THE PATAKIS

«Дорогой Арнольд, Пишу тебе, чтобы узнать, как ты поживаешь. Несмотря на то, что мы не общаемся и не видимся, мне всё равно интересно узнать как ты там. И пусть утекло достаточно много воды, я всё равно не могу забыть о тебе. Наверное, я никогда не забуду. Пусть мне будет пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят лет — я всё равно не забуду тебя. Скорее всего ты спросишь меня, с чего это я решила написать тебе письмо? О, поверь мне, у меня этих писем не один шкаф. Но это не главное. Главное и, как мне кажется, самое обидное то, что я никогда не отправлю эти письма. Никогда. Все в школе знают меня как смелую словно львица, и сильную духом пятнадцатилетнюю девчонку, но, я уверена, за годы наших с тобой встреч, ты знаешь, что это не так. Удивительно, но теперь, когда тебя нет, я пытаюсь доказать самой себе обратное. Я трусиха. И это то, в чем я не хотела признаваться себе.» — Ольга! «Ведь моя фамилия — Патаки. Ты прекрасно знаешь, какие несносные мы бываем. Гордые львы, которые, зная свои недостатки, пытаются скрыть их любыми возможными способами, причиняя вред людям. Даже самым дорогим нам людям…» — Ольга! «Несмотря на это, я всё же хочу измениться. Хочу, но не знаю как…» — Ольга-а-а-а! — Я Хельга, Боб, Хельга! — не выдержала я. — Неважно. — пробормотал Боб — Спускайся, Мириам нужна помощь! — Какая помощь? — спустившись на первый этаж, я устало вздохнула, заметив как всегда сонную мать. — Она уронила яичницу. — Мириам, — я скрыла лицо рукой — сколько раз мне тебе повторять: не нужно браться за плиту в таком состоянии! — Но солнце, мама сама… — Так, всё! Ольга, приготовь мне новую и побыстрее! Я опаздаю на работу! — Я Хельга, Боб… — Если бы тебе дали то имя, которое я хотел… — Боб вышел из кухни. Достав из полки спички, я одним движением зажгла газ. Красно-синий огонь зажёгся, красиво вспыхнув. Повезло, что Мириам не успела поджечь дом или опрокинуть горячую сковороду себе на голову. Ну или на голову Бобу (чему бы я, с одной стороны, была бы рада). Но так как ничего из этого не произошло, мне приходится жарить эту яичницу по новой, тем самым умножая возможность опоздать в школу. Не думаю, что это проблема, но… — Спасибо, солнышко. Что бы я без тебя делала. — я опустила голову и уставилась на мать, которая в этот момент вытирала грязный пол какой-то тряпкой. — Мириам… Это что, футболка Боба? — я уставилась на когда-то любимую футболку отца, в руках у матери. — О, — поднимаясь с пола, она сонно поправила очки — и правда… Ой, что же я наделала? — Мириам вышла, прижимая тряпку к груди, совсем не заботясь о том, что её одежда вся в яичнице. Закатив глаза, я снова уставилась на огонь. Он был таким красочным и ярким, но в то же время грустным и печальным. Сквозь синее пламя пробирались красные огоньки, будто прося помощи. Но всё, что я могу, это только выключить газ, тем самым выключая средства для существования этих огоньков. Что я и сделала. — Боб! — Тихо, Ольга, я смотрю телевизор! — Яичница на столе! Не получив никакого ответа, или хотя бы намека на то, что меня услышали, я быстро поднялась в свою комнату за рюкзаком, который лежал возле письменного стола. Подняв рюкзак и закинув его на одно плечо, я уставилась на письмо, которое оставила на столе. Быстро засунув его в конверт, я подошла к зеркалу. Темно-синие джинсы, красно-розовая кофта и эта шапка, которая стала для меня всем. Та самая монобровь, от которой я не пожелала избавиться и эти два хвоста, казались мне такими обыденным и… Нужными. Если убрать хоть что-то из моего нового лука, то это буду уже не я. Немного подумав, я аккуратно сняла серую шапку. Бант. И хотя я рассталась со своим розовым сарафаном, я никогда не избавлюсь от него. От моего розового банта. » — Мне нравится твой бантик. - услышала я писклявый голос из прошлого — Он