и всё, всё как раньше. Где метка? — Какая метка? Нет метки, вы о чём? Вот так. И думать забыл о ней. Забыть-то он забыл, или хорошо притворился, а вот рогатый всё не выходил из головы. В последний раз они сознательно виделись у пруда, когда, насмотревшись на звёздный дождь, собрались расходиться по домам. Чёрт бы отправился в свою пещерку, Накахара — в тёплую и уютную комнату, и всё было бы просто замечательно, если бы волко-олень на двух ногах не решил внезапно выскочить из чащи и насадить рыжего графа на рога. Вот ни с того ни с сего. Будто бы взбесился. Чуя на периферии сознания видел, как его хвостатый партнёр по наблюдению за звёздами с разъярённым лицом и налитыми зверской злобой глазами выскочил из-за деревьев, убивая вендиго. А потом была лишь шумная темнота. Он слышал, как тот отчаянно просил подождать, не умирать, пока не окажется дома, слышал треск сухих веток и шелест травы, слышал, как всё медленнее и медленнее билось его сердце, и, наконец, перестал слышать, отключившись и лишь чувствуя лёгкую тряску от бега. Да, он не соврал, сказав, что всё помнит. Не соврал, сказав, что помнит то, что чувствовал. Бесовский укус, точно раскалённая кочерга, коснулся его шеи, обжёг, заставил на мгновение очнуться и вновь быть втянутым в беспросветную тьму. Чуя не жалеет о том, что произошло. Но он и не боялся смерти, пусть и был на волосок от её холодных костлявых рук. Он любит жизнь, несомненно, и кое-кто, занимающий в последнее время слишком много места в его повседневных размышлениях, подарил ему шанс остаться в живых, пускай и ценою души. Отдать её ему будет не жаль. Он усмехнулся, поняв, что если продолжит копошиться в мыслях ещё хоть немного, то забудет о том, что, вообще-то, спускается по крутой лестнице, и опасения о грандиозном падении станут явью. Поль шёл впереди, держа в руках застеклённый фонарь. Тусклый свет от огня едва освещал им дорогу, так что на расстоянии вытянутой руки уже было почти ничего не видно. Почти, но если не отпускать ладони от стены, можно вполне спокойно идти и в полной темноте. Когда ступени закончились, они вышли в небольшое помещение, в стенах которого виднелись разделения на комнаты. Вместо дверей — серебряные решётки, отбрасывающие длинные тени в камеры. Ох. Кажется, теперь Чуя догадался, почему о подземелье ему не рассказывали. — Отец частенько отлавливал нечисть и проводил эксперименты в этом подвале, — будто бы в подтверждение его мыслям, произнёс Поль, поднимая фонарь выше, так, чтобы можно было получше разглядеть помещение. — И однажды это обернулось проклятием для него. Вечные разъезды являлись странствиями в поисках чего-то нового, того, чему можно отделить все части тела и наблюдать днями напролёт, как они прирастают обратно. Но, как ты знаешь, ничем хорошим это не закончилось. Он словно заранее знал о