без органов

1969

— Абдул, ты чего здесь сидишь? Может поиграешь сегодня с нами на улице? — к сидящему за партой Моххамеду подошёл одноклассник. Уроки уже закончились, наверное, ему и правда пора уходить, а книги можно дочитать и дома. — Прости, не выйдет сегодня, у меня есть дела. — Абдул положил стопку книг в крупную сумку и накинул её на плечо. — Да у тебя всегда дела, а у нас вообще-то там такие страсти происходят! — пытаясь заманить на свою сторону, сказал мальчик, ухватив Моххамеда за рукав, чтобы тот не мог уйти, не дослушав. Он странно хихикал, вызывая подозрения странного рода у Абдула. — О чём ты вообще? — нахмурившись, Абдул нехотя развернулся в сторону одноклассника. — Настоящая игра с наказанием проигравшего! В последний раз капитана проигравшей команды в дворовый футбол заставили поцеловать мимо проходящего мальчика из нашей школы! Мы так смеялись! Этот мальчуган после подобного в школе уже какой день не появляется, оно понятно, его же теперь все стороной обходить буд- — Замолчи! Я не хочу слушать подобное! — вскрикнул Абдул, с силой выдернув руку из хватки. Уши тут же оказались прикрыты ладонями, — Я ухожу, не разговаривай больше со мной о подобных вещах! Моххамеда даже не пытались остановить и он благополучно подбежал к выходу из класса, только тогда Абдул отвёл ладони от ушей и опустил их по швам. — Больше вообще не говори со мной. Те люди будут гореть в аду. «За моими ушами всегда следят. Я не должен слушать подобное. Слушать сплетки, клевету или сами грехи, это непозволительно. Я буду гореть в пламени ада, если не искуплю своей вины за услышанное. Я должен помолиться о прощении.» «Если бы у меня не было ушей, то всё бы было отлично.»

***

1980.1.

Он довольно неплохо поработал сегодня. За весь день к нему наведались несколько десятков людей, из которых в основном туристы, и заплатили за каждое предсказание. За полученные деньги Абдул может вполне прожить несколько дней, не волнуясь о еде и жилье. На улице было сумеречно, но видеть перед собой заученный путь домой можно, было бы, даже закрыв глаза. Но чёрные окна двухэтажных домов, стоящих в ряд вплотную к друг другу, навивали некоторую необъяснимую тревогу, которая лишь нарастала с приближением к дому. Поднимаясь по ступенькам, число которых, как Моххамеду думалось, он заучил наизусть по непонятной причине, он увидел странного человека, стоящего на пороге второго этажа. Золотистые волосы слегка развивались от непонятных движений под ними, а потушенный в пелене тени взгляд красных глаз опустился на Моххамеда. На белоснежной коже играл свет небольшой лампы. После встречи их глаз, Абдул почувствовал, как руки дрожат, эти глаза, горящие красным огнём будто крали душу. — Похоже ты обладаешь силой, не доступной обычным людям. Я был бы очень рад, если бы ты показал её мне. — оскал острых клыков вводил в ступор: ноги не желали двигаться с места, что-то тормозило их, умоляя остаться на месте или подойти ближе. Из слегка шевелящихся волос начали лезть «черви», называемые позже паразитами или проклятьем Дио, которые, набирая длину, буквально произрастали из золотых лоскутов волос. — Ну же, Абдул. Страх сам двигал ноги, заставляя на молниеносной скорости выскочить в окно, не беспокоясь о разбитых стёклах и костяшках пальцев. Первый раз Абдул не понимал, в какой момент решил переступить через правила своего вероисповедания. Это произошло совершенно неосознанно и Моххамед думал об этом только после того, как пелена животного страха сошла с карих глаз. Он должен был остаться и сразиться с угрозой, которая предстала на пороге его собственного дома, но в тот момент он даже не позволял себе думать о подобном. Дио стал для него единственным существом, которое при одном взгляде на себя, вызывало непреодолимый страх, дрожь в суставах и желание забиться в угол от туманных красных глаз. Крыса, забитая в угол, бросается в атаку. Но что, если страх настолько велик, что легче заставить себя умереть на месте или бежать до стёртых в кровь ног, чем вступать в бой? «За моими ногами всегда следят. Я не должен убегать, это непозволительно. Я буду гореть в пламени ада, если не искуплю своей вины за побег. Я должен помолиться о прощении.» «Если бы у меня не было ног, то всё бы было хорошо.»

