Часть 1
27 июля 2022 г., 23:09
Прошло сколько-то времени, как он вернулся к тому, с чего начал, и к чему уже успел проникнуться ненавистью. Нет, действительно "сколько-то", потому что счёт дней Эд давно потерял. Да и нужен ли он был вообще? Днём больше, днём меньше, теперь совсем плевать. Кракен всё равно, рано или поздно, сожрёт его душу без остатка.
Каким-то немыслимым образом Стид Боннет ухитрялся усмирить и беснующуюся стихию в груди, и живущего в её толще монстра. Тич иногда удивлялся искренне, поймав себя на мысли, как всё его естество, казалось, меняется вмиг, сто́ит только Стиду оказаться рядом. Он был таким правильным и неправильным одновременно, словно не из этого мира. Уж точно не из привычного Эду мира – пиратского, жестокого, кровавого. Потому что, чёрт возьми, даже пиратствовал (с позволения сказать) Боннет по-своему, вычурно и да, неправильно. При этом выглядя так естественно и верно.
Тич помнит, как впервые услышал о Джентльмене Пирате и его несуразных морских приключениях. И что-то настырно подсказывало: этот человек изменит твою жизнь, Эд. Ох, блять, как изменил. Свалился, в буквальном смысле, разве что не с неба, к самим ногам. Неожиданный, как гроза среди штиля, ворвался в мысли сначала чужими пересказами, в правдивость которых едва ли верилось. А потом и первой встречей, которую по своей лихой удаче то и дело норовил собственной смертью закончить. Эд с таким раскладом не был согласен. Сутки напролёт сидя у чужой кровати, он только и думал, что пока (уже) не готов прощаться с этим человеком. Тич был уверен – у них ещё многое должно быть впереди; хорошее ли, плохое – позже узнается. Сейчас лишь бы он выжил.
И Стид Боннет выжил. Смотрел на него потерянно, только очнувшись, и, кажется, вовсе не узнавал свою каюту. А ещё не имел ни малейшего представления, кто сидит перед ним. Но только ли он не знал? Ведь едва ли сам Эдвард тогда мог назвать себя Чёрной Бородой – грозой морей и ночным кошмаром всех мореплавателей. Даже здесь, Эд поймёт чуть позже, Стид уже был прав.
Тич не мог не подыграть, повернуть по течению мысли Боннета и посмотреть, что будет дальше. Из праздного любопытства. Из забытого веселья – того самого, которого сам давно искал. На секунду показалось, что веселье человеческим обликом сейчас стоит перед ним и с гордостью демонстрирует свой гардероб. Гардероб в потайной комнате своей неприлично большой каюты, в которой была, мать её, почти что целая библиотека. Что бы это не значило, это ни разу не было похоже на скуку. Эду нравилось. Делать выводы ещё было рано, но ему показалось, что и сам Стид их знакомством был вполне доволен.
Не следить за временем было приятно. Они просто были, здесь и сейчас. Они со Стидом. И эта его несуразная, но, чёрт возьми, хорошая команда. Во всех смыслах этого слова, которые Эд был в силах понять. Насколько ему вообще походило слово "хороший". Оно теперь невольно ассоциировалось с Боннетом, стоило провести с ним немного времени. "Немного времени" снова и снова растягивалось на целый новый день. Оттого и пропал смысл их считать. Эду просто нравилось быть. Пока Стид рядом. Просто сидит под боком, уткнувшись в свою книгу, читает её команде на ночь. Или фехтовать учится, очевидно, впервые всерьёз. Или учит сам. Новому, непонятному, но такому желанному ещё с юных лет. Тич всегда хотел хотя бы на мгновение стать частью того недосягаемого общества, о котором мама говорила и не думать. Но не думать не получалось. И вот, спустя столько лет, возможность осуществить желаемое сама попала в руки. И Стид был рядом. Учил правилам этикета, объяснял, что нужно делать, а чего нет. Хотя, по большей степени, именно второе. "Эд, рассказы о жестоких убийствах твоих пленных это не смешно", "Эд, сквернословить при дамах нельзя", "Эд, если хочешь добиться их расположения, ты должен им понравиться", "Эд, нет конечно, ты не можешь избить их, если ты им не понравишься, это не так работает". Эд, Эд, Эд. И собственное имя звучало вроде привычно, но как-то по-новому приятно. Возможно, оттого, как его произносили. А сам Эдвард учился понемногу, старался как мог. И Стид всё время был рядом.
