Организатор случайностей

      Почему время нельзя распределять так же, как еду или воду? Чтобы когда его в излишке, как сейчас, отложить эти бесконечно долгие минуты и часы куда-нибудь в укромное место, а потом, когда нужно будет, допустим, выспаться, использовать.       Он смотрит отсутствующим взглядом на дым в тусклом свете люстры. Нужно сделать комнату менее мрачной. Возня со стремянкой, вытирание пыльных плафонов, замена лампочек, оценка результата. Он переводит взгляд на часы: 03:41. Прошло всего семь минут.       Можно снова попробовать заснуть, но лечь и закрыть глаза означает позволить размышлениям и образам заполнить голову. А это плохая идея. Поэтому он включает плазму и листает рекомендуемые подборки фильмов. Читать ему нравятся больше, но от слишком долгого бодрствования буквы расплываются перед уставшими глазами. Поэтому он выбирает первый попавшийся вариант из списка «Дебютные работы отечественных режиссеров». Что-то, что, по его предположению, не потребует полного погружения и не будет претендовать на замысловатый сюжет.       Он гасит свет и разваливается на диване. Жует незажженную сигарету, кусает губы, снова курит. Кинокартина едва доходит до половины, когда он выключает телевизор. Его раздражает отсутствие хоть мало-мальски значимого конфликта и главный актер со своей надменной улыбкой и дешевыми ужимками.       Этот затянувшийся на два месяца отпуск делает его ворчливым и придирчивым. А еще душным и нудным. Ничем не лучше этого фильма. Нужно признать: он невероятно плох в бездельничестве.       Квартира смотрит на него пустыми серыми стенами, минимумом мебели и полным отсутствием декора. Холодная. Безликая.       Он решительно встает и встряхивается. Если в четырех стенах ничего произойти не может, а внутри него — не должно, стоит выйти на улицу.

