Eclipse
18 октября 2025 г., 22:28
«Затмение»
Маленькие ножки стремительно бежали по полю, заросшему высокой травой. Солнце сквозь мягкие облака, бросало теплые лучи и освещало золотистые волосы и милое маленькое лицо. Напротив, расставив руки в стороны, стоял молодой омега с широкой улыбкой на лице. Легкое платье развивалось порывом теплого ветра, а глаза, наполненные нежностью, смотрели на бежавшее навстречу дитя. Он мчался сквозь траву, как свободная птица, заливисто смеясь. Как вдруг все потемнело. Омега остановился, так и не добежав до папы, и ощутил спиной чужое присутствие. Медленно повернув голову, ребенок открыл рот, а сырые глаза замерли на человеческих гримасах в небе. — Чимин! — голос папы был за тонким слоем вакуума, пока он, почти не дыша и не отрывая глаз, смотрел на сгущающее облака в тучи, а человеческие лица корчились будто от боли или горя. Ветер взбунтовался и напоминал завывающий плач. Обеспокоенный молодой омега медленно подошел к сыну, который застыл на месте и протянул руку, чтобы указать пальцем на серое полотно неба. — Чимини-ни, кого ты там увидел? — он обнял трехлетнего малыша, прижимая к себе и вдыхая запах порошка от платьица. — Папа, почему они плачут? — тоненький голос коснулся встревоженного сердца. Омега устремил взгляд туда, куда пальчиком показал его сын, а брови нахмурились. Он развернул Чимина к себе лицом, положив ладони на пухлые щеки. — Кто плачет, дорогой? Там никого нет. Чимин, надув губки, опустил глаза, а ветер стал холоднее. — Пора домой, чувствую, что скоро польет дождик, — улыбнулся омега и поднял замолчавшего сына на руки, удаляясь с ним по просторному полю в сторону маленькой деревни. Гримасы, увиденные ребенком на небе, остались не без внимания папы. Особенно, когда его сын часто стал их видеть в любом месте и в любой момент, а с возрастом становилось все хуже. В белом небольшом кабинете его осмотрел пожилой мужчина, а после сел за стол, начиная заполнять бумаги личной информацией семьи Пак. Отец, скрестив руки на груди, без участливо смотрел в окно. Папа говорил, не прерываясь, и вспоминал каждый случай, когда сын видел то, что не видели другие. — Раньше я думал, что это детская фантазия, но ему уже десять лет. Бывало, что он звал нас ночью и говорил, что за окном его зовет мужской голос. В школе иногда срывались занятия, когда Чимин-и прятался под парту с истерикой. Учителя и другие, кто занимается моим ребёнком очень обеспокоены, а дети теперь сторониться его, — промокнув слезы платком, закончил говорить папа. — Часто ли вы уделяете время сыну? — спросил доктор, постукивая ручкой по столу. Папа кивнул, поджимая покусанные губы. — Вы понятно, что вкладываетесь в его воспитание, а отец? Альфа перевел свой взгляд на них. — Я стараюсь, когда есть возможность. — Он воспитывает не своего ребенка, а солдат, — закатил глаза омега. — Мы уже обсуждали это, Сохён. Ты снова хочешь ругаться перед ребенком? — Ребенком? Ты хоть по имени его назови! — огрызнулся омега. Чиним весь сжался, бегая глазами от лица папы к лицу отца. — Пожалуйста, успокойтесь. Мы здесь ради вашего ребенка. Полагаю, что у него парейдолия. Боюсь назвать это шизофреническим расстройством. Обычно шизофрения передается по наследству, но вы оба здоровы. — Что такое парейдолия? — напугано спросил папа. — Парейдолия — это разновидность зрительских галлюцинаций. Она заставляет людей видеть лица на неодушевленных объектах. — Вы уверены? — с сомнением спросил отец. Мужчина пожал плечами. — Нужно понаблюдать. Сами посудите — призраки — только в сказках, а мы уже взрослые люди. Доктор выписал таблетки, которые притупляют определенный отдел мозга, отвечающий за внешнее восприятие мира, и посоветовал отцу больше уделять внимание ребенку. Чимин стал проводить время с отцом, только уже в колонии Андомы, ведь спустя год родители устали друг от друга и развелись. Омега регулярно принимал таблетки и диагностировался у доктора. Но общество