***

1980.2.

Эта странная команда точно вызывала у Абдула некую обескураженность. Его старший друг Джозеф Джостар, два школьника, которым ещё учиться и учиться, а не отправляться в смертельно опасное путешествие. И человек, который, в отличии от троих перечисленных, абсолютно никак не был связан ни с одним из членов команды. Даже Какёин стал неким другом для молчаливого Джотаро, а Польнарефф ни с того, ни с чего, просто вступил в их команду, не нуждаясь в активном согласии всех участников команды. — Не слишком ли ты самодоволен? В подобном окружении одни грешники и Абдул и так чувствовал себя местами подавленно, но этот человек породил в Моххамеде новый уровень раздражения от человека. Жан-Пьер Польнарефф был апогеем грешного человека. Приставание к девушкам на улице, сквернословие и сплетни, всякие непристойные речи и шутки — всё это делало из него самого неправильного человека из всех, кого Абдул встречал, даже Куджо мерк на его фоне. Не говоря уже о его нравственности: гордыня, высокомерие и завистливость были всегда у него в кармане. «Одно раздражение» Всё это способствовало тому, чтобы Абдул спокойно победил его в сражении и убил без доли сочувствия и вины, но кое-что изменило его решение в самый последний момент, когда, казалось бы, всё было уже закончено в пользу Моххамеда. Не обращая внимания на ворох недостатков, в этом человеке можно было увидеть чистейший воинский дух, блестящую доблесть, коей, как Абдулу казалось, не было у него самого. Бесстрашие при вступлении в бой; этот человек не допускал даже мысли отступать, убегать, прятаться, забиваясь в угол. И в дальнейшие дни их, теперь совместного, путешествия Польнарефф не переставал показывать это. То, чем Моххамед тихо, молчаливо восхищался. Но перечисленное ранее не давало покоя и заставляло египтянина не держаться рядом с этим французом, который, как нарочно, постоянно ошивался где-то поблизости с Абдулом. Порой Моххамеду было не понять, чего тот хочет добиться. Неужели дружбы? Он правда думает, что Абдулу нужна дружба с этим грешником? Человеком без принципов? — Ты излишне самонадеян. — Вот сволочь, снова пришёл читать мне нотации?! Но почему-то именно в этот день захотелось защитить этого человека от всех опасностей на свете, не раздражаясь, а скорее смущаясь его неблагоразумием и безрассудством. Будто переживания француза стали его переживаниями. «С чего бы это?» Абдул снова не слушал свои мысли и второй раз из будущих многих, спасает Польнареффа, после чего сразу же «ловит лбом пулю.»

***

«И это того стоило? Быть готовым отдать жизнь за подобного человека, наверное, один из крупнейших грехов в моей жизни и кем я стал после этого? Даже не беря в расчёт это. Меня облили грязью и теперь я бегаю за каким-то французом, как сторожевая собачка, как только тот, по своей же вине, оказался в опасности. Моя жизнь определённо стала какой-то чушью.» «Снова осознанно вдохнуть воздух полной грудью оказалось вещью намного приятней, чем я бы мог себе представить. Хотя кто бы вообще представлял, что сможет выжить в такой ситуации? Наверное, это можно назвать второй жизнью. То, что пуля прошлась по лбу, не задев череп — чистое чудо: не удивительно, что Польнарефф думает, что я мёртв. На душе так неспокойно. Может Польнареффу тоже неспокойно сейчас?» «Но эта «идея» уже слишком, особенно для такой чистой души, как Какёин. Не думаю, что на Жане это хорошо скажется. Мистер Джостар передавал, что он как будто впал в глубокую апатию и теперь пытается скрывать это за своим привычным состоянием. Сложно верить в то, что он так поник из-за меня, совсем не могу представить его грустным. Почему-то мне это не нравится.»