такой же розовый, как твои штанишки.» Печальная улыбка коснулась моего лица, когда я поправила шёлковый бант на своих светлых, слегка взъерошенных из-за шапки волосах. Ему нравился мой бантик… — Ольга! — снова услышала я грозный голос Боба. Испустив усталый вздох и в последний раз взглянув на себя в отражении зеркала, я большими шагами спустилась по лестнице и намерено направилась к выходу, дабы не столкнуться с Бобом. Но, как известно, все и всё против меня. — Вот ты где! На этой неделе состоится матч, а я не могу найти свою футболку! Где она? Не желая выдавать глупый поступок своей матери, я нервно скрестила руки на груди, подражая позе отца. — Откуда мне знать, Боб? — В этом доме есть хоть что-то, о чëм ты знаешь?! — Тоже самое могу спросить и у тебя! — Что?! — Я в школу! — поправив шапку, я выскочила из дома. Как же они меня достали. Вечно сонная Мириам, вечно орущий и раздражающий меня Боб, и эта вечно радостная Ольга, которая сейчас, наконец-то нашла себе работу, на которой она будет целых два дня. Но проблема в том, что завтра она уже приходит. Иногда мне так и хочется, чтобы Боб накричал на неё так же, как и кричит на меня. Не замечал её так же, как и не замечает меня. Хотя, честно сказать, последнее время он замечает меня. Правда, это происходит только тогда, когда ему что-то нужно. Я фыркнула. Да уж. В таком случае, лучше бы он продолжал меня не замечать. Вдруг я почувствовала неприятный порыв осеннего ветра, который чуть не сдул с меня шапку. В спешке я забыла одеть что-нибудь наверх. Кажется, насморк и больное горло мне обеспеченно. Темно-серые тучи придавали всему гнусный оттенок серого и мрачного, что только ухудшало моё и без того ужасное настроение. Шаркая красовками по сырому тротуару, я опустила голову, задумавшись о том, что сегодня скажет мне Фиби. Возможно она скажет «Мне очень жаль, Хельга.» — или — «Не расстраивайся, Хельга.». А самое смешное, что после её слов я, как всегда, вздохну и буду жить дальше. Как я всегда и делаю. Вздыхаю и живу дальше. Ведь какой смысл кричать о своих чувствах тем, кто не слушает меня? И никогда не услышит. Как же хорошо, что у меня есть Фибс. Моя преданная подруга Фибс, которая всегда выслушает меня и даст совет, если понадобится. Всегда, когда я жалуюсь ей на Мириам или Боба, она лишь кивает и грустно гладит меня по спине. Как будто понимает меня. Как будто знает, какого это; просыпаться по воскресеньям от криков Боба и его жалоб на Мириам; не спать ночами из-за того, что Боб смотрит футбол и очень громко болеет за команду, которая, как назло, постоянно проигрывает, что заставляет Боба орать и выражать свое негодование не самыми приятными словами; наблюдать за постоянно счастливой сестрой, когда дома творится полный хаус. Как будто она понимает, какого это: писать письма, наполненные самыми сильными чувствами печали, тоски и боли, человеку, который никогда их не прочтёт. И конечно же потом корить себя за свои слабости. Фибс понимает меня. Даже если она никогда не испытала ничего подобного. Наверное, я бы давно умерла если бы не она и её добрая, тёплая душа. Порой мне даже кажется, что я не заслуживаю такой верной подруги, как она. До места, называемое школой, я дошла слишком быстро. Хотя это не точно, ведь я даже не взглянула на часы, перед тем как выбежать из дома. Возможно, урок уже начался. А какой сейчас урок? Я не была уверена. — Какое оправдание у вас приготовлено на этот раз, Патаки? — Патаки. Дело плохо. Всем известно, что директор Вордц обращается по фамилии только когда недоволен. Как на зло, именно сегодня он захотел зайти на урок к Мистеру Симмонсу. — Э-э-э, я проспала? — в этот момент я ненавидела себя за то, что моё утверждение прозвучало как вопрос. Услышав хихаканье с задних парт, я злобно зарычала, стараясь избегать взгляда Симмонса. Я