его сторонилось, как и он сторонился его. Спустя пару лет Чимин стал выступать на сцене в театре. Он отыгрывал разные роли сказочных героев вместе со своими сверстниками. Был маленькой звездой папы и отца, который порой забывал присутствовать на спектаклях и отмахивался работой. Как в один из дней отец дал слово прийти, но Чимин, выглядывая из-за кулис, находил на первых рядах только папу, сидевшего с подругой. Они переговаривались о чем-то своем, махая веерами около лиц. Позади Чимина была целая суматоха; работники театра бегали с декорациями, а гримеры с костюмами. Другие дети повторяли свои роли, отыгрывая небольшие сцены до выступления. Чимин отпустил край занавеси и обернулся к остальным детям. Грусть быстро отразилась на его лице, пока её не увидел постановщик. — Ну, где же это веселое, задорное лицо, Арлекино? — взмахнул он руками, чуть не обронив стопку со сценарием. Все актеры повернули голову к ним и начали перешептываться. — Ну-ка, улыбнись! А потом мужчина подошел ближе, присаживаясь на корточки рядом с ним, и положил руку на плечо. — По острым иглам яркого огня Бегу, бегу, дорогам нет конца Огромный мир замкнулся для меня В арены круг и маску без лица* Чимин натянуто улыбнулся, продолжая строчки тихим голосом: — Я — шут, я — Арлекин, я — просто смех Без имени и, в общем, без судьбы Какое, право, дело вам до тех Над кем пришли повеселиться вы? * — Только с интонацией! Ты же собрался веселить людей, а грустить и напускать жалости — дело Пьеро, — он показал большим пальцем на, сидевшего на бочке, Намджуна. Тот приветливо помахал рукой, одетый в белый костюм с широкими рукавами, а на белоснежной голове покоился конусообразный колпак. Лицо было загримировано полностью белым, а брови нарисованы черным. — Так, до начала пять минут. Дети, собираемся, — похлопал мужчина, привлекая к себе внимание. Чимин переглянулся с Намджуном, который хотел подойти к нему, но Пак отвернулся, пытаясь сейчас сосредоточиться на роли, и не думать о том, что отец постепенно стал отдаляться от него. На сцене, залитым мягким светом, он бегал вокруг грустившего Пьеро, пританцовывая с наигранной улыбкой, когда серые глаза выдавали совсем другое. Его движения были легкими и игривыми в затейливом танце, черно-красный костюм ярко выделялся на фоне, а бубенчики на шапке звенели в такт его наклонам головы. Публика затаила дыхание, а их взгляды скользили от одного к другому, словно играя в невидимую игру между смехом и слезами. Чимин пел свою песню звонким высоким голосом, а Намджун с гримасой грусти, поглядывал на него, тоже отвечая песней. — Арлекино, для чего мы рождаемся? — Пьеро посмотрел на свет прожекторов, обращаясь к нему, но глаза смотрели на публику. Чимин нашел взглядом папу, который не смог налюбоваться талантливым омегой, изящно двигающим на сцене с приятным, но все еще детским голосом. Все зрители затаили дыхание после вопроса, а Чимин ощутил на своей шее невидимую веревку, голос дрогнул, но быстро выровнялся. — Для улыбок родных. — А еще для чего? — тяжелым вздохом спросил Намджун, продолжая держать маску отстранённого и печального мальчика-клоуна. Он подошел к краю сцены, положив руку на лоб, словно искал смысл жизни в зрительских рядах. — Для любви… — он должен был сказать это с высокой радостной интонацией, но голос продолжал дрожать. — Для того, чтобы нести свет в этом мире? — наклонил голову Пьеро, а движения были замедлены, будто его контролировали на ниточках. — Все верно, Пьеро, а веселье…- Чимин замолк, когда увидел поднятую руку в зрительском ряду. Свет прожектора осветил место, где сидел человек в страшной белой маске с золотыми ветвистыми рогами, из-под которой струились длинные пшеничные волосы. Он встал с места и поднялся на сцену, одетый в сплошную темную ткань. А глухой голос из-под маски раздался по сцене: — Мы рождаемся для улыбок родных, которые потом теряем. Для любви, которая рождает ненависть. Для того чтобы нести свет в