своём трагичном будущем… — здесь он сделал паузу и поднял голову к потолку. Воцарилось напряжённое молчание, нарушаемое лишь громким падением капель воды с каменных плит. — Должно быть, именно поэтому он и выгнал меня, не желая жить бок о бок с точной своей копией, — он тихо усмехнулся и выдохнул, глянув сначала на зажжённый фитиль, а после на Чую. — Я рад, что ты не такой. С толикой сочувствия глянув на брата, Накахара-младший нерешительно подошёл к одной из комнат, словно само сердце подсказало ему, где находится рогатый спаситель. И он не ошибся. Демон, закованный в серебряные цепи, безвольной куклой висел у стены. Шелковистые пряди волос спутались, чёлка упала на глаза, чьи янтарно-шоколадные радужки сейчас плотно скрыты под веками, побледневшее лицо не выражало ничего, кроме ужасной усталости, а с уголка бледно-розовых, чуть приоткрытых губ тонкой струйкой стекала кровь, кажущаяся в темноте чёрной смолою. Бес усмехнулся. — Как благородно с вашей стороны — заточить меня в темнице, пока я был без сознания, — он медленно поднял голову, натягивая улыбку и мутным взглядом смотря на рыжего. — Да ещё и в серебро заковали. Браво. Оно жжётся и через одежду, вы в курсе, как мне сейчас больно? — хвост плавно качнулся в сторону и вновь бессильно опустился на холодный пол. Поль не изменился в лице, хотя в душе был готов вспороть глотку твари аргентовым клинком в любой момент. А вот Чуя почувствовал укол совести, и сжалось то ли сердце, то ли где-то под ним, в животе. — А ведь я ненавижу боль, — прищурившись, прошипел чёрт, несильно пошевелив руками в бессмысленной попытке освободиться. Он не скажет, что пальцы онемели, не будет жаловаться, что теперь его и без того изуродованные руки покрыты ожогами, он просто тихо заскулил, проглатывая всю боль, ведь Чуе было куда больнее. И Чуя, сейчас стоящий перед ним, всё ещё оставался тем самым рыжим мальчишкой, судорожно искавшим бинты в тот день, когда подобрал его. Он всё ещё тот, кто кусает губу, чувствуя вину за страдания демона. Он тот, кто подтягивает ворот рубашки чуть выше, стыдясь клейма демона, но в подсознании в него влюбляясь. Да, несомненно, Чуя не умер в тот день. Его Чуя всё ещё здесь. — Отпусти его, — низким голосом молвит он, касаясь рукой решетки, что сейчас разделяет их. — Пожалуйста, — тише добавляет, словно стыдясь своего желания. — Как скажешь, — Поль отпирает темницу, распутывает цепи, и чёрт падает прямо в объятия Чуи, обессилев. Рыжий нежно проводит по спутавшимся волосам, оглаживает ледяные щёки и прижимает к себе, желая в эту секунду отдать ему всё тепло своего тела, лишь бы не чувствовать мертвецки холодные пальцы сквозь тонкую ткань рубашки. — Ты должен дать мне имя, Чуя, — шепчет он из последних сил, — ведь я теперь навеки твой, — и демон, закрыв глаза, проваливается в глубокий сон.