снова разочаровала его. Не то чтобы я боялась сделать это, просто… Разочарование — ужасное чувство. Его даже врагам не пожелаешь. — Выбирайте, или вы зайдёте ко мне в кабинет или останетесь после урока мыть доску. Мысленно поблагодарив его за великодушие, в который раз проявленное ко мне, я поправила лямку рюкзака. — Доску. Директор повёл бровями. — Дело ваше. — Садись на своё место, Хельга. — подал голос Симмонс, после минуты молчания. По его голосу было понятно, что я его огорчила. Странно, за это время можно было бы и привыкнуть. После того, как директор Вордц вышел из класса, мистер Симмонс устало протёр глаза, как всегда он делал, когда расстаивался. — Итак, дети, — я фыркнула. Дети. — На сегодня вам было задано подготовить конспект на тему «Стихи величайших поэтов.» Кто готов выступить первым? — он осмотрел класс и задержал свой взгляд на мне — Хельга, не хочешь продемонстрировать свои навыки написания конспектов? Я сглотнула. — Я бы с радостью, Мистер Симмонс, но… — Отлично, выходи к доске. Мы все внимательно тебя слушаем. Вздохнув и в какой раз убедившись в том, что это самый худший день в моей жизни, я медленно побрела к доске, перед этим поймав понимающий взгляд Фиби. Неловко переминаясь с ноги на ногу, я взглянула на свой подготовленный конспект. Литература оставалась моим любимым уроком, но я всё равно ненавидела выходить к доске. — «Конспект на тему «Стихи величайших поэтов.» — я взглянула на Фиби и продолжила — «Кого вы называете «Величайшим поэтом»? Может быть, того, кто грамотно излагает свои мысли? Или может того, кто умеет описать свои чувства, при этом не сильно стараясь подбирать красивые слова? А может быть того, кто умеет писать в рифму, при этом использую различные метафоры? Конечно, всех выше упомянутых можно назвать поэтами, но они отнюдь не величайшие. Я считаю, что стать поэтом может каждый, но, чтобы стать величайшим, нужно уметь чувствовать. Творить, представлять. Видеть картину и её ценность. Замечать красоту в, казалось бы, самых незначительных вещах. - я продолжила, уже не читая текст, а смотря на своих однаклассников — Если подумать, роботы тоже могут стать поэтами, — я поймала удивлённый взгляд Гарольда. За годы он совсем не изменился. Только, разве что, стал больше — Ведь если запрограмировать его, то он сможет написать не хуже Пушкина. Но величайшим ли он будет? Нет. Как я уже сказала, нужны чувства, а робот ничего не чувствует. — чувствуя себя более уверенно, я продолжила говорить о чувствах и о том, что рифма и красивые слова — не самое важное в стихах. Мои одноклассники лишь время от времени перешептывались и кидали друг на друга многозначительные взгляды. Фиби светилась, то ли от счастья, то ли от того, что я позволила себе минутную слабость. — Итак, поэтами может стать каждый, но не каждый сможет стать по-настоящему величайшим. В этом конспекте я не взяла ни одного поэта как якорь моей работы. В этом конспекте я просто подчеркнула важность раскрывать в себе способности и способность писать — очень ценна. Давайте же не забывать об этом. — закончив свою «речь», я взглянула на мистера Симмонса, который в этот момент светился не хуже Фиби. Моя попытка сесть на своё место не увенчалась успехом, потому что он остановил меня. — Подожди, Хельга. — взволнованно начал он — Ребята, вы все слышали? Хельга, — теперь он обращался ко мне — это потрясающе! И хотя это немного не то, чего я хотел, всё равно это самая лучшая работа! — Но вы ещё не слышали наших работ! — противный голос Гарольда отвлёк мистера Симмонса. Немного подумав, тот ответил: — Ты прав, Гарольд. Что ж, тогда будь добр выйти к доске и выступить со своей работой. — он повернулся ко мне — Спасибо за труд, Хельга. Можешь присаживаться. Театрально закатив глаза, я направилась к своей парте. Сидя на своём месте, я достала