этом мире… А после кануть в темноту. Шаг за шагом человек в маске приближался к ошарашенному Чимину, тот оглянулся; зрители спокойно смотрели, а Намджун стоял, не шелохнувшись, будто их ничего не смущало. Чимин отшатнулся на шаг назад, а сердце неуловимо забилось в груди, готовое вырваться. Человек в белой маске продолжил говорить: Для чего мы живем? Чтобы потом умереть? А справедливо, если у всех срок жизни разный? Боль тяжелой ношей осела на голову, и омега сжал ее, прикрыв глаза, а изо рта вырвался крик, напугавших всех. Его стали трясти за плечи, но он продолжал кричать до слез на глазах. Пока не проснулся. Резко подорвался кровати с испариной на лбу и лихорадочно бьющим сердцем в груди. В комнате просачивались ранние лучи солнца, а рядом тихо посапывал Юнги, уткнувшись лицом в подушку. «Мне приснился момент из детства… Который я забыл…» Чимин, чтобы не разбудить Мина, тихо поднялся с кровати: он больше не собирался спать. Умывшись в ванной, он прошел на кухню, ступая босыми ногами по полу и волоча за собой плед. Быстро сделал себе кофе и сел за стол, устремив взгляд на дворик, укрытый теплыми утренним лучами. Полевые цветы благоухающие стояли на подоконнике в вазе. Вчера их принес Юнги, смущенный, но такой милый. Чимин улыбнулся себе, вспоминая, как принял этот букет с шутками с порога. И послевкусие кошмара как рукой сняло. Тюль развивалась от лёгкого дуновенье ветра, прибывшего из раннего осеннего леса. За спиной в утренней тишине раздался скрип половиц, а после теплые руки обвили его талию, а губы коснулись его щеки. — Ты что так рано встал? — хрипло спросил нарушитель тишины. Чимин обернулся, перестав наблюдать за солнцем через окно, и встретился с черными глазами — один из который пересекал бледный шрам. — Так получилось. Юнги бегал глазами по лицу, не уставая любоваться тем, кто успел стать ему очень дорог. Он ущипнул его за нос и пошел делать себе кофе. Чимин осмотрел его растрепанные волосы и помятую пижаму — весь этот омега стал таким привычным для него — домашним, комфортным — единственным, кто принял его присутствие. — Тебя опять доставали кошмары? — не оборачиваясь к нему, побеспокоился он. Чимин отпил кофе, а перед глазами вновь появлялись картинки того, что им пришлось пережить год назад. Война продолжала разгораться из-за конфликта с Энорой, когда Мэривейт подтвердил звание проклятых земель после нападения онежской армии, потерпевшей поражение. Много слухов появилось после того, как им удалось вернуться живыми. Теперь никто не рассказывал сказок детям, вовсе боясь упоминать на слух нечистей. Сокджин остался жить в столице Онега, не собираясь возвращаться к родителям и поддерживать свой континент. Вновь вернулся к своей мечте открыть театр. Хенджин проходил психологическую реабилитацию, а омега из Авроры со своей семьей были под защитой их континента. Аврора вновь стала главной причиной конфликта Онега и Эноры. А Юнги и он уехали на край родины; Чимин приобрел небольшой домик со своих отложенных денег, а Юнги решил остаться с ним. Папа и отчим были благодарны Мину за то, что тот защищал их сына, и теперь его родители жили в хороших условиях и занимали престижные должности. Старший брат Юнги преуспевал в военной карьере, демонстрируя свои лидерские качества перед онежскими командирами. Но, несмотря на то, что Чимин уехал на самый восток в неприметный городок Онега, он все еще не мог убежать от кошмаров. И в каждом из них присутствовал сам Чонгук. — Я не могу выкинуть из головы ощущение вины, — вздохнул он. В последнее время от Юнги ничего не скрывал, а тот показывал себя с неожиданной стороны, проявляя ласку и поддержку. Мин сделал себе кофе и рядом сел за стол, протянул руку, убрав светлую прядь волос за его ухо. — Нужно много времени, чтобы излечиться, но мы справимся, принцесса, стоит только подождать. Вина исчезнет вместе с твоими кошмарами. Таблетки еще не закончились? — он слегка улыбнулся, принимаясь за свою чашку кофе. — Еще целая баночка, — Чимин вздохнул. Юнги теперь был в курсе его расстройства, но и это не отпугнуло его. Ему тоже было нелегко, но он был силен и переживал быстрее. С переездом в тихий город они прижились и нашли себе место в детском приюте. Никто не знал, что Юнги — мэривейтинец, эту информацию он мог скрывать благодаря покровительству семьи Пак. В приюте было не так много детей. Чимин преподавал музыку, а Юнги работал на кухне. Работа и дом давали им чувство спокойствия и стабильности. Местные удивлялись, что Чимин, имея метку, жил с омегой. Им приходилось врать, что они сводные братья, а их альфы на войне, чтобы избежать лишних слухов. С меткой Чимин никому не нужен, и вряд ли найдется альфа, который примет его со своими кошмарами. Юнги был единственным, кто продолжил быть рядом; терпел чужое присутствие и старался исполнять роль альфы. Чимин долго думал над тем, что чувствовал к нему, пока не пришел к выводу, что их чувства отличались. За год Юнги привязался к нему и кажется правда любил, что ночами упрямо ставил на нем свою метку, которая исчезала на утро. Чимин предусмотрительно не ставил метку на омеге, чтобы не смешивать присутствие Юнги с его присутствием. Если только в этом была бы причина. Ему просто было комфортно с ним, но иногда они ссорились: когда Юнги показывал свою сторону ворчуна, но потом лез к гордому и обидчивому омеге со своими поцелуями и объятьями. Сегодня у них был выходной, и Мин хотел съездить в гетто и навестить родителей. За столом он вновь заметил, что Чимин ушел в себя, отчего сердце внутри тоскливо заныло. Он придвинулся ближе и взял его за ладони так, чтобы омега повернулся к нему. Раз — к туману, — и загнул один палец на его руке. Две — к печали, — а затем и второй, и каждый следующий, сопровождаемый произносимыми строчкам. Три — уплыть в чужие дали. Коль, четыре — знай, в тюрьму. Пять — к здоровью, — и когда все пять пальцев были согнуты в кулак, Юнги перешел ко второй ладони. Чимин наблюдал, а на губах дрогнула слабая, но улыбка. Его голос был таким тихим и успокаивающим, что все тревоги исчезали. Шесть — в петлю Семь — бывать тебе богатым Восемь — сесть на мель фрегату Девять — чей-то звонкий смех Десять — готов ли ты быть моим мужем? Последние строчки Чимин не сразу осознал, а после встал в ступор. Молчание Юнги отрезвило его в эту же секунду. — Что? Ты сейчас серьезно? — Да, Чимин. Ты стал для меня особенным и мне больно смотреть на твою печаль. Плевать на мнение окружающих, я хочу, чтобы ты был моим омегой. Хочу сделать тебя счастливым, поэтому скажи, о чем ты мечтаешь? Пак почувствовал поцелуй на своих руках. Юнги смотрел на него пристально, но с душевной лаской, готовый загладить все его раны. — Мне ничего не нужно, как видеть звезды с тобой каждую ночь, и чтобы каждую ночь они светили все ярче, — широко улыбнулся омега, и Юнги спокойно вздохнул. — Но все же дай мне подарить тебе что-нибудь. — Хочу стрелы и лук! Мин рассмеялся и, не удержавшись, растрепал светлые волосы. — Хорошо, будут тебе стрелы и лук. — И печенье твоей мамы. — Думал, не попросишь, но я буду ждать твоего согласия, — Юнги встал и пошел мыть чашку. Сегодня утром отбывал поезд, и он должен успеть на него. Чимин в этот раз не поехал, решил остаться и доклеить обои в их спальне, а на следующий день навестить папу в столице. Он проводил Мина до поезда, обещая его ждать послезавтра здесь же. По пути домой прошел мимо лавки с посудой, которую раньше здесь не видел, поэтому было любопытно зайти и поискать подарок папе. Добродушная женщина показала ему весь ассортимент, а потом посоветовала милые сахарницы, к которым шли фирменные ложечки. — Представляете, сегодня днем обещают затмение! — вдруг сказала она, когда Чимин расплачивался на кассе. — Я не знал… — он еще ни разу не заставал его и хотел бы увидеть это удивительное природное явление с Юнги. Женщина упаковала сахарницу в коробку и повязала лентой, приложив крафтовый конверт. — А это что? — Приятный бонус, — улыбнулась она и скрылась за полками. Чимин вышел из лавки озадаченный и с неким беспокойством на сердце. Дома он положил коробку с сахарницей и занялся поклейкой обоев под спокойную музыку из граммофона. Время тянулось к обеду, и, закончив с обоями, он решил пообедать, а потом собрать вещи на предстоящую поездку к папе. Бегая по дому с вещами в руках, Чимин зацепился взглядом за коробку. — Я совсем забыл про сахарницу, — но перед тем, как положить ее в багаж, он взял конверт, который был по весу довольно тяжелым. Тревога вновь подкралась к нему, и омеге стало не по себе. Он быстро раскрыл конверт и вынул письмо, разворачивая его. «Жду тебя в церкви в 12:00, не советую опаздывать, ангел.» Чимин не успел осознать написанное и достал из конверта крестик. Это был именно его крестик, а красный камушек приветливо сверкал в руках. Омега вскрикнул, уронив все с рук, и плотно припал спиной к стене. Дрожь ударила его так внезапно, что сердце стучало уже в голове. Каждое биение было громким ударом, напоминающий об опасности, а тело покрылось мурашками от вида лежавшего крестика на полу. Трудно было сделать вдох, словно легкие были забиты иголками. Мысли скакали и пытаются сбежать от реальности. Каждый звук за окном казался угрожающим. Чимин не хотел этому верить, просто не мог. Он видел его смерть — он убил его собственными руками. Но может это всего лишь шутка? — Ты не напугаешь меня, — тихо произнес он под нос и подобрал крест. Нашел таблетки, которые, не запивая, принял, и, не одеваясь в пальто, рванул на улицу. Торопливый шаг перерастал в бег, а все разумные мысли пролетали мимо, когда сердце требовало увидеть того, кто решил посмеяться над ним. На небосводе приближалась тень и вскоре медленно поглощала солнце. Прохожие остановились, взирая на появившуюся луну на солнце, а Чимин, оббегая каждого, приближался к белокаменному зданию. У входа омега замер и повернул голову. В этот момент небо засияло в необычных оттенках. Луна, как величественная богиня, медленно и уверенно заступала солнечный диск, пряча его за собой. Этот момент — мгновение, когда ночь соперничала с днём, когда свет и тень вели свою бесконечную битву. Чимин впервые за год зашел в церковь. Он больше не верил в своего бога, нося метку дьявола. Его вера сохранилась в себя и в близких людях. Здесь воздух был прохладнее, проникая в каждую клетку с благовониями и запахом воска. Тишина оглушила с порога — здесь никого не было. Зажжённые свечи мерцали бликами, освещая стены, скамейки и иконы. Чимин остановился у одной из них, и, смотря на лики святых, ощущал внутреннюю пустоту. За спиной эхом раздались шаги по помещению. Омега слышимо вздохнул. Узлы затянулись на сердце от одновременных чувств страха, надежды и тревоги. Казалось, что пол ушел из-под ног, когда он ощутил присутствие холодной мокрой весны. Присутствие угасающей жизни, которая только зародилась, но не справилась с трудностями. Напряжение играло на его раскаленных от кошмаров нервах. Каждая секунда растягивалась невидимыми нитями, и Чимин просто боялся оборачиваться. — Скажи мне, Пак Чимин, какого верить в того, кого ты убил собственными руками? Это был его голос. Омега медленно развернулся, а тело сковало то ли от холода, то ли от чего-то потустороннего. Лицом к лицу. Чонгук нависал над ним тенью, как луна, скрывшая солнце и нагло забирающая ее право проливать свет. Чужая рука потянулась к нему, и Чимин застыл как восковая фигура. Пальцы легли на щеку. Такие холодные, но он явно ощущал их собственной кожей, а чужие алые уста исказились в улыбке. — Как? — единственный вопрос слетел с его омертвевших губ. — Огорчен тем, что я жив? Не переживай, я — не плод твоего расстройства, — театрально изобразил сожаление он, накрывая большим пальцем пухлые губы. Темные вены внезапно покрыли все кожу, а глаза стали белёсыми. — Вот так. Мэри вдохнула в меня жизнь. Ведь это я очистил земли от чужаков и согнал всех жителей на юг, чтобы все верили ей. Есть проклятье — есть и я. Чимин понимал только одно — перед ним больше не тот Чонгук, в котором он видел другую сторону. Света больше здесь не было — все было поглощено тьмой. — Что ты здесь забыл? — был страх за то, что нечисть переступила свои границы и готова была унести души невинных людей. Чонгук словно читал его мысли, усмехаясь. — Я пришел забрать свое. Ты не забыл, чья метка живет на тебе? И чья метка живет на мне? — Я не твой! — омега хотел бежать, но не мог, хотел кричать — но не получалось. Весь мир сузился до них. Чонгук не поменялся в лице. Опять эта неслыханная дерзость и никому не нужная смелость в глазах омеги так сладко будоражили его кровь. — Этот Мин не имел права на тебя, и он заплатит за это. Чимин, как ты еще не понял? Я никогда не сдаюсь перед тем, чего хочу, и даже смерть меня не остановит. Пак от упоминания Юнги тут же рванул вперед, но так же быстро был перехвачен за талию и прижат к чужому телу. Ладонь легла на губы, не давая закричать, а дыхание коснулось его шеи. — Уже поздно. На этих землях затмение будет вечно, а нечестивая армия уже захватила колонии. Остались ваши солнечные городки, и бог правда не спасет вас. Ты будешь править вместе со мной в этой тьме. Умершие желают видеть тебя на своем месте. — Нет, прошу, — Чимин готов был упасть на колени. Это было все похоже на его очередной кошмар, но все было по-настоящему. — Нет, ангел, только ты спасешь меня, — прошептал Чонгук, зарываясь носом в волосы. Он так скучал по его запаху и по теплу, которое так желал. Он восстал из мертвых только по одной прихоти Мэри — повести нечестивую армию на земли врага и показать ее величие. Он готов был обречь весь этот мир в темноту, но частичку света сохранить и забрать себе. И Чимин сдался, поддаваясь его рукам, которые так правильно держали и присваивали себе. — Я буду твоим, только не трогай Юнги и эти земли. — Стоит ли тебе доверяться вновь? — он резко развернул его лицом к себе. — Я могу силой забрать тебя и погрузить эти земли в темноту, а Мин Юнги лишиться головы за то, что касался тебя и смел присвоить тебя — себе, неслыханный омега. Чимин готов был пролить слезы, умолять, чтоб иллюзия оставила его в покое. Но это была не она или что-либо подобное. Это был дьявол Мэривейта во плоти.* * *
Юнги, встретив проклятый туман, забыл обо всем. Кёнду уверил, что он присмотрит за родителями и велел спешить к Чимину. Мин вернулся на обратном поезде в городок с мыслями — только бы успеть. Но тьма его перегнала. Дома он встретил пустоту. Нашел записку и позволил гневу вновь править его разумом. У него забрали то, что сделал для себя ценным, готовым защищать и оберегать. Наконец-то он научился любить через призраки боли. Но… — Юнги. Он смело обернулся, готовый снова принять вызов и вернуть то, что приобрёл. На пороге стоял его красноволосый мучитель. Вестник кровавого хаоса. — Время нести крест.* * *
Затмение застыло вечностью, а туман пришел с проклятых земель. Тьма навсегда забрала любовь и взамен подарила лишь страдания. На онежских землях царил хаос и только единственными искрами света — были звезды. Которые так желала забрать Мэри. Объятья нечистей были холодным и пахли смертью, богиня питалась страхами и беспорядками, слезами и отчаянием. Её злость отравляла и терзала невинные души. Небо затянули мрачные облака, и ветер пронёсся в их лапах, извиваясь в черных вихрях. Земля восстала, оплетаемая ужасом, и вскоре все живое стало жертвой этого мрачного воцарения. Теперь сказки о нечистях были не сказками, а горькой и тяжелой реальностью. Мэри упивалась властью, довольная видеть несчастье. Дьявол Мэривейта восседал на своем троне, дав Мэри, что нужно. А Чимин шел под проклятый венец, храня в сердце только пустоту. Тяжелые полы накидки скользили по полу, а пальцы крепко держали белую маску с золотыми рогами.
Примечания:
* - строчки из песни Аллы Пугачёвой "Арлекино"