***

Шелест страниц трехсотлетних книг, тихое завывание ветра и поскрипывающие половицы, когда бес переминается с ноги на ногу в нетерпении. Они с Чуей битый час в библиотеке — граф сидит на обитом бархатом стуле, держа в руках огромный справочник мужских имён и нервными движениями руки перелистывая страницы, пожелтевшие под грузом веков. — Как тебе «Джун»? — Что это означает? — «Послушный». — Ну уж нет! Давай дальше. Чёрт нарезает круги, обходит книжные шкафы, осматривает полки с какими-то пыльными книгами — не мешало бы навести порядок! Расставить сочинения в алфавитном порядке, выбросить изгрызенные молью произведения, перебрать книги по содержанию. Здесь можно найти — если очень и очень постараться — всё, что угодно: на одной полке рядом могут стоять старенькая инструкция по засаливанию огурцов в потрёпанном переплёте и научные труды какого-нибудь греческого мыслителя. Тьфу. Рогатый смотрит дальше, ведёт взглядом по ряду зелёных книжек — то были мемуары старинного графа какого-то, написанные в тысяча шестьсот чёрт-знает-каком-году. Нет, чёрт тоже не знает, в каком. Буквы стёрлись, корешок почти рассыпался на ниточки, из середины книги вылетела толстопузая белая бабочка. Скукотища. В тишине, которую достопочтенный Чуя создал в библиотеке, можно слышать, как эта самая бабочка начинает поглощать следующую страницу явно не ценного произведения. — Эй, ты где? Нравится «Мамору»? — Это что? — «Защитник». — Как иронично, — демон усмехнулся, цокнув языком. — Дальше давай. Пыль толстым серым слоем покрывает когтистый палец, когда он проводит им по поверхности полки, чисто от скуки. Смотрит с полминуты на испачканную кожу, а после стряхивает другой рукой. Цоканье каблуков о пол разносится по помещению громким эхом, точно если бы он был в огромной пещере. Тяжёлый вздох. — Есть какое-нибудь нормальное имя? Я устал, Чуя! Такими темпами я состарюсь и умру в стенах библиотеки, и стая прожорливых бабочек похоронит меня под слоем пыли. Ты этого добиваешься? — Хорошо, хорошо, — рыжий, тоже вздохнув и этим подняв столб пыли с полки, открыл книгу на первой попавшейся странице и вслепую ткнул пальцем в имя. — Вот, как тебе «Осаму»? Это, э… «правитель»… — Другое дело! Так и надо было — с него начинать! — Почему я вообще должен тебя слушать? — пробубнил граф, с громким хлопком закрывая наконец сборник всевозможных имён и успевая поймать оторвавшуюся страницу. — Ты сам сказал, что я могу выбрать всё, что угодно, так почему- Он не договорил, заинтересованно глядя на демона, что остановился в паре шагов от него и теперь рассматривает правую руку, где в переплетении тёмных линий вен возникло слабое сияние, на коже режется имя. Осторожно и робко, будто не решаясь, будто не зная, можно ли ему вообще это делать. На бледной коже предплечий демона режутся друг под другом O и S, заветные буквы, аккуратным каллиграфическим почерком с кучей завитушек расползающиеся над сетью вен. — А фамилию будешь носить, гм, Дазай! — Чуя ухмыльнулся, ставя руки в бока и встряхивая чёлкой. — Это ещё почему? А как же Накахара?.. — Не-а, она созвучна с японским словом «uzai», то бишь «раздражающий». Поэтому будешь Осаму Дазаем. И точка. Бес ошарашенно посмотрел на него и, широко открыв рот, сказал: — К… Кошмар! Ладно! «Осаму» я сам себе выбрал, так что… Гм, гм… Так я, получается, почти как «раздражающий правитель»? Чёрт с секунду сверлил его взглядом, но всё же расслабился и рассмеялся. Смех его был звонким и заразительным — Чуя, не сдержавшись, звонко захохотал тоже. Наконец оба смогли остановиться и перевести дух. Теперь уже Дазай вытер выступившие от смеха слёзы и стал аккуратно перебирать в голове только что возникшую мысль. Ничего больше не пришло в голову, и он спросил: — Слушай, а почему ты так спокоен рядом со мной? — А что-то должно меня волновать? — Ну, я как бы сын Сатаны… — Это ничего не меняет. Я спас тебе жизнь, ты спас мне — мы квиты. Меня ты не убьёшь, пока тебе нужна моя душа, так что и бояться тебя нет смысла. Дазай фыркнул. — Душа мне твоя на что сдалась? Это так, чисто для формальности. Теперь, покуда мы связаны контрактом, твоя душа никогда не умрёт и будет перерождаться до тех пор, пока контракт не будет исполнен или пока мир не исчезнет в глубинах геенны огненной. А я найду тебя в любой жизни благодаря этой метке, — когтистые пальцы отодвинули воротник, коснувшись хиганбаны на шее. — Не ты мой хозяин, Чуя, а я твой. Это своего рода ошейник. Здорово, правда? — Да ты издеваешься… — он посмотрел на него так, словно готов был, подобно бешеному псу, вцепиться ему в глотку и вырвать позвоночник с куском мяса. Демон склонил голову к левому плечу и загадочно улыбнулся, прищурив глаза. В тени, падающей на его лицо от высокого шкафа, блеснули два красных огонька. Чуя усмехнулся, про себя подметив, что цвет бесовских глаз меняется в зависимости от настроения, и не дрогнул даже тогда, когда фигура Дазая в мгновение ока приблизилась к нему. Губ графа коснулось тёплое дыхание, и Осаму, секундно глянув ему в глаза, легко поцеловал его. — Но не переживай, я не такой, как все, — прошептал он, отстранившись. Накахара брезгливо вытер губы тыльной стороной ладони и сдвинул брови к переносице. Демон, посмотрев на своё запястье, где кровавыми завитушками красовалось его имя, усмехнулся и провёл по нему пальцами левой руки, смазывая выступившие капельки крови. — Ведь я твой личный демон, Чу-у-у-я.

