Сердце летнего шторма

Structure — Odd Sweetheart

Феликс смеётся, стоя перед Чанбином в одной домашней футболке и совсем коротких шортах, край которых едва видно из-под белого хлопкового полотна. — Хён, пойдем к морю! — легко вызывает на очередной поединок Ли и смотрит сияющими от предвкушения глазами. Чанбин не дурак, он вполне себе человек благоразумный и воспитанный чтобы по ночам не бегать черт пойми куда, но почему-то смотря на такого младшего, без раздумий соглашается. Феликс беззвучно хлопает в ладоши, исчезает в дверном проёме и появляется со своим излюбленным цыплячье-желтым пледом на худых юношеских плечах. Чанбину он доверительно протягивает второй, нежно-розовый, насколько он может судить в полумраке коридора и сведений своей памяти, Выходя из дома и закрывая дверь на ключ, Феликс широким жестом убирает связку в карман шорт и вскидывает голову на хёна, торопливо, воровато улыбаясь. Светит морщинками-лучиками вокруг глаз и у Чанбина сердце от этого глупо замирает, он взгляд отводит и пропускает Ли — босого, но довольного — вперёд. Они бегут наперегонки, задыхаясь прохладным воздухом, раздирающим лёгкие напополам от бешеного темпа. Плащ-плед Феликса маячит перед глазами, звонкое эхо шлепающих по шершавому, остывшему после солнечных лучей асфальту откликается от стен домов, каменных переград заборов и чанбинова сердца. Со бежит следом, удивляясь как в таком маленьком мальчишке к ночи осталось ещё такое неизмеримое количество энергии, а главное скорости в передвижении, словно он не помогал матери в магазине утром перетаскивать ящики и очередные бесчисленные вазы с цветами. Море темное, сливается с черным горизонтом, только одиноко где-то на грани видимости маячит рыжий фонарик буйка. Волны разбиваются о берег лениво, шурша мелкими камнями и слизывая их в черные пучины, зовущие следом. И Феликс стоит уже по острые коленки, усыпанные веснушками, в солёной воде, неизвестно когда успев скинуть плед на берегу. Он стоит как одинокая спичка — выжженные осветлением и солнцем волосы треплет ветер, младший поднимает руки вверх и размахивает ими, будто приветствуя одиночку-буйка, несущего свой дозор на волнах ежечасно. Чанбин складывает их пледы аккуратнее, устраивая место чтобы можно было сесть, чувствует, как в кармане шорт вибрирует телефон он уведомлений из мессенджера и, не глядя, ставит беззвучный режим. Непозволительно нарушать это непонятное, очаровательное состояние лета и странных чувств, щемящихся сейчас в грудной клетке. — Хён, иди сюда, море ласковое! — доносит порыв ветра и Со вздрагивает, понимая, что все это время залипал на спину младшего, проходившего сейчас на парус, что трепал ветер. «Ласковый тут ты, солнышко» думает отвлеченно, не произнося этого вслух. Где-то вдалеке чернильное небо полыхнуло белоснежными молниями и Чанбин рассеянно вспоминает, что обещали грозу. Даже не просто грозу. Обещали шторм. Белая галька перекатывается под ступнями, пока он осторожно шагает вперёд и чувствует первые прикосновения соленых рук стихии. Вода и правда ласковая, накатывает шершавыми гребнями выше щиколоток. Феликс оказывается рядом незаметно, но быстрым порывом хватает старшего за руку, тянет глубже, едва не роняя Чанбина в море. Он смеётся, слыша раскаты грядущего ненастья, смех его смешивается с солью, шумом и всем тем, что чувствует сейчас Со, заставляя улыбнуться в ответ — абсолютно влюбленно и счастливо. Чанбин стоит рядом с ним, крепко держа за руку, переплетая горячие, от бурлящей в венах после бега крови, пальцы, и смотрит вдаль, силясь увидеть хоть что-то. Удается только отделить кое-как горизонт схлестнувшихся неба и моря из-за кривых кучевых облаков, освещённым кратким всполохом очередной молнии. Волны поднимаются чуть выше, ударяясь о ноги, разлетаясь брызгами в разные стороны, отчего мокнет ткань шорт Чанбина, доходящих почти до колена и футболки-паруса Феликса. Младший тянет за руку, заставляя повернуться к себе и Чанбин готов поклясться в этот момент чем угодно — перед ним такая же стихия, что начинает свое безумство прочного шторма, лишь заключённое в тело мальчишки семнадцати лет от роду. И Чанбин хочет, чтобы это навсегда осталось в памяти, до конца его жизни, а лучше до скончания всех времён. Чанбин хочет младшего ближе к себе, чтобы кожа к коже и чтобы поцелуи в мягкие губы. Его сердце задыхается, глупое, от переизбытка чувств и солёного ветра. Феликсу слова лишние не нужны совсем, он ведь и есть природа, вездесущая сейчас и сумасшедшая, неустанная и вечная, он тянется ближе, горячими губами впечатываясь крепко в чужие, словно мысли читать научился. Они сталкиваются носами, Чанбин улыбается мимолётно и тянет к себе, устраивая руку на чужой влажной шее, отвечает, наслаждаясь горячей и долгожданной близостью. Чувствует, как бескрайнее феликсово счастье солнечных оттенков, его любовь, его свобода юной души передается в этих касаниях. Целует жадно, долго, кусая губы сердечком, зарывается пальцами в светлые волосы и чувствует, как тяжело вздымается грудная клетка Феликса. Чанбин знает сейчас, что их сердца бьются бешено, тяжёлыми громовыми раскатами отдаваясь