А потом всё закрутилось так, только успевай следить. И Эд не уследил. Упустил, когда их с Боннетом "продали" Короне. Больше оступаться нельзя, на кону жизнь стои́т. Жизнь его Стида. В конце концов, пиратство ведь в крови, а не в одежде старой и чёрном флаге. Да и если дорогой человек живой рядом, то можно и пиратство к морскому дьяволу послать. И Эд, недолго себя уговаривая, послал.
Акт милосердия
Два акта милосердия, пожалуйста
Новый образ, без бороды, выглядел чертовски странно и так непривычно, мысли о будущем расплывались нечёткими тёмными пятнами, ещё не пугали, но видеть их не хотелось. И тогда светлое лицо Стида, как спасательный маяк, вело на свет. И Эд забывал, что свет маяка сулит моряку гибель. Он знал, ради чего всё было проделано. Ради кого. Сто́ит совсем немного подождать, и оглянуться не успеешь, как свыкнешься. И Стид тоже привыкнет, обязательно. Это всё ещё жизнь. Они всё ещё пираты. А главное – вместе. Это первое, о чём думает Эдвард, мягко целуя обветренные губы. Второе – да, блять, они пираты. И будь они прокляты, если похоронят свои жизни, положив их на службу какому-то засранцу. Они оба – со-капитаны, их ждёт команда. Не положено здесь засиживаться. На берегу красиво, солнце кажется чем-то мистическим, заходя за горизонт, подсвечивая рваные тучи светлыми красками. Но здесь, на берегу, оно кажется ненастоящим, хоть и красивым по-прежнему. В море оно бы выглядело невероятно. Свободно. И они свободны будут, они со Стидом, обязательно. Нужно только что-то придумать. Эд берёт это на себя. Думает, решает, организовывает им побег. У самого глаза от предвкушения как два маяка – сияют. И Боннет радуется не меньше его, хоть и волнительно. Но они всё ещё вместе, рука в руке, пока никто не видит – спокойнее и так правильно-приятно. Ночь приходит светлая. Она бы идеально способствовала побегу, но Стиду не успевает об этом подуматься. Вообще, думать с приставленным к лицу пистолетом как-то, знаете, неудобно? Боннет не уверен, бо́льшая ли это из его проблем, если перед ним стои́т сам его страх. Животный ужас, парализующая мысли травма, олицетворённая личным ночным кошмаром. Осязаемым, мёртвым и живым одновременно. И Стид не думает, чувствует – ну нет больше сил с этим бороться. А страх, надо же, взводит курок, и его убить хочет. Стремится. Но стреляет в себя, волей случая, шуткой судьбы ли. И выстрел, представить только, задевает Стида. Его штормовой волной прибивает к берегу, на останки давно разбитого корабля, как сам ещё уцелел. И в море дороги нет больше, его уносит-уносит-уносит вдаль, разбивает шумом прибрежной волны. Боннет бежит, не разбирая дороги. Знать бы ещё, куда.* * *
Ночь приходит светлая. Достаточно светлая, чтобы рассмотреть пустой причал. И такую же пустую лодку под ним. Эд зовёт несколько раз по имени, но Стид так и не отзывается. Тич ждёт. Ждёт сколько-то, долго, пока небо не покрывается причудливыми фиолетовыми разводами. А потом матерится знатно и уплывает один.* * *
Знакомый корабль Эд находит быстро. И команда на месте, ещё даже не успели от Иззи избавиться. И если бы было до того дело, Тич обязательно бы с этого посмеялся и подумал, что иного исхода он не ждал. Но Эд и сам не знает, чего ждал. И чего ждать теперь. Корабль – это, безусловно, хорошо. Но это корабль Стида Боннета, где каждая вещь с избытком пропитана его жизнью, его запахом. Воспоминаниями. Эд воспоминания не любит. У него их много, почти все плохие. Из "весёлого" – разбой да грабёж. И... Стид. Много Стида в воспоминаниях, в каждой минуте, каждой доске этого