***

— Камэо, олицетворяющий карту «Суда», да? Я дарую тебя ад. «За моим языком всегда следят. Я не должен проклинать, это непозволительно. Я буду гореть в пламени ада, если не искуплю своей вины за это сквернословие. Я должен помолиться о прощении.» «Если бы у меня не было языка, то всё бы было нормально.» «Я должен подумать об искуплении, но не думаю. Что со мной происходит, почему я не могу подумать об этом? Потому что думаю о нём сейчас? Я не должен этого делать, как только наше путешествие закончится, я разойдусь с Польнареффом раз и навсегда и буду надеяться на то, что никогда больше не увижу это грешное лицо.»

***

— Э-это правда ты? Ты настоящий? — Жан ощупывал руки и одежду Абдула, будто убеждаясь в своих словах. — Конечно настоящий, какой ещё? — Абдул попытался ободряюще похлопать товарища по плечу, но тут же остановился. Раны на плечах всё ещё кровоточат, но сам Жан, похоже, не обращал на это внимания, — Болит? — египтянин попытался аккуратно прикоснуться к ране, как будто путём осязания осматривая степень повреждения. Забота о французе обычно была ему неприсуща, но после долгой разлуки он, в сметении для себя обнаружил, что, кажется.. соскучился? А на душе что-то греет маленьким кусочком пламени. Сердце колотится, как бешеное, но опасности вокруг уже нет. Жан выглядит счастливым. Как и он. — Да не обращай внимания, это вообще не важно! — Польнарефф вскинул голову. Он широко улыбался, глаза искрились, а в их уголках всё ещё были видны остатки слёз. Или, может быть, он снова начинал плакать. Глядя в эти сияющие глаза, хотелось улыбаться шире всех вокруг, смеяться или даже плакать. Но это не стезя Моххамеда. Как бы то ни было, Абдул был слегка в смущённом положении. В ближайшие несколько минут Жан узнает об обмане, в котором Абдул одновременно был центральной фигурой, но одновременно вообще не был замешан. — Пойдём! Мы должны быстрее рассказать всё остальным! — слова сомнения словно застряли в горле, когда француз ухватил Абдула за ладонь, почти что, побежав к пляжу. Хотелось сказать всё сразу, но он был так счастлив, что правда не желала лезть из горла, удерживая голосовые связки, дабы не издать ни единого звука в такой момент. Когда последние несколько минут Польнарефф так счастлив. «Вероятно, это его расстроит. Мне тоже будет не по себе.» — Погодите, гады.. Я сказал подождать, скоты! Что и ожидалось. Польнарефф сначала кричал и злился, потом расплакался, а потом сидел отдельно ото всех в подводной лодке, храня гробовое молчание. Это было совсем на него не похоже. Абдулу подумалось, что он затаил серьёзную обиду на четверых, поэтому попросил Джозефа сесть за штурвал, а сам подошёл к столику, за которым сидел француз, отвернувшись к иллюминатору. В голубых глазах отражалась морское дно и проплывающие мимо мелкие рыбы. — Могу присесть? — Как хочешь. — Жан отвернулся к окну ещё сильнее, стараясь не оборачиваться на садящегося рядом друга. — Может хватит обижаться? — хотелось сказать мягче, но сказал, как получилось, — Какёин объяснил своё предложение и извинился, так же, как и я. — Ты правда думаешь, что я не «держу язык за зубами»? — голос слегка надломился. Казалось, что Жан и не очень-то скрывал это. Моххамед хотел было открыть рот, но тут же закрыл, на этот раз обдумывая, что ответить. В голове было пусто. Чернота, мрак, заполняющие грязным дымом все возможные мысли. «Я предаю веру так много раз. Есть ли смысл в искуплении и молитве, если создатель не железный, ведь в извинении понятие — извиниться и больше этого не делать. Так о чём мне теперь думать, что сделать?» «Жан и правда очень «общительный». Даже слишком, временами. Но общительность — это же неплохо, да? Но фраза «не держать язык за зубами» явно уничижительная. Общительность Жана, наверное, приносит больше хорошего, чем плохого. Он подбадривает команду, держит её «в строю», всегда разбавит тяжесть на душе шуткой или просто хорошим разговором, где тебе самому даже не обязательно говорить, и иногда кажется, что у француза самая интересная жизнь на планете, ведь его истории не кончаются. Не смотря на недостатки и своё прошлое, он очень жизнерадостный, активный, смелый и решительный; такого не каждый день встретишь. И я скучал по нему, хотел увидеться и сказать, что со мной всё в порядке, даже если ему это будет не интересно. Хотя, увидев его слёзы, всё стало так странно и неправильно. Он всегда такой радостный, а сейчас так много плакал. Хотелось одного — чтобы Жан был честен с командой, и со мной. Надо вложить всё, что есть на уме, сказать так много, как могу, чтобы он сейчас улыбнулся с искренностью и не прятал эмоции. Когда я вообще начал называть его по имени?» — Нет, не считаю. — Ясно.