внутри. Сейчас все абсолютно неважно, пока он держит в руках такого любимого, родного, драгоценного. Очередная волна бьёт по коленям, когда они отстраняются друг от друга, выгадывая в глазах искры и любовь. Находят и то, и другое, Феликс смеётся тихо и Чанбин это перехватывает, их голоса отбиваются от поверхности воды, растворяясь в пенных шапках. Начинает накрапывать дождь и Со нехотя тянет младшего за руку, прочь от воды, забирает пледы. Чужую ладонь не выпускает ни за минуту, даже когда накидывает жёлтый флисовый плед на чужие плечи, отчего его чуть не сносит очередным порывом налетевшего ветра. Феликс этому улыбается и помогает свободной рукой, словно невзначай сталкивая их руки на своем плече. Старший от этого опускает взгляд в пол, словно провинившийся школьник и чувствует, как краснеют кончики ушей, становятся непозволительно горячими. Фраза "я люблю тебя" беззвучно растворяется в шелесте морских волн и очередного раската грома, Чанбин сжимает чужую ладошку в своей, гладит кожу большим пальцем. Они идут прочь с пляжа, возвращаясь домой и все так же крепко держат друг друга. В чуть прохладном ночном воздухе уже чувствуется запах приближающейся бури, следы влажных лап моря быстро исчезают с кожи, оставаясь только лёгким зудом, но это сейчас неважно, потому что дождь начинает капать сильнее и приходится бежать, накинув пледы на голову. На них оборачиваются редкие прохожие, прячущиеся кто под козырьками ларьков, кто под заблаговременно взятыми зонтиками, но провожают все до единого — удивлёнными, но восхищенными взглядами. Возможно, их впишут в список местных сумасшедших, а потом будут пересказывать кто как может про двух глупых подростков, что ночью босиком бегают к морю, завернувшись в огромные для них пледы. Что Чанбину, что Феликсу на это плевать абсолютно, особенно когда в сердце разливается нежность и первая влюбленность, оказавшаяся взаимной. Когда они добегают, запыхавшись, до дома, начинается настоящий ливень, с крыш домов срываются рваные потоки воды, асфальт смазывается под ногами от резвых ручьев едва теплой воды — удивительно, что она не холодная, словно солнце все ещё греет землю. Луна, насмешливо подмигнув им двоим, скрывается за грозовой тучей, наверное, уже до самого утра, пока не скроется за горизонтом, уступая место своему раскаленному братцу-светилу. Феликс шумит ключами, торопливо проворачивая их в скважине и они, словно воры, крадутся внутрь, стараясь двигаться как можно тише. — Ещё раз узнаю что по ночам шляетесь, буду запирать двери! А теперь живо спать, наглецы, — раздается недовольный и сонный голос госпожи Ли с кухни. Наверное она вышла выпить воды, но стала невольным свидетелем их возвращения. Феликс тихо шипит, хватает Чанбина за руку и тащит вверх по лестнице, в свою комнату, где зажигает ночник у прикроватной тумбочки. Отпускает хёна, суетливо разбирая кровать и неаккуратно скидывая плед на стул, и без того заваленный всевозможными вещами. Чанбин ждёт молча, только стаскивает с себя покрывало, складывая аккуратным прямоугольником и вешает поверх нагромождения на стуле, удивляясь про себя, как весь этот кавардак ещё держится. Явно вне законов физики, но Феликс перенимает внимание на себя, когда горячими губами снова находит Чанбина, утягивая в новый поцелуй и также безмолвно подтверждая, что произошедшее на берегу не было миражом, иллюзией опьяненного, свободой и солью грядущей грозы, сознания. Младший ведёт за собой, отступая шаг за шагом, завлекая за собой на мягкую кровать, даря лёгкие и короткие поцелуи, которых Чанбину недостаточно, он хочет Феликса целовать снова горячо, долго и отдавая все свое штормовое, мятежное сердце. Ли только улыбается едва заметно, укладывает рядом с собой и закидывает ногу на хёна, оставляя поцелуй на щеке. Со сопротивляется ради вида, но усталость берет своё и, слегка повернув голову, он оставляет на кончике чужого острого носика, украшенного россыпью золотых веснушек, ответный поцелуй. Поворачивается затем целиком, обнимая одной рукой и вторую подкладывая под чужую блондинистую голову вместо подушки. К утру он не будет чувствовать конечность, но видя, как Феликс счастлив, Чанбин готов отдать ему все, что только у него есть без остатка и требования вернуть. — Darling, you're so pretty, it hurts — тихо и хрипло выдыхает Ликс, пальцами ведя по чужой щеке. Чанбин прикрывает глаза, отдаваясь моменту, чувствует себя котом, которому хозяин дарит такую долгожданную и желанную ласку. — And you made me shine— отзывается Чанбин строчкой из другой песни, любимой ими обоими, чувствуя подсознательно чужую мягкую, искреннюю улыбку. Они желают друг другу спокойной ночи, оставляя ночник гореть до утра, пока госпожа Ли не зайдет в комнату, гася лампу. Она улыбнется двум парням, крепко сцепившихся в объятьях, поправит сбившееся к краю одеяло и, оставив на их лбах по поцелую, выйдет, тихо прикрыв дверь. Она даже не будет ругаться на них утром, лукаво сощурив раскосые глаза и скажет Чанбину, чтобы он ее Феликса берег как самое дорогое сокровище. И Чанбин, со всей серьёзностью парня восемнадцати лет, даст ей обещание. На мизинчиках.