корабля. Теперь только тут. От этого тошно, больно и впервые отвратительно. Но это пока, дальше будет пустое отчаяние. А пока Эд забывается, игнорирует всех и всё. И ещё не знает, что скоро потеряет контроль. Ребята не слепые. И не идиоты. Они всё видят. Видят, что Эдвард вернулся без Стида. И ничего об этом не говорит. Самим догадаться сложно, мало ли, что произошло. Но даже Эд, знаменитый Чёрная Борода, не высечен из камня. Он, хоть и легендарный, а всё тоже человек из плоти и крови. И как остальные боль чувствует. Поэтому со временем команда понимает по виду – они разошлись. Снова. И на этот раз, кажется, окончательно. Едва ли с этим что-то поделаешь, но... они, хотя бы, рядом будут. За время совместных приключений Эд стал для них кем-то больше, чем фантастическим Чёрной Бородой. Кем-то интереснее, чем миф из книги. Другом. Оставалось только, чтоб сам Тич это понял. И он понимает. Они делают всё, чтоб он понял. И, вроде, даже дышать снова можно без боли, и море всё ещё синее, яркое. И только Иззи, знатно чертыхаясь, сплёвывает себе под ноги. Либо не хочет понять, либо не может. И на языке у него всё вертится противное "а я предупреждал". Эд практически слышит это невысказанное. Понимает по одной гримасе негодования. А позже слышит действительно. Слышит не только это, много чего интересного, всё от того же Иззи. И впервые срывается, припечатав того к стене. Над Эдом смеются, и ему это нихрена не нравится. Кое-что Эдвард Тич от команды скрывает до последнего. Ужасающее чудовище, облачённое в его собственное тело. Жаждущее крови и разрухи. Пока Стид был рядом, Кракен, отпугиваемый светом маяка, спал где-то в самых недрах души, под толщей моря. Сейчас усмирять его стало некому. Эдвард не сопротивляется. Свой шанс он истратил, и чем это обернулось в итоге? Десятками выброшенных книг, метрами ткани в вычурной одежде, что теперь безобразным мокрым тряпьём мельтешила на поверхности воды. Выброшено всё. Кроме угловатой картины и злосчастного красного халата, до сих пор хранившего чужой запах, сколько бы Эдвард сам его не носил. Это последнее, что связывает его, просто Эда, с этим миром. Отказаться – значит потерять себя окончательно, утонуть во мраке снова и теперь насовсем. Вроде и не видится, почему не сделать этого прямо сейчас, но в редкие моменты, когда ненависть остывает до привычного отчаяния, Эдварду всё ещё страшно. Страшно окончательно превратиться в это. Он сам забывает, что Кракен питается страхом. Становится сильнее, окончательно сдавив горло и утянув под воду, на самое дно непроницаемой темноты. Кто знает, если бы Стид вернулся, то может и смог бы с этим что-то сделать. Единственный, кто смог бы. И Стид Боннет возвращается. Он не мог не. Но кто сказал, что его будут ждать? Кто сказал, что его будут ждать так долго? Помнится, Эд давал ему время. "Опоздаю на полтора часа", так ведь? Полтора часа прошли три месяца назад. Эд ждал. Честное, блять, слово ждал. В каждом восходе солнца, что дымкой поднимается над толщей воды. В каждом крике чаек, где слышал чужой-родной смех. Стида не было. Эд ждал. Но Кракен пришёл раньше. Кракену не нужна любовь, не нужно понимание. Он жаждет страха. Чужого страха, разъедающего плоть до костей. И страха Тича он тоже жаждет. Эдвард это не контролирует. От осознания становится не по себе. Он не хочет думать о страхе, страх – это слабость, а слабым он себе больше быть не позволит. Точнее, не позволит, чтобы это кто-то увидел. Поэтому Эд решает уступить. Закрывает глаза, игнорирует шум, ничего не замечает. И словно уходит в