***

1980.3.

— Ищи по ножкам, Абдул! Они у неё длинные, — сказал Джозеф, ютясь где-то за спиной у Моххамеда. — Что? «Ножкам»? — смущённо потупив взгляд в сторону, тихо ответил Абдул. — Да-да. — тараторило сзади. «Само нахождение здесь для меня грешно, я не могу опуститься до такого, у меня всё-таки имеется нравственность. Мне нужно срочно покинуть это место.» — Мистер Джостар, я должен уйти отсюда, я не могу.. — слегка прихватив рот рукой, сказал Абдул, давя неожиданную тошноту в горле. Ему нужно поскорее убраться от сюда. — Стой, ты куда? Я не могу присаживаться так низко, у меня спина уже не та. Мне нужна твоя помощь! — театрально начал Джозеф, совсем не замечая состояния товарища, вернул его рукой на место. «Если я не помогу, это будет неправильно. Но я не могу.. не могу. Он же друг, я должен помочь, если ему правда трудно.» Проглатывая горечь в горле, он делает так, как попросил Джозеф. Теперь несколько видов женских ног в туалете навсегда отпечатаются в его памяти так сильно, что ему до вырывания волос будет хотеться забыть. Забыть о том грехе, что он осознанно совершил, послав свою мораль, принципы и нравственность куда подальше. Хотелось отключиться, лечь спать, умереть — что угодно, лишь бы не хотеть ежесекундной остановки своего сердца. «За моими глазами всегда следят. Я не должен подглядывать, это непозволительно. Я буду гореть в пламени ада, если не искуплю своей вины за это. Но я больше не имею права просить прощения. Меня больше никто не простит.» «Если бы у меня не было глаз, то всё бы было терпимо.»

***

1980.4.