***

Есть только один единственный миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнью. Она быстротечна, подобно горному ручью, и никогда не знаешь, куда свернёт бурное его течение в следующую секунду. Оно может создать новое русло реки, разрезая почву и камни, а может сорваться с обрыва, став шумным водопадом. Жизнь непредсказуема, и именно это делает её прекрасной. Правда, всему прекрасному рано или поздно приходит конец. Жизнь, подобно яркому цветку розы, в один прекрасный день может завянуть, и тогда уже ничто, ничто её не спасёт. Рыжая чёлка падает на глаза, скрывая половину лица занавесом прядей цвета чая с молоком. Под разным освещением волосы Чуи имели различный оттенок. В лучах заходящего солнца они горели потоками лавы, а в ночной темноте были едва ли не персиковыми. Опустив голову, граф смотрит на землю, где в невысокой траве исчезают носки его сапогов. Дазай сидит рядом, совсем-совсем близко, почти касаясь его плеча своим. Кончик хвоста слегка покачивается. С тех пор, как Накахара-младший чуть не погиб, прошла неделя. Демон ни на миг не отходил от него все эти дни, крутился, как пчела над цветком. И жужжал, жужжал, жужжал без конца о чём-то — Чуя его даже не слушал, порядком подустав от непрекращающейся болтовни. Поль сотню раз пожалел, что позволил хвостатому-рогатому остаться в особняке, ибо многолетний покой и тишину бес нарушил в первый же день пребывания в графском доме. Но выгнать нельзя — это верх неприличия, ведь он, как-никак, спас его младшего брата. Прогулки по лесу не прекратились, нет, даже напротив — стали чуть ли не главным занятием. Приходилось, правда, прерываться на приём пищи, в котором Дазай охотно участвовал, поглощая буквально всё, что видел перед собой, и оставаясь после этого всё ещё голодным. Он бесконечно хныкал, оставаясь с Чуей в комнате на ночь, что жутко голоден и не прочь отведать его крови, но тот как-то не особо хотел ощущать, как из него пьют. Что он, чай, что ли? Нет. Вот пусть Дазай и питается яблоками всякими, а кровь — это кака-бяка, и вообще не для него течёт по жилам. Демон на это обижался, но долго надутым не ходил — через несколько минут уже льнул с извинениями и обнимашками, тычась рогатой головой Чуе в грудь и прося, чтобы ему почесали за ушком. Иногда Осаму, конечно, когда видел, что прощения за наглость ему в ближайшую сотню лет не видать, обращался в кота, чёрного, с бурыми пятнышками и бинтами по всеми телу, и включал режим умилительного котёнка — начинал мурлыкать, прыгал на колени, тёрся о ноги и вообще всевозможно изворачивался, лишь бы рыжий простил его, такого нехорошего, за выпрашивание крови, и пустил к себе в постель на ночь. Хотя бы в ноги. — Эй, Чуя? — Да? — Видишь во-он ту звёздочку? — Осаму указывает куда-то в левую часть неба, там, где деревья были особенно низкими и можно было, лёжа на холме, с лёгкостью видеть почти весь небосвод. — Вижу. Их там миллион. Которая конкретно? — Накахара закидывает ногу на ногу, а руки складывает за головой, чтобы было удобнее лежать на комковатой поверхности земли. Трава неприятно щекочет кожу, но ради созерцания невероятного множества звёзд можно было и потерпеть. А особенно, если какая-нибудь, самая яркая, пролетит из одного конца неба в другой, на долю секунды сверкнув хвостом. — Та, которая движется. Приглядись, — граф, прищурившись, устремляет взор именно туда, куда показывает когтистая рука демона. Ха, и действительно, один из бесконечного числа блестящих огоньков едва заметно двигается в их сторону. И ведь разглядел же бес, глазастый! — Что это такое? — Чуя, хмыкнув, приподнимается и садится, чтобы удобнее было наблюдать за таинственным движущимся светилом. — Это комета, — Дазай тоже сел, придвинувшись поближе к графу и положив голову ему на плечо. — Комета Бэйли, пролетающая над Землёй раз в тысячу лет. — Откуда