небытие. Эд узнал бы Стида. За пеленой отрицания, за стеной, где слова слышатся, словно ты под водой. Он бы узнал. Но зачем...? Стид Боннет, Джентльмен Пират, человек-приключение и ещё чёртова дюжина имён, которые бы ему подошли идеально. В этом его фишка. В этом его суть – сейчас он здесь, перед тобой. Понятный, как спокойное море. Как одна из любимых грёбаных детских сказок Стида, которые он читал своей команде. Но дует ветер, меняя курс, а вместе с тем меняется и Стид Боннет, и чёрт его теперь разберёт, что он удумал. Он слишком нетипичный для Эда, непредсказуемый. И Тич просто не хочет снова рухнуть в ту бездонную пропасть, где секунду назад было представлено дружеское плечо. "Дружеское", ха? Больше ли, меньше ли. Раньше было очевидно. Теперь об этом думать незачем. Стид Боннет возвращается ночью, в темноте, как последний трус. Но даже сама луна, словно в негодовании, светит ярче, выдавая незваного гостя. Команда "Мести" (или то, что от неё оставил Эд), очевидно, спит где-то внизу. Ребята Стида терпеливо-молча ждут в лодке. Даже вечно брюзжащего Иззи нигде поблизости нет. Корабль кажется пустым, брошенным, заблудшим, если бы только не одно "но". Силуэт на носу корабля Стид узнаёт не сразу. Сгорбленный, осунувшийся, даже в ночном полумраке видно – исхудавший. Боннет сдерживает болезненный вздох – словно всё это случилось с ним самим – и боится увидеть лицо. Боится не узнать человека, смотрящего на него глубокими тёмными глазами. Рассказы спасённой Стидом команды не воодушевляют, вообще нет. Потому что фигурирующий в них человек – не Эд, не его Эд, которым он его запомнил. И хоть память временами подводила, забирая самые ценные моменты – слепящее сияние глаз, тепло широкой ладони, шероховатость обветренных губ – Стид Боннет всё ещё помнил своего Эда. Того, которого уничтожил сам. Теперь предстояло встретиться с последствиями своих действий. Едва ли Стид боялся умереть от рук Тича. Он боялся умереть непрощённым, невыслушанным, непонятым. Оставить по себе только горечь разлуки и медленно увядающие обрывки воспоминаний. Оставить боль в душе любимого человека и ничего более. Поэтому сейчас он без страха взбирается на палубу когда-то (и, по сути, всё ещё) своего корабля, чтобы в следующий миг под его ботинком скрипнула сухо половица. Он слишком долго сомневался. Он слишком много натворил. Настало время с этим разбираться. Эдвард реагирует подозрительно медленно, тяжело повернув голову на шум. Стид догадывается, что тот явно пьян. Что ж, их встреча не задалась с самого начала, конструктивного диалога можно не ждать. В голове Стида мелькает откуда-то взявшаяся гадкая мысль, что хотя бы здесь не он всё испортил. Но она исчезает тут же, когда силуэт, приблизившийся грузной походкой, становится напряжённо ровным, словно натянутый до треска канат. Нет-нет, да порвётся, сто́ит прождать ещё мгновение. Поэтому Стид не ждёт. – Эд, я... – и замолкает, потому что не уверен в правильности ни единого из возможных последующих слов. Даже эти уже сказанные звучат фальшиво, неправильно, не вовремя. "Прошу, лишь бы не поздно" – знать бы ещё, к кому взмолиться, но слова мелькают в собственном сознании раньше рациональных мыслей. Добираясь сюда, Стид не знал, какой удар для него будет страшнее – если Эд его возненавидит или если не узнает. Сейчас, глядя в стеклянные холодные глаза, Боннет с извращённой иронией понимает – этот удар не ранил, убил. Эд его ненавидит и не хочет больше знать. Стид моргает несколько раз – тупик. Он знал, что виноват. Честно понимал, насколько. Но к такому всё