Новый Год должен был быть пропущенным удовольствием в их путешествии, но даже для этого праздника нашлось пару дней, в которые они всё равно собирались передохнуть в небольшом городке на их длинном пути. Перед выбранной гостиницей стояла наряженная ель, что по словам Польнареффа, смотрелось довольно смешно, ведь вокруг ни снежинки. Абдулу вся эта тема была не совсем близка, ведь снега он не видел ни разу в жизни, а ёлку его родители не наряжали. И ему мало верилось, что этот праздник пройдёт так же, как раньше в его семье — трезво и организованно. В общем-то так и оказалось. Уже к вечеру он сидел в окружении радостных и весёлых, готовых к десятому тосту. В голове вертелось определённо что-то нехорошее, но одновременно пустое. — Абдул, давай с нами! — громко сказал Джозеф, наливая себе, как казалось, больше всех. — Да-да, давай не ломайся! — Абдул почувствовал, как Польнарефф перекинул руку ему через плечо, уже держа стакан в руке, протягивая ему. «А станет ли хуже? Я и так уже чувствую себя хуже некуда, есть ли смысл в оправданиях перед сами собой? Но я ни разу не пил. Что, если я сделаю что-то непозволительное? Уже не только для себя, но и для них.» — Я ни разу не пил. — опустив взгляд на стакан, сказал Абдул. — Да ладно, у всех первый раз бывает! — захохотал Джозеф, стукнув египтянина по спине. В отличии от Польнареффа, который в слегка неловком выражении лица, отодвинул стакан от Абдула. — Да ладно вам, если он не хочет, может не надо? — неловко посмеялся Польнарефф, отпустив Моххамеда, — Прости, Абдул. Нам не стоило так напирать. — Ничего. — Моххамед взял стакан из расслабленной руки Жана, слегка повертев его в руке перед карамельными глазами, — Думаю ничего страшного не случится. «За моим животом всегда следят. Я не должен выпивать, это непозволительно. Я буду гореть в пламени ада, если не искуплю своей вины за это. Но я больше не имею права просить прощения. А хочется ли мне извиняться? Почему так пусто и страшно?» «Если бы у меня не было желудка, то всё бы было сносно.»

***

*** — Абдул, ты слушаешь? — невнятно проговорил Польнарефф, переставая тыкать друга пальцем, положив подбородок Моххамеду на плечо, смутно пытаясь заглянуть ему в лицо. Какёин весело общался о чём-то с Джозефом, хоть школьник и пил меньше всех, похоже, он поймал с Джостаром «нужную волну». Джотаро спал, облокотившись на плечо подростка; время от времени что-то бурчал под нос. Эта атмосфера будто отделяла египтянина и француза от общей толпы и атмосферы. Теперь Абдул был полностью уверен, что ни о чём не думает: в голове пусто и туманно. Он совсем ни о чём не думает, кажется, это происходит первый раз. Это довольно неплохо, но довольно сильно дезориентировало и больше нервировало, чем успокаивало. Когда Моххамед будет снова трезв, как стекло, то определённо вынесет плохой вердикт от своего своеволия. А сейчас ему надо заставить свой мозг сосредоточится на назойливом голосе почти что над ухом. — М?.. — только и смог выдавить Абдул, слегка повернув голову в сторону француза. Его красное от выпитого лицо было очень близко, слишком близко. Так, что Абдул чувствовал его дыхание на своей коже. Был бы он сейчас в форме, точно бы отошёл подальше, Жан слишком жмётся к нему. На долю секунды он и правда порадовался тому, что не трезв, иначе бы почувствовал тяжесть в области живота. В обычное время он бы даже не думал о подобных «реакциях», ведь это неправильно. Этот француз слишком назойлив. Алкоголь определённо делал его уставшим и «тормозящим». — Я наверное и правда.. не держу язык за зубами? — слегка захихикал Жан, сам не понимая, зачем вспомнил тот разговор на подлодке, который так же резко начался, как и закончился. — А.. это.. — слегка нахмурив густые брови, проговорил Моххамед, — Нет.. Нет, не думаю, что это так. Ты очень хороший. — Ха-хах, звучит смешно. — француз потёрся щекой о красную робу, слегка улыбаясь, — Я-то хороший? — Да, думаю, что так. — отстранёно ответил египтянин. — Знаешь, ты тоже хороший.. Даже больше! Замечательный, чудесный, умный и красивый! — Жан нащупал пальцами хвост из чёрных волос, накручивая локоны на бледные длинные пальцы, — Даже не думал, что когда-нибудь скажу это мужчине.. Знаешь, я ведь такое не уважаю! Никогда.. никогда ведь романы с мужиками не крутил, понимаешь? — дабы указать на важность своих слов, он уткнул кулак в бок Абдулу, хотя тот даже не дёрнулся. Абдул, даже попытавшись, плохо разбирал сказанные французом слова, поэтому не ответил, слегка наклонив голову вниз, как будто скоро начнёт засыпать. Отголоски разума говорили о том, что сказанное Польнареффом довольно важно и на этом надо сосредоточится, но спать хотелось невыносимо: было абсолютно всё равно на дёрганье своих волос позади и тычки в бока. Как будто, даже если бы его сейчас сбила машина, он бы всё равно ничего не почувствовал. Тычки Польнареффа уж точно не мешали. — Мне даже кажется, что я тебя люблю.. Н-наверное, как друга, понимаешь? Ты.. же слушаешь? Абдул?