приготовленную ручку с листом. И снова нудный день в школе. И за что мне такая скучная жизнь? — Хельга! Как будто кроме меня нету неудачников. — Хельга! Может быть когда-нибудь моя жизнь изменится… — Хельга! — я услышала громкий шепот Фиби. — Что? — раздражённо спросила я. — Хельга, это было потрясающе! — глаза подруги снова засверкали. — Да, да, Фибс, спасибо. Автографов не раздаю. — я хотела выглядеть серьёзно, но под конец не смогла не улыбнуться. Фиби знает как поднять мне настроение. — Хельга, я серьёзно. Столько… Эмоций. Пообедаем сегодня вместе? Я повела своей единственной бровью. — А когда-то было иначе? — Так, кто там разговаривает? — строгий голос учителя отвлёк нас — Хельга, тебя слушали. Теперь будь добра послушать других. В ответ я лишь фыркнула и уставилась на свой листок. Что бы нарисовать? Овал. Я зажмурилась, зачеркивая «рисунок» Овал. Овал. Кепка. Вот же! Так, пора заканчивать. В попытке отвлечь себя, я подняла глаза и встретилась взглядом с толстяком Гарольдом, который в этот момент говорил о каком-то поэте, который, благодаря своим умением выражать свои чувства, прославился на весь мир и обрёл своё счастье. Разве в этом счастье? — Спасибо, Гарольд. Но хотелось бы поправить, что, взятый тобою поэт, обрёл счастье не из-за денег. — Вы правы, мистер Симмонс. Счастье не в деньгах, а в том, что ты можешь на них купить. Я ударила себя рукой по лбу. Дайте вы ему уже медаль в руки, он заслужил. «Тупость года», а нет, лучше так: «Идиот века». В классе образовалась тишина. — Н-немного не так, Гарольд. — А как ещё? — никак не мог понять тот. Мистер Симмонс сложил руки и обратился к классу. Его лицо засверкало любопытством и предвкушением. — Ребята, кто хочет помочь Гарольду? Почему счастье не в деньгах и не в том, что можно на них купить? — Потому что за деньги нельзя купить истинную красоту. Как у меня. — Ронда Веллингтон Ллойд. Ей место рядом с Гарольдом. — Э-э-э — Потому что за деньги нельзя купить природу! — Шина как всегда в своём репертуаре. — Нельзя купить силу. — устало высказал своё мнение Джеральд. — Вот это уже ближе! — За деньги нельзя купить ум? — Фиби поправила очки. — Интересное мнение. — Симмонс стал жестикулировать, пытаясь докопаться до истинного ответа. — За деньги нельзя купить любовь… — грустно проворчала я себе под нос. — Что, Хельга? — учитель обратился ко мне. Как он услышал? — Н-ничего, я согласна с Гарольдом. Весь класс захихикал. Кроме самого толстяка, конечно. Взгляд Симмонса смягчился. — Да ладно тебе, Хельга. Скажи то, что хотела. Я нервно метнула глаза из стороны в сторону. Все взгляды были прикованы ко мне. Что может быть хуже?! Паника и страх овладели мной, когда я въелась в парту. Успокойся. Ты Хельга Джи. Патаки! — Я ничего не хотела сказать. — как можно чётче выговорила я. Учитель явно расстроился. — Мистер Симмонс! — писклявый голос Лайлы застал меня врасплох. — Да, Лайла? — Можно я скажу своё мнение? — Конечно, говори. Теперь все взгляды были обращены на неё. Ну спасибо, веснушка, выручила. — Я считаю, что счастье не в деньгах и не в том, что можно на них купить, потому что самого важного на них не купишь. Ведь самое важное — это любовь. Все молча уставились на Сойер. Я повернулась к окну, готовясь к неизбежному. — Точно, Лайла! Молодец! Итак, как вы поняли… — кто бы сомневался. Грустно наблюдая за голубями, которые летали друг за другом, несмотря на ветренную погоду, я задумалась о том, как было бы хорошо, если бы всё было по-другому. Если бы я не боялась высказывать своё настоящее мнение. Кто знает, может быть у нас с Арнольдом тогда всё сложилось бы по-другому. Взглянув на Лайлу, которая в этот момент светилась от счастья, и поймав грустный взгляд подруги, я снова повернулась к окну. Ах, Фибс. Знала бы ты, что творится в моей светлой, но внутри такой тёмной голове.