равно оказался не готов. – Ты... Чёртов Стид Боннет, – звучит с отвращением, с ядовитой ненавистью, но Стид слишком умён, чтобы распознать под тонной всего напускного разорванное в клочья чужое сердце, кровоточащее и по сей день. Его, Стида, стараниями. – Предатель! Какого хрена припёрся? Тебя здесь не ждут! – Эд кричит хрипло, хватаясь за свою шпагу. И это последнее, что слышит Боннет. Потому что с остервенелой яростью на него набрасывается уже Кракен, тот самый, из рассказанных самим Эдом когда-то историй. Больше всего Тич тогда боялся, что чудовище вернётся. А Стид сидел тихонько рядом, невесомо поглаживая по руке, и твердил, что всё будет в порядке. Но Боннет ведь ещё не объяснился. Поэтому он выхватывает свою шпагу, отражая удар. Ещё раз. И ещё. Стида осыпают проклятиями, матерят, на чём свет стоит. В фирменной манере Эда. Всё ещё Эда. Суметь бы только подобрать правильные слова, и, возможно, у него получится достучаться до потаённых глубин чужой души, где Эдвард Тич так надёжно спрятался от окружающего мира. Команда на корабле просыпается от громких криков, ребята из лодки примчались на лязг металла. Даже Иззи, помятый ото сна, оттого более злобный на лице, стоял теперь неподалёку, чертыхаясь и матерясь на Стида всеми известными ему ругательствами. И только Эд неустанно взмахивал шпагой, не отводя от противника тёмных блестящих глаз. И на самом-самом мрачном дне их было видно, что глубоко внутри он ведёт вторую борьбу – ещё с самим собой. Удар. Мимо. – Эд, послушай меня, прошу. Я знаю, что ты не хочешь меня даже видеть, понимаю почему, и это меньшее, что я заслужил. Удар. Мимо. – Я знаю, что ты зол. И ты имеешь на это полное право, но позволь мне хотя бы объясниться. Я... Я не мог поступить иначе. Ты думаешь, что я тебя бросил, но это не совсем так. Стид чувствует, как собственные движения теряют ловкость. Защищаться становится сложнее, говорить – тем более. Но он должен всё рассказать. Чувствует, что должен. – В ту ночь, когда мы должны были бежать, возникли кое-какие обстоятельства. Удар. Попадание. Левый бок. Остаётся только гадать, случайно ли. – Той ночью меня пытались убить, – выдыхает Стид, чувствуя, как сталь выходит из тела. – Что? – Ох, это долгая история и детали не так уж важны, не сейчас, – лепечет Боннет, сбиваясь. Палуба перед глазами начинает расплываться. Кажется, скоро он упадёт в обморок. Истощение и кровоточащая рана, очевидно, не самое лучшее сочетание. – Сейчас важно другое, – продолжает он, мягко сжимая чужое плечо под чёрной кожей. – Я... Не хочу думать о том, что ты сейчас чувствуешь. Эта боль, которую я тебе причинил, она... Я просто не могу. Потому что тогда погибну точно. Но не от самой боли, о нет. От того, что заставил тебя это пережить. От того, что своими действиями обрушил на тебя все эти страдания. От осознания, что это всё моя вина. Я умру непрощённым, так и не получив даже тени надежды, что где-нибудь в далёкой следующей жизни, в другом мире, да хоть загробном... Я не получу надежды, что хотя бы там ты меня простишь. И я абсолютно этого заслуживаю, да, но смириться всё ещё не могу. Потому что это ведь значит, что я больше никогда не увижу твоей улыбки, не поймаю в ладони твоё лицо, чтобы мягко поцеловать. Ох, если бы я мог мечтать о чём угодно, зная, что это обязательно сбудется, я бы загадал твою улыбку. Я так боюсь, что из-за меня ты разучился улыбаться. Хочется верить, что это не так. Это всё, чего я желаю. Чтобы ты продолжал жить, и... Эд? Ты плачешь? Боннет не видит, чувствует, поддавшись желанию, поднимает руку от плеча выше, мягко проводит по скуле, стирает большим пальцем грязные мокрые потёки с впалых щёк. Не замечает собственных слёз. И закрывает глаза.* * *