ты знаешь? — Да так, — демон, взмахнув хвостом, встал и потянулся, зевнув. — Видел когда-то уже, вот и всё. — То есть тебе больше тысячи лет?.. — Получается, что так, — он, приложив указательный палец к подбородку, задумался. Вздрогнул, когда вторую руки сжали чужие пальцы. — Ты замёрз? — Чуя склонил голову, глядя ему в глаза. В голубых радужках отражалось звёздное небо, и бес невольно засмотрелся, сжимая его руку сильнее. — У тебя ледяные пальцы. Всё в порядке, Дазай? — Всё просто замечательно! — наигранно-весёлым голосом вскрикивает он, махнув хвостом и натянув самую правдоподобную улыбку из всех, что только мог. Но не тут-то было. — Ты лжёшь, — с тех пор, как бес начал водить знакомство с людьми, его печально известное умение обманывать всех и вся подпортилось. Чуя видел его насквозь. Тонкие брови поползли к переносице; он нахмурился, не отводя от демона взор, словно желая проделать дыру между глаз демона. — Отвечай, что происходит? Я не настолько глуп, чтобы не заметить изменений. Сначала впавший в бешенство вендиго, теперь ты, вечно тёплый, как грелка, сейчас ледянее айсберга. В чём дело? — В комете, — тихо произнёс бес, отворачиваясь и смотря в небо. Блестящие крапинки звёзд мерцают в тёмной пучине, то потухают, то вновь загораются. Даже не догадываются о том, что вскоре их свет затмит яркий след кометы. — В составе этой кометы, гм, как бы понятнее изъяснить… Она состоит из магических кристаллов, чей свет может уничтожить нечистую силу. Есть три фазы. Когда комета Бэйли приближается к земной орбите, создания тьмы чувствуют упадок сил. Снижаются их сверхъестественные способности, ухудшается нюх, зрение и осязание. В такой-то день и подстрелил меня твой братец. Будь я в своём обычном состоянии, он бы в жизни не попал, — Чуя слушал его внимательно, затаив дыхание. Лёгкий полночный ветер развевал пряди волос. — Вторая фаза, — продолжил Дазай, — это когда комета входит в земную орбиту. Тогда у некоторых тварей наблюдается всплески агрессии, а некоторые становятся как бы заторможенными. И последняя фаза — когда комета Бэйли приближается максимально к Земле. Расстояние, уж прости, назвать не могу. В тот момент вся нечисть, попавшая под её свет, погибает. И погибает безвозвратно, — он сделал паузу, обдумывая что-то, а потом добавил: — Видимо, моя жизнедеятельность замедлилась, вот и мёрзну. Внезапный порыв ветра вскинул воротники рубашек, пронизывая внутренности, и мгновенно стих, словно и не было его. Осаму поёжился, обхватив себя руками крест-накрест и плотно прижав уши к голове. Чуя же, повернувшись и устремив взгляд на едва различимый свет кометы, ушёл в мысли. Было видно, как в раздумьях он бесшумно шевелил губами и то прикладывал палец к губам, то ставил руки на бок. — Так это же великолепно! — наконец, воскликнул он, всплеснув руками. — Если заманить всю полночную дрянь с нашего леса на открытую местность, комета быстренько с ними разделается! Представь — жизнь в полном спокойствии на землях графа Накахары, где нет ни одного нечистого гада! Народ в деревнях будет счастлив, мы сможем спокойно гулять по лесу и не бояться, что какая-нибудь рогатая гадость выскочит и сделает из нас мясо на вертеле, кхм, забыли, ладно. Но ты только представь! Это ведь не будет нереально сложным, да? Ты же типа их повелитель, нашепчешь что-нибудь на своём демоническом и заманишь их сюда, да, вот именно сюда, комета пролетит и всё, победа. А, Дазай? Сколько у нас в запасе времени? На лице Чуи играло почти детское воодушевление, как если бы ребёнку рассказали о предстоящем празднестве. Голубые глаза сияли надеждой, на губах играла улыбка от уха до уха. Ах, граф, знал бы ты, насколько заразителен твой героический настрой! Увы, не всё так просто, как кажется на первый взгляд, но Осаму всё равно давит улыбку и с камнем на сердце произносит: — Один день.