***

1980.5.

— Абдул, теперь ты будешь раздавать карты, подходи. — с безэмоциональным лицом сказал Джотаро, сидя за столом с игроком Д’Арби. Его, внешне, вообще не волновала напряжённая ситуация, а которой его товарищ и дед оказались на грани между жизнью и смертью. Причём, ближе ко второму варианту. — Конечно.. Да. — сдвинув брови и опустив взгляд на карты, сказал Моххамед и подошёл к столу, взяв стопку карт в руки. Ладони дрожали и потели, сердце стучало так, что его можно было бы почувствовать, не касаясь точки пульса, твердя о том, что Абдул вновь переступает через себя. На этот раз ради своего друга Мистера Джостара и Польнареффа. Хотя, наверное так всегда и было. Другие были всегда на первом месте. Хотелось набить эту самодовольную рожу за противоположной стороной стола до кровавых соплей и выпадения всех зубов. «За моими руками всегда следят. Я не должен являться участником азартной игры, это непозволительно. Я буду гореть в пламени ада. Но это стоит того, чтобы спасти людей, которые мне дороги.» «Если бы только у меня не было бы рук. Сносно уже никогда не будет.» Разбрасывая карты, он вспоминал лишь об одном — руки дрожали сильнее, когда он держал в руках бледное бездыханное тело Жана. Он и раньше понял, что готов переступать через принципы снова и снова, если это нужно для благополучия Польнареффа. И, разумеется, своё бескрайнее спокойствие после того, как Польнарефф с Джозефом снова поднялись на ноги, он не показывал активно и явно. Как будто ему так же спокойно, как ничего не понимающему Жану, который шёл впереди, потирая затылок и, то и дело зевая. Частично это было из-за тревоги о том, что он легко отказался от конкретного принципа веры. Но другая степень тревоги лежала в основе странных чувств по отношению к своему товарищу. И, естественно, от слов француза неделю назад в тот самый злополучный праздник.

***

1980.6.

