Между семнадцатью и восемнадцатью

Александр Иванович Зайцев врывается в кабинет и бросает свой потертый кожаный портфельчик с брелоком на стул. Сбрасывает с острых плеч пальто и отряхивает его от утреннего дождя. Он приземляется на офисный стул, из которого уже целую вечность вываливается набивка. Зайцев оглядывает класс и вздыхает, потирая рукой переносицу. Несмотря на его невпечатляющие знания в математике, он понял, что перед ним сидит гораздо меньше скучающих и уставших учеников, чем обычно. Выученным движением руки он открывает журнал на пятнадцатой странице, где на верхней строчке ровным почерком выведено «История». Зайцев облокачивается на спинку стула, попутно выстукивая ритм какой-то песни с радио колпачком ручки по столу. Он открывает рот, желая высказать все свои сокровенные мысли, касающиеся десятого «А» триста первой школы, но почему-то меняет свое решение. Он смотрит на пустые лица и понимает, что ни ему, ни им абсолютно не интересно здесь находиться. Александр Иванович устал. Да и какой он Александр Иванович? Он Саша Зайцев, который два года назад закончил воронежский педагогический. Он вымотался и потерялся. Иногда Саше казалось, что он потерян еще больше, чем дети, которые каждый день ходят к нему на уроки. В юности у нас есть призрачная иллюзия того, что время решит все проблемы. Мы пройдем через высшее образование и наконец-то почувствуем себя самими собой и найдем счастье в жизни. Но вот Саше двадцать четыре, и он осознает, что чувствует себя так же, как и в свои шестнадцать. Он не знает о себе абсолютно ничего, кроме того, что он несчастен и одинок. Его раздражали до скрежета зубов эти дети, в которых он почему-то видел корень всех своих проблем. Они заставляли его чувствовать себя ненужным и неинтересным. – Ну, вот и зачем вы пришли? – спрашивает он. Подростки переглядываются между собой: кто-то еле заметно пожимает плечами; кто-то делает вид, что не замечает. – Я пришел, потому что вы сказали, что поставите мне неуд, если я не явлюсь, – хриплый голос Мити Столярова доносится из недр класса. – Я полагаю, этого не достаточно, чтобы заслужить тройку. – Скажите, что сделать. Мне, если честно, по-барабану. У меня бабка очень волнуется за мои оценки, я не хочу ее расстраивать. У Саши вдруг что-то обрывается внутри: он не один страдает. Не только ему тяжело и не только он делает изо дня в день то, что не хочет. Наверно, шестнадцатилетнему Мите тяжелее, чем Зайцев мог предположить. Он смотрит в юные глаза и видит смятение и потерянность. В свои шестнадцать ему очень не хватало того, кто скажет, что все будет в порядке. Даже если бы это было полным враньем. Он так мечтал об этой иллюзии «порядка». – Кто-то планирует сдавать историю в следующем году? – Вроде Диана, – отвечает кто-то. – Из вас никто? – он словно расстроен таким исходом. он вообще-то всегда расстроен. – Я думал, но пока не уверен, – Ваня Гринчель исподлобья смотрит на учителя. – Отчего не уверен? – Сложно, и боюсь, что родители не одобрят, – Гринчель говорит тихо, еле слышно – Не одобрят, – Зайцев поворачивает голову набок и застывает в немом вопросе. – Не одобрят специальность, которую я выбрал. Саше Зайцеву бы так хотелось, чтобы в его шестнадцать кто-то был рядом и верил в него. Он резко встает со стула, накидывает пальто и пихает свой портфель подмышку. – Всем в четверти поставлю тройки, а сейчас мы идем в парк. Десять стойких оловянных солдатиков, пришедших на первый урок в субботу, с недоверием смотрели на учителя, пока тот не прикрикнул, чтобы те поторапливались. Зайцев наплел что-то охраннику на входе про уборку листьев и вывел небольшую толпу из школы. В нос ударил свежий запах утра: дождь только что закончился и теплый влажный воздух обволакивал смятенную грудь. Он широкими шагами шел по мокрому асфальту, а за ним вереницей бежали полураздетые подростки, еле поспевая за учителем. Наконец они добрались до центрального городского парка и гордо вошли в него через главный вход. Александр Иванович обернулся и, проверив, что никто не потерялся, продолжил свое шествие по главной аллее. – Итак, справа мы видим бюст Крикалева Сергея Константиновича. Шесть раз был в космосе и работал в безвоздушном пространстве. Слева – Галина Уланова, русская балерина. Эйзенштейн считал, что она «принадлежит другому измерению». Вертинский говорил, что она – гений русского балета. Чуть дальше, за ивой, – Исанин. Он – кораблестроитель, спроектировавший семь новых моделей кораблей. – Зайцев отвернулся от десятиклассников и устремил взгляд вверх, на медный бюст. Мужское горделивое лицо, покрытое зелеными подтеками окиси, задумчиво смотрело вдаль. Что-то трепетало внутри от грозного вида инженера. – Я это все к тому,– он снова поворачивает лицо на детей, – что в истории было полно талантливых и отважных людей. Все они когда-то были десятиклассниками. Если бы они в себя не верили, то не добились бы таких высот. И я правда думаю, что у вас тоже есть возможность стать такими. Я так хочу верить в вас, даже если вы сами пока не готовы – он тепло улыбнулся, смотря на растерянные, но, кажется, благодарные лица. – Я думал, Вы нас терпеть не можете, – в голосе Мити слышно усмешку. – Вы правда невыносимые, потому что не учитесь, – Зайцев вздыхает, а Смирнов поджимает губы, мол, есть такое. – По правде, я не особо лучше вас, потому что сам не знаю, что делать в жизни. Но, я думаю, что у нас есть силы помочь друг другу. Я буду верить в вас, а вы в меня. Саша Зайцев отпускает их и смотрит, как шумная компания бежит в сторону парка аттракционов, сдирая друг с друга цветные шапки. Вдруг он чувствует, как кто-то аккуратно касается его плеча. – Вы правда сможете помочь, если я решу сдавать историю в следующем году? – Конечно, я готов уделять столько времени, сколько потребуется. но лучше бы начать заниматься с этого года. – Да, я понимаю, – Ваня отводит взгляд в сторону. Учитель кладет руку на чужое плечо и ловит взгляд десятиклассника. – Я верю, что ты примешь правильное для себя решение. Не бойся, все будет в порядке. Ванины грустные туманные глаза смотрят на учителя с надеждой, нижняя губа вздрагивает, но мальчишка вовремя прикусывает ее. – Спасибо Вам,– шепчет он и убегает вслед за одноклассниками. Александр Иванович провожает его взглядом и ловит себя на мысли: «вот оно». За четыре года в педагогическом ему так и не сказали самого главного. Смысл в том, чтобы помогать и быть поддержкой. Смысл в том, чтобы увидеть себя в этих детях и постараться помочь им выйти из школы во взрослый мир. Смысл в том, чтобы сказать им: «все будет в порядке».