***

Мерцающие крапинки звёзд отражаются в спокойной поверхности пруда. Водную гладь не разбивает ничто, и кажется, что даже вся живность притаилась где-то в тихом омуте, под иссиня-чёрными водами, предчувствуя нечто сверхъестественное. Сыч затих на ветке, нахохлился, немигающими золотыми глазами глядя куда-то в глубь леса. Сверчок молчит, заползая поглубже в прибрежные кусты осоки. Всё вокруг застыло в гробовой тишине. Но вскоре по поляне разнеслись тихие нотки свирели. Песнь с каждой секундой всё усиливалась, и через мгновение из кустов выскочил демон, перекувыркнувшись, когда внезапно запнулся о наземный корень дерева, и быстро вскочив на ноги. Встряхнул головой и вновь приложил к губам флейту, возобновляя игру. И будто бы пританцовывал, идя спиной вперёд. Хвост в такт мелодии развевался из стороны в сторону, а уши стояли торчком. Хах, как иронично. Принц ведёт своих же подданных на верную смерть. Дазай, запнувшись, снова падает, на этот раз угождая в неглубокий овраг. О, да, где-то здесь, если хорошенько поискать, можно найти куски одежды Чуи. Но это потом. Не сейчас, когда из леса на него смотрят сотни красных глаз, словно звёзды в небе вдруг стали кроваво-алыми. Сквозь просветы в кронах деревьев и сосен виден яркий свет кометы, и он ой как больно жжёт неприкрытые тканью участки кожи. Бес натягивает капюшон чёрной мантии на голову, и будь он в любой другой ситуации, то посмеялся бы, как забавно тот топорщится из-за рожек. Да-да, не сейчас, чуть позже, но он обязательно посмеётся над своим глупым видом. Вставать совсем не хочется, единственное желание — остаться здесь, лёжа на холодной земле, камнях и мху, молясь, чтобы зачарованная армия нечисти просто прошла мимо, не заметив своего предводителя. И ведь сидит сейчас где-то в недрах ада папаша-Сатана, упиваясь стонами грешников и игриво покачивая ногой а-ля «что это там моё чадо задумало?». Дазай устал. Оббежать весь лес, играя при этом на волшебной флейте гипнотизирующую мелодию, для него слишком трудно. Он с самого момента появления не был приспособлен к сильным физическим нагрузкам, а тут такая ответственность навалилась. В любой другой день, в любой другой момент он бы просто повернул назад, беспечно махнув на всё рукой, но здесь… Сейчас его удерживал тот самый взгляд голубых глаз, искренний и по-детски воодушевлённый идеей истребить всех нечистых тварей на своих землях. Такой взгляд Осаму видел впервые, и желание лицезреть его снова, хоть разочек, хотя бы мельком… Это заставляло его подниматься вновь и вновь, пускай босые ноги стёрты в кровь, пускай сердце бьётся как в последний раз, пускай он знает, на какой риск идёт. Он просто мечтал увидеть эти глаза, ясные в спокойствии, как морская гладь в штиль, и тёмные в гневе, как самый страшный шторм. Это не просто голубые глаза — это глаза Чуи. Нечисть подходит всё ближе. Скрежещет зубами, шипит и верещит. Упыри, оборотни, злые духи и даже людоеды-вендиго. «Господи, Чуя, да тут рассадник всякой дряни!» — думал чёрт, уже натурально пугаясь их количества. Пруд пруди, как селёдок в бочке, да просто нереально много — Дазай даже в аду столько не видел за раз. А тут на любой вкус — приходи, выбирай, всё есть и в изобилии! И как только люди с земель графства не жаловались на такое множество нечисти? Не время думать. Лесополоса постепенно редеет, и буквально через пять минут деревья и вовсе кончаются. Начинается равнина. Широкая-широкая, края её исчезают за горизонтом. И вся она есть сплошные болота и заросшие мелкими водорослями речушки. О да, вот она, родимая, Бесовская топь. Родная земля, где Дазай и появился на свет, когда вылез из тёмной болотной чачи просто из ниоткуда. Тогда-то его и подобрал я-Сатана-но-можешь-звать-меня-просто-Мори, посвятив в наследники трона геенны. Ах, сколько лет, сколько зим было проведено в этой обители. И она вскоре станет могилой. Комета виднеется из-за верхушек леса. В чаще от её света ясно, как днём; тени, отбрасываемые деревьями, словно исполняют дьявольский танец, то удлиняясь, то становясь короче. Под ногами чавкает, штанины изорваны снизу и все в грязи. Уже не сбежать, назад пути нет — всё заполонила огромная тень из нечистых. О, они лезут друг на друга, выстраивая башни, падают, и по ним безжалостно проходятся, они воют, и вой сливается с грозным рычанием в симфонию смерти. Как же давно Дазай этого не слышал. Но сейчас уже не до воспоминаний. Сейчас главное — не оступиться, и Осаму, собрав все свои звериные инстинкты в кулак, перепрыгивает с островка на островок, заманивая тварей в вязкое нутро болот. Чуя не глуп, надо признать. Именно он и предложил идею зазвать нечистых в тёмные воды, так, чтобы их ноги-лапы-копыта намертво завязли в этой черни и уж точно не смогли больше сбежать. Прыжок. С головы слетает капюшон, но это совершенно не волнует беса. Уверенной походкой он, играя на флейте, заводит адских тварей всё глубже. Чуя был прав, его план действительно действует: конечности медленно уходят под слой ила, тины, воды и водорослей; твари истошно кричат, сверкая яркими алыми зрачками. Над лесом показывается ослепительный белый шар. Вот и всё. На периферии зрения Дазай успевает разглядеть два силуэта — с пламенно-рыжими волосами первый, второй же с блондинистыми прядями. Неужто сами дети графа Накахары снизошли до сего зрелища? Чуя что-то кричит, срываясь на бег; Поль едва ловит его в секунду до того, как свет кометы, отражаясь от поверхности топи, заполняет собой всю долину. Звон в ушах, холодно… жарко… И тьма кругом… «Не думал, что умирать так неприятно», — мелькает в голове Дазая, прежде чем глаза закрываются сами собой, а сознание падает вниз, вниз, вниз…