Море холодное. На него холодно смотреть – на бескрайнюю бушующую синь, на чернильные бездонные глубины. Но Стид смотрит, упивается этим зрелищем, и взгляд отвести не в силах. Потому что море сейчас так похоже на Эда – беснующегося, необузданного. Позабывшего ласку и тепло. Боннет знает и спорить бы не собирался – в этом его вина. Но дальше горького самобичевания он так зайти и не смог. Просто не знает, как. Шторм в море усиливается. Эд не подпускает его ближе. Заговорить бы, наскрести хоть пару нужных фраз. Да только все они, если на ум и приходят, застревают в горле и режут, словно настоящий нож. Словно заточенные столетиями в неспокойной воде скалы, терзающие без сожаления всё, что к ним прикоснётся. И их ли это вина, если острыми их сделало море? Боннет садится на краю обрыва, вглядываясь в синеву. На ум приходит, что слова не всегда действенны. Сейчас особенно. Значит, придётся действовать. Вот только, как стихию покорить? Ту, что мечется из стороны в сторону, швыряется волнами и бурями, метает молнии из глаз. Из холодных карих глаз. Когда у моря появился взгляд? Затравленный, измученный, пустой. И как в этой пустоте помещается весь крошечный чёртов мир Стида и ещё немножечко больше? Боннет не знает. Не знает, но тянет руку в попытках ухватиться за видение. Не дать ему исчезнуть. Не растворится самому в небытие. И море обжигает холодом, до покалывания в пальцах, до возникшей мелкой дрожи. Боннет одёргивает руку, но возвращает её на прежнее место. Подаётся вперёд и срывается вниз. Море всё ещё обжигает холодом, теперь целиком. И, удивительно, лёгкие горят огнём вовсе не от воды. От несказанного, такого родного, важного, как воздух: – Эд... Стид знает, что в этой тьме он не один. И оставлять здесь Эдварда не собирается. Он вообще больше не собирается его оставлять. Поэтому зовёт снова, и снова, и снова. Пока в холодной тёмной пустоте не находит на ощупь руку Эда. Море обжигает холодом. Как хорошо, что Эд – не море. И рука его тёплая. Стид хватается за это тепло каждой клеточкой кожи, следует за ним, словно на маяк. Маяк... Надо же, они, кажется, поменялись местами. Только Стид верит, что его маяк его не погубит. Со щемящей нежностью, со святой уверенностью он идёт на эхо собственной мысли. А Эдвард – настоящий, осязаемый – сидит рядом в каюте своего (бывшего) со-капитана, держит в одной руке чужую бледную ладонь, второй поправляя холодный компресс на лбу Стида, пока тот в лихорадке мечется на кровати. Дежавю. Воспоминание. Повторение. Тич, конечно, думал о том, чтоб вернуться в прошлое. К тому, с чего они начали. Но не настолько же. Он ещё, вроде как, злится. Стид его, вроде как, оставил. Оставил, бросил, забыл. А потом вернулся тёмной ночью, отыскав его корабль где-то в самой середине морей. Просил прощения, плакал. Говорил что-то о смерти...? О том, что его пытались убить? Эд не уверен, но ему навязчиво кажется, что эти слова он от Боннета слышал. – Эд, Эд, Эд... Стид не утихает, зовёт его в бреду. Эдвард меняет компресс, что высыхает моментально, словно ночная влага на рассвете. И крепче сжимает горячую ладонь, что кажется сейчас такой хрупкой. Большего он пока сделать не может. Большего пока не сумел сделать для него Стид. Они на равных.* * *