— Я люблю тебя. — Да, я слышал об этом, — Абдула ухватили за верхние края робы и притянули ближе. «Кажется, Польнарефф сильно злится. Я что-то не так сказал? Я не должен был его слушать, это неправильно.» — Я не хочу слушать, — Моххамед отстранёно посмотрел в сторону. — Так потрудись послушать! — египтянина снова тряхнули за одежду, — Я сказал тебе такое, а ты даже не соизволишь выслушать?! — Я уже достаточно слушал за свою жизнь, хватит, — Абдул попытался положить руки на плечи француза, но тот только оттолкнул их. Казалось, что Жан уже на грани слёз, глаза уже краснели, — Мы сейчас прямо перед логовом Дио, не лучшее время для разговоров, даже если бы я слушал. — Ты что, совсем не понимаешь?! Совсем не боишься? — маленькие капли слёз всё же просочились из глаз француза, который, до последнего их держал, — Именно поэтому я и говорю это сейчас! Именно поэтому.. т-ты обязан сказать что-нибудь на это! Ведь мы можем.. Можем больше никогда не выйти оттуда! — Я понимаю, да. — негромко сказал Моххамед, поворачиваясь в сторону лица Жана, всё-таки прикоснувшись к его дрожащим плечам. Абдул никогда не задавался себе вопросом — любит ли он Польнареффа. Это неправильно, естественно, что он об этом даже не задумывался. Но почему бы не подумать сейчас? Жан прав, они и правда могут не вернуться. «Неужели я вообще могу сказать, что не люблю Жана? Это же не так. Он прекрасный друг. Как вообще люди разбираются, какая любовь дружеская, а какая — нечто большее? Любовь, как и дружба — забота, внимание, искренний интерес к человеку. Это и делает эти чувства прочными, долговечными и не очень. Искренность, стремление решать проблемы, желание приложить усилия, чтобы сохранить близость — это есть и дружба и любовь.» — Я не знаю, Польнарефф. — Как это не знаешь? — надрывно всхлипывая, вымолвил Жан, уставившись в глаза египтянина. «Любовь обычно возникает между двумя. Я чувствую к Жану что-то отличающееся от Мистера Джостара, Какёина и Джотаро?» «Если любишь, то ваши чувства едины» — так говорила мой отец, когда я был ещё совсем ребёнком. Если одному плохо, другой тоже мучается. Если близкий счастлив, мы радуемся вместе с ним. Чужие переживания и эмоции ощущаются как свои, и хочется все отдать, чтобы человеку было хорошо. Мои чувства с Жаном едины?» — Так думай, Абдул! У нас же полно времени! — саркастично бросал француз. «Когда мы встречаем предмет нашей страсти, сердце буквально выскакивает из груди, ладони потеют, иногда испытываем возбуждение. Такое вообще было?» «Могу ли я с чем-то сравнить? Я никогда не испытывал романтических чувств к кому-то, разве что детская симпатия. Да и то на расстоянии, раньше я не мог подойти к женскому полу близко. Как это вообще возможно проверить?» Моххамед наклонился к Польнареффу, взяв его ладони в свои. Сердце сильно бьётся. Может быть это из-за страха перед Дио. Жан замер, так же, как и Абдул, когда их губы находились друг напротив друга на расстоянии сантиметра. Ладони вспотели, а француз продолжал дёргаться, видимо, от недавних слёз. — Нет, прости, я не могу. — выдохнув, сказал Абдул, столкнувшись лбами с Польнареффом, не отпуская его рук. У обоих странная отдышка, как будто они только что пробежали километры, — Не могу, прости, — повторил Абдул, когда пауза уже слишком затянулась. Быстрым рывком египтянин уткнулся губами в щёку Жана. Всё же отодвинувшись от него, Моххамед лицезрел яркий красный румянец, который особенно выделялся на белой коже, а сам француз ухватился рукой за щёку. Они всё ещё держались за руки. — Так ты.. — вопрошающе проговорил француз. — Давай разберёмся после всего этого. Сейчас мне трудно думать об этом, ты тоже должен сосредоточиться. — сказал Абдул, посмотрев в голубые, сияющие глаза. Жан неловко кивнул, поравнявшись с египтянином. — Конечно! Надерём этому Дио зад! — засмеялся француз. В глубине души Моххамеда вновь что-то встрепенулось. Конечно, Абдул соврал. Разбираться уже не было смысла, этот огонь в душе — огонь искренней влюблённости. Желание защищать, помогать, разделять эмоции на двоих — это было всегда. Чуть ли не с самой их первой встречи и Моххамед был готов сделать всё, лишь бы француз улыбался. Грешник, которого нужно ненавидеть, не уважать всей душой; кто теперь Абдул после этого? Низший из низших, самый ненужный из ненужных Богу. Отказаться от этого невероятно сложно, с детства ему говорили одно и чем Абдул занялся сейчас? Когда его родители уже давно глубоко под землёй и смотрят на него с небес. Кем он стал? Таким же грешником, как и люди вокруг? Тепло горящих ярким огнём чувств к Польнареффу делало счастливым, но такое счастье противоречило всему, чему его учили, тому, что ему говорили. А от этого хотелось лишь провалиться сквозь землю, забиться в угол, умереть, лишь бы не находиться под пристальным, осуждающим взором родных. «Если бы меня не было. Всё бы было блестяще.»