***

«Я не боюсь исчезнуть. Прежде, чем я родился, меня не было миллиарды и миллиарды лет, и я нисколько от этого не страдал. Я не знаю, куда попадают демоны после смерти, но я точно знаю — и надеюсь, что не ошибаюсь, — где они остаются. Те, кого ты любишь, всегда с тобой, Чуя…»

Дазаю холодно. В ушах неимоверно гудит, голова словно из камня, а вокруг темнота. Он слышит возле себя копошение — но правда ли слышит, или это так, просто предсмертная галлюцинация? Ему даже кажется, что прохладный августовский ветерок скользит по его коже, щекотит, вскидывает пряди волос. Ощущения странные… Как под водой. Вроде и холодно, но не мёрзнешь, вроде и обдувает ветер, а вроде и обнимает со всех сторон волна. В теле лёгкость пёрышка, но вздохнуть получается с трудом. Отдалённо до слуха доносятся крики, и вскоре он почти отчётливо слышит чей-то отчаянный зов:       Дазай!..

Дазай!..

Чувствует лёгкое покачивание, прикосновение к щеке горячей руки и обжигающие капли воды на лице. Он пытается дёрнуть ухом, но сил нет. Только голос продолжает кого-то звать, всё настойчивее и громче.             Осаму!..

Осаму!..

Осаму!

Точно. Он вспомнил. Это его имя.

С трудом разлепляя веки, он мутным взглядом ведёт по окружающей местности, не двигая головой. Картинка постепенно проясняется, обретая чёткие очертания. Вон под светом луны сверкает гладкая поверхность болот, залитая чёрной жижей, чуть поодаль шумят верхушки деревьев, покачиваясь на ветру, на небе миллионами бриллиантов мерцают звёзды, а над ним, склонившись, сидит рыжеволосый юноша, уткнувшись лицом в его грудь и тихо всхлипывая. «Чуя…» — Осаму! — тот словно услышал мысли демона, мгновенно поднимая голову и широко раскрытыми глазами глядя на него. — Ты жив! Я… Я… Я боялся, что ты тоже… — Тоже превращусь в чёрную лужу? — Дазай улыбнулся уголком губ, слегка поднял руку и пальцем смахнул с его щеки слезу. — Неужели тебе так не хочется со мной расставаться? Я польщён. — Идиот… — шёпотом пробубнил он, шмыгая носом и стаскивая руки за его спиной сильнее. — Если что, я тебя это… душу… Мне просто… Я… Мне жаль, Дазай… Рыжая чёлка спала на глаза, скрывая пол-лица за густым занавесом. Было лишь видно, как нахмурились его тонкие брови, а губы поджались и едва заметно дрогнули. Демон лишь непонимающе глянул на него и шевельнулся, пытаясь принять более удобное положение. Ох. И, кажется, понял, за что извинялся Чуя. Правое плечо осталось кровавым обрубком с куском рукава, а оторванная рука дергалась в конвульсиях чуть поодаль от них, истекая тёмно-красной жидкостью. Должно быть… должно быть, его зацепил лапой какой-нибудь огромный волколак, перед тем, как был сожжён под светом кометы, вот и… — Не стоит переживать, — Дазай произнёс это тихо, спокойным голосом, нежно проведя рукой по рыжей макушке, склонившейся к его плечу. — Рука-то отрастёт через недельку-другую, а Чуя у меня только один. Если он будет грустить, я умру, понимаешь? Совсем умру, как обычный человек, — он шумно выдохнул, обессиленно откинув голову и прикрыв глаза. — А сейчас… сейчас мне просто хочется поспать… — Не смей! — вскрикнул Чуя и тут же всхлипнул. Ой, как жаль, молодой граф совсем расклеился из-за беса. — Ты ведь не проснёшься… — Обещаю, — Осаму тихо усмехнулся, — слово демона, — и провалился в обволакивающую темноту, засыпая.

