Глава клана

Однажды он стал бы главой клана Цзян — обязательно. Он родился стать главой вместо Цзян Фэньмяня, он родился владеть Юньмэнь Цзян, единственный сын, единственный наследник. Однажды он занял бы место отца, и его уважали бы так же. Однажды — только не так. Не так быстро. Не таким образом. Цзян Чэн тот день запомнит навсегда. Он ничего не смог сделать. Матушка все решила сама. Юй Цзыюань, Пурпурная Паучиха — не из тех робких дев, послушных мужу, не тихий нежный цветок, каким росла Яньли. Юй Цзыюань не стерпела того, что в их дом явилась подстилка Вэнь, требуя крови одного из них, и ведя себя так, словно она здесь — главная. Она, что даже имя Вэнь не носила, но ждала, что пред ней будут пресмыкаться лишь за то, что спит с Вэнь Чао. Но ей удалось позвать своего любовника, а Чэн ей не помешал. Цзыдянь переползал с ладоней матери в его ладони, он неверяще смотрел, не желая смиряться, не желая отпускать матушку одну, но Юй Цзыюань сына тоже спрашивать не собиралась. Чэн не стеснялся слез — не мог стесняться. Не думал ни о чем, кроме того, что теряет все, что ему дорого. Мать. Отца. Цзян Фэньмянь привязал к братьям Яньли, отправив их плыть дальше. Оставляя их втроем — одних.

***

Чэн ненавидел весь мир, ненавидел себя за слабость, ненавидел Усяня за то, что навлек на них гнев Вэнь, а больше всего он ненавидел тот клан, что возомнил себя вправе вершить чужие судьбы. Вид солнца на алых рукавах заставлял давить в себе бешенство — дева Вэнь не хотела зла. Вэнь Цин и ее брат приютили их, укрыли, несмотря ни на что, а Чэну все равно было больно видеть эти одежды. Он молчал. Его недовольство и злоба выливались только на Усяня, но в основном Чэн просто лежал, глядя в пустоту. Жажда мести привела его к очередной потере, и лучше бы тот промах стоил ему жизни, чем утраты золотого ядра. Быть человеком, быть смертным — участь хуже, чем умереть сразу. Перестать быть заклинателем. Стареть, дряхлеть, терять способность быстро двигаться, и идти к могиле много лет. Цзян Чэн правда лучше бы умер, но он выжил.

Молодой глава Цзян.

Слыша, что какая-то женщина из Вэнь повесилась — бросается проверять, забывая, что пришел убивать врагов. Враги — другие. Не она. Не Цин. Если это она, то Чэн снова испытает болезненное чувство потери, но это другая. Та, чья смерть не только не волнует, но еще Чэн с удовольствием пинает тело. Он уважает женщин, но Линцзяо не стоит уважения. Цин жива. Цин жива, и Чэну становится легче дышать. Он многим обязан ей, он всем обязан ей, и он уверен, что поступает правильно. Вот только с девушками глава Цзян общался гораздо реже, чем практиковался в сражениях. Кажется, в его окружении из дев была лишь Яньли, а шицзе — это шицзе. Чэн взрослый, но ощущает себя мальчишкой, протягивая деве Вэнь гребень. То, что хочется произнести четко, твердо и уверенно, выходит дрожаще и жалко, но он все равно не сдается. Он никогда не сдается. Он упрямо идет до конца, даже если впереди тупик или пропасть. — Прошу вас принять этот гребень, — выжимает Чэн слова одно за другим. — Если вам понадобится помощь, госпожа, то обратитесь ко мне. Я сумею вас защитить. Он больше не тот отчаянно рыдающий и потерянный, внезапно оставшийся сиротой юноша. Он стал мужчиной. Он правда верит, что сможет. У него нет другого выхода, кроме как суметь. Выжить или умереть. Третьего не дано.