Рассвет приходит сырой и тихий. Эд с трудом разлепляет тяжёлые веки, едва соображая, где он, и что происходит. И только потом выпускает из своей ладони руку Стида. Тот спит мирно, больше не ворочается и не бредит. И жар, кажется, прошёл; Тич невесомо касается тыльной стороной ладони чужого бледного лба – тёплый. Где-то за дверью слышно, как у каюты ошивается Иззи, не решаясь зайти внутрь. Ему же лучше. Эд сейчас не в настроении что-то выяснять. Он вообще не в настроении. И не в силах. Вспомнить, сколько же он проспал (если спал вообще) довольно сложно, и Эдвард бросает это дело на полпути к двери. С Иззи разберётся позже. Выпить бы. Рассвет идёт серый, тусклый. И солнце, неспешно ползущее вверх по небосводу, едва ли видно за густыми кучевыми облаками. Выбравшись из каюты, Эд обнаруживает на палубе команду – сонные, растрёпанные и уставшие, они разбрелись по кораблю, но все неподалёку. Эдвард догадывается, и думать не надо – ждут вестей о своём капитане. Они за Стида беспокоятся. И даже после всего, что он сделал. Тич в замешательстве. С одной стороны – он их не понимает. Стид оставил не только его – он бросил свою команду. Но они остаются верны. С другой же стороны... Да, он им завидует, пожалуй. Их искренности, рвению и вере. Преданности. И это противоречие грызёт изнутри, пока Эд спускается вниз по лестнице, крепко держа начатую бутылку рома. Люциус стоит у самих ступеней, оперевшись на перила. Стои́т и не сводит презрительного острого взгляда с чужого осунувшегося лица. – Живой, – бросает Эд, проходя мимо, и только спустя мгновение до него доходит. Он тихо чертыхается себе под нос, уточняя: – Стид живой. Остальным передай. И молча шагает дальше некрепким шагом, скрываясь от пронизывающих взглядов. Не хочется никого видеть. И слышать. Вообще ничего не хочется. На носу корабля просторно и ветрено. Море шумит приятно, отвлекает. Эд несколько раз тяжело вдыхает полной грудью, потирая переносицу устало. Сложно. Это всё слишком, блять, сложно и запутанно. Он ведь думал, что Стид его бросил. Он же ждал тогда. Да чёрт! На периферии Эд ловит навязчивое желание поговорить. Разобраться, чего с ними тогда не случилось, и что же происходит сейчас. И без Стида, хочет он того или нет, этого не сделать. В каюту Эд вернулся не скоро, наверное – он так глубоко ушёл в раздумья, что за временем было никак не уследить. Мгновения тянулись, вопросов становилось всё больше и больше, а Боннет так и был без сознания.* * *
Эд не любит красный. С недавних пор. Он напоминает Стида. Он напоминает кровь. Сейчас красный повсюду на его руках, и он не отмывается. Кровь Стида на его руках не отмывается. Красного становится больше, он словно осязаемо стекает по рукам, и всё вверх. Больше. К горлу подступает ком, нагоняет тошноту. Тич не в силах усмирить подступающую истерику. Он боится этой стороны себя, потому что никогда не может справиться с ней в одиночку. Эд не знает, что стало со Стидом. Ох, он знает и так боится это признать. Потому что сам не верит, что мог ему навредить. Мог его убить. Эдвард мечется из стороны в сторону по пустой каюте, которая начинает приобретать очертания. Силуэты изуродованных, испорченных вещей Стида — всего, что он так любил. Разорванные грязные вещи, бывшие когда-то дорогой шелковой тканью. Растрёпанные размокшие книги, чернильные строки которых от воды превратились в некрасивые кривые разводы. И всё в красном. Эдвард, ей-богу, верит – он сошёл с ума. Но если этим можно объяснить весь происходящий вокруг беспорядок, если это даст шанс, что Стид будет в порядке, Эдвард готов сойти с ума снова. Какими бы ни были последствия для него. И пусть, что Стид его оставил, пусть Эдвард его предателем считает, но... Он просто