***

Лесная тропинка уходила всё глубже и глубже, в самое сердце чащи. Над головой насвистывал дрозд, в высоких кронах дубов шуршали листвой белки да дятел постукивал клювом по столетнему стволу, выбивая незамысловатую мелодию. Солнце в зените, его лучи полосками проникают сквозь жиденькое оперение леса, отбрасывая тусклые одинокие тени на протоптанную дорожку. Блики играют на глинистой земле, сливаясь воедино и рассыпаясь, стоит ветру качнуть ветви деревьев. Сосны-великаны своими мощными лапищами закрывают по полдороги, но это не мешает стремительным шагом продвигаться всё дальше. В свете лучей листва кажется огненно-рыжей. На лес холодным туманом лёг октябрь, нарядив его яркими осенними цветами. Кровавые клёны, золотистые дубы, осины цвета закатного неба, берёзы, одетые в золото. И лишь сосны да ели не сменяют своё вечно зелёное оперение. Они стары, как сам мир, и в них течёт время. Тут нет ни прошедшего, ни будущего. Два юноши неспешным шагом идут по тропинке, и, если приглядеться, то у одного на голове заметны торчащие рожки и отнюдь не человеческие уши. — Эй, — подаёт голос второй, тот, что с рыжими волосами и ростом немно-ожко ниже другого. — Куда ты ведёшь меня, Дазай? Дазай покачивает хвостом, выглянувшим из-под длинного чёрного плаща, и загадочно улыбается, оставляя вопрос открытым. Из зарослей на них поглядывают два бурых зайца; оказавшись замеченными, те прыжками удаляются в кусты, громко шурша сухой листвой. Где-то в вышине, на верхушке дуба, поёт свою песню чёрный дрозд, глазами-бусинками наблюдая за двуногими существами. — Только не говори мне, что снова кого-то притащил в свою берлогу, — недовольно бурчит рыжий, хмуря тонкие брови. — Мне хватило тигра-оборотня в особняке. — Обижаешь, Чуечка, — певуче произносит Осаму, поднимая голову к небу. Сквозь негустую листву виднеется синева неба с белоснежными облаками-барашками. О, да, если вдохнуть полной грудью, можно-таки почувствовать запах осени. Это аромат болотных трав, прибитой пыли, грибов и поздних ягод. — Твоему черноволосому дружку, между прочим, Ацуши очень даже понравился. — Знаю, — Накахара усмехнулся, на губах при упоминании милого беловолосого мальчишки расцвела улыбка. И ведь поначалу рыжий хоть и искусно скрывал, но всё-таки побаивался находиться в одном доме с полночным тигром. Да, пускай Дазай и притащил его, голодного и холодного, со словами, что всё под контролем, это ж он говорит, грех не довериться, но Чуя не сразу доверился белобрысому. Зато Рюноске неплохо с ним сдружился, и, видимо, из-за схожего детства — Накахара не расспрашивал, а Дазай просто не болтал об этом. — На этот раз это самая обычная белка! Честно! — Твоей честности верить — себя не уважать, — Чуя, с минуту хмурившись и смотря на беса исподлобья блестящими сапфирами, закатил глаза и фыркнул, мол, давай уж, кто у тебя там в пещере. — Такая милая белочка, ты просто обязан её увидеть! — продолжал Осаму, радостно помахивая хвостом, как угодивший хозяину пёс. — Вот представь: иду я себе спокойно, никого не трогаю… — Ты — и спокойно? Хватит врать. — Не вру! Так вот: иду я, иду, и тут вдруг слышу, как кто-то пищит на ветке. Смотрю — огромная куница, со злющими глазами, как у тебя по утрам, смотрит на меня и в зубах белку держит! Я ка-ак прыгнул, ка-ак дёрнул её за хвост! — Белку? — Куницу, Чуя! Куницу! — А-а, тогда понятно. И что дальше? — А дальше вот что, — и демон, гордо вскинув голову, продолжил невероятный героический рассказ о спасении рыжей зверушки. Дни заметно уменьшились, темнеть стало ощутимо раньше. На закате Бесовская топь словно огнём горела. В алых лучах с болот поднимались цапли и аисты, не улетевшие покамест в тёплые края. По округе разносились хлопки крыльев, стучание клювами. В сумерках, заводя привычные трели, просыпались лягушачьи и сверчковые оркестры. Постепенно на землю спускалась ночь, и в небе появлялись первые звёзды. О тех минутах, когда над болотами взлетали чёрные тени и силуэты нечисти, лучше было не вспоминать. И Дазай с Чуей правда старались вычеркнуть из памяти тот эпизод. Они просто молча смотрели на звёзды, держась за руки и их теплом согревая друг другу ладони, подмёрзшие на открытом воздухе. Такой вот романтичный вечер — тёплый, но без капли романтики. Они поглядывали друг на друга. Чуя улыбался и выглядел задумчивым. Дазай всегда знал, о чём думает друг. Но друг ли? Их губы соприкоснулись в медленном и плавном поцелуе. У Дазая слегка закружилась голова. Хорошо… Можно и забыть обо всём на свете, полностью отдаваясь таким приятным и успевшим стать привычными чувствам. О чём это они оба думали? Ах да, о предстоящей им вечности…