***

      Спальный район спит, как ему и полагается. Снег хрустит под ногами как чьи-то маленькие косточки. Бездомные псы рыщут в поисках съестного, дрожа от холода. Из приоткрытых канализационных люков валит пар. Ветер стремится залезть под ворот пальто, заставляя сутулиться. Мороз окрашивал нос и щеки в красноватый оттенок. Он ненавидит зиму. В памяти мелькают солнечные улицы жаркого Бангкока, где девушки, да и мужчины, восхищенно пялились на его светлую, почти прозрачную кожу.       В некоторых квадратиках окон уже горит свет. Он находит это уютным. Там — чья-то жизнь. Интересно, какая она? Что связывает этих людей и каково на вкус одиночество каждого из них? Он переходит заснеженную дорогу, по которой редко и еле-еле проезжают машины. Остановка пуста. Улица пуста. Деревья, дома, аллеи — все в снегу. Кажется, будто это замедляет и без того медленное предрассветное утро.       По мере приближения к центру людей становится больше. Он смотрит на двух девушек слева от себя и на то, как они двигаются. Брюнетка в бежевой шапке активно машет руками перед собой. Хочет, чтобы собеседница была максимально вовлечена в ее историю. Он подходит ближе и слышит обрывок диалога: — И я сказала ему, что у меня много дел. — На сколько чаще после этого он стал тебе писать?       Он вздыхает.       Голос из телефона сообщает, что нужно закончить доклад, заехать к маме, купить ту самую сковородку и что-то еще, но он уже не слушает. Это очень забавно. Каждый раз. Люди обманывают, но обманывают так, чтобы можно было догадаться, что это не правда и ждут попыток дознавания. Это еще один их обычай. Еще одна традиция. — Да, я сейчас одна, — говорит она и специально смеется и шепотом что-то произносит.              Чтобы он возмутился и с ревностным порывом крикнул, что это ложь. Но на самом деле она и правда одна. То есть, по сути, говорит, как есть. По началу у него голова от всего этого шла кругом. Теперь же он придает своему голосу обиженно-злые нотки и повышает тон. — С кем ты?              Как же глупо. Люди хотят, чтобы их жизнь была похожа на сериал, который крутят по центральному ТВ. Ему это непонятно. Но он научился подстраиваться. Чтобы не выдать себя. Самое сложное — не ухмыльнуться в лицо. Это тот случай, когда одна ухмылка может стоить жизни.       В карманах он перебирает мелочь, которой никогда не пользуется. Белые пряди отросшей челки выбились из пучка и лезут в глаза. Не ему решать, когда и как стричься. Очередной вздох паром плывет по воздуху. Холодно.       Какой-то мужчина в дорогой дубленке, хмурясь, прокладывает себе путь к метро по заметенной тропинке. Его густые брови почти сходятся, а скулы проступают резкими линиями из-за напряженной челюсти. Значит, злится. Привычным образом зеркалит его выражения лица — практика. Мужчина скрывается за поворотом, а он продолжает двигаться прямо, по направлению к Фонтанке.       Около дома номер два стоит небольшая группа туристов. Ему не понятно, откуда в такую рань, в такой холод у людей хватает энтузиазма для посещения мест, отмеченных в каждом втором справочнике «необычных мест Петербурга». Да и что удивительного в мозаичном дворике? Цены на съем квартир в этом доме — вот что действительно впечатляет. Ему не приходится беспокоиться о деньгах, но даже он понимает, что сорок, а то и пятьдесят тысяч за темную однокомнатную коморку — неоправданная трата.       Он проходит мимо компании, мимо нескольких следующих зданий и сворачивает в широкую арку. Ее верх украшают резные лепнины, привычно пахнет мокрой штукатуркой. Во дворе-колодце маленькая детская площадка с двумя лавочками по краям. На одной из них — грузная нахохлившаяся фигура. — Давно тебя не видел, — говорит старик вместо приветствия, смиряя его оценивающим взглядом. — Чего пальто-то нараспашку? Красуетесь, а потом с температурой валяетесь. — Доброе утро, — он улыбается. — Пока нет действительно большого минуса, холода почти не чувствую. — Ишь!       Он помнит эту информацию в своей характеристике: «Нарушение терморегуляции». На самом деле ему холодно. Но хоть цель текущей жизни и достигнута, и идет этот проклинаемый им отпуск, он обязан продолжать следовать прописанному образу, пока не получит следующий. — Вчера уехали, — произносит старик куда-то в пространство.              Он одергивает джинсы и садится рядом. — Почему Вы не сказали дочке, что не хотите оставаться одни? — Зятю должность в Москве предложили, квартиру. У внучки своя комната будет. Она в восторге, — вздыхает с грустной улыбкой. — Вы могли бы поехать с ними. — А кто меня звал? Не стану же я сам навязываться.              Ему нечего на это возразить. Семья, близкие отношения с кем-то, а тем более попытки удержаться за этого «кого-то» — не та тема, в которой он компетентен. Он закуривает и протягивает сигарету старику. — Благодарю. Послушай, как тебя… Пашка? Лешка? Снова забыл имя. — Я сам уже, кажется, забыл, — улыбается он в ответ.              Ну, это почти правда. Еще одно побочное действие отпуска. — Ну и ладно, — быстро соглашается его собеседник. — Что я хотел сказать? Ах да. Со мной все понятно. Старость — дело одинокое. Но с тобой-то что не так? Молодой, красивый парень, а приходишь то в выходные вечера, то, вот, вообще в семь утра послушать жалобы какого-то старика. Предположу, что не от богатой личной жизни.       Разговор определенно движется в опасную сторону. Он смеется. Потому что это то, что он всегда делает, когда нервничает. — «Лучше в чужие встревать дела, коли в своих нам не разобраться», — театрально разводит руками. — Что ж, хорошо, молодой человек, я притворюсь, что в этот раз у Вас получилось уйти от ответа, — хлопает его по плечу дедушка, — Но только из уважения к Полтора кота — добавляет он, поднимая указательный палец.       Эта пошлая банальность сработала. Хорошо.       Они сидят так еще какое-то время, курят, обсуждают старые фильмы и новые достижения в промышленной инженерии, гадают, как скоро придет весна.       Уже светло, когда он заходит в свой подъезд. После морозной свежести запах мочи и мусора кажется особенно едким. Он морщится, пока лифт везет его на девятый этаж. Из-за недостатка сна лязг замка открываемой им двери неприятно режет слух.       Душ. Каша быстрого приготовления и два бутерброда с сыром. Есть не хочется, даже немного тошнит, но нужно поддерживать вес на отметке 67 килограмм. Потому что так написано в его характеристике.       Чувствуя, что ему наконец удалось себя измотать, он падает на кровать, зарывается лицом в подушку и надеется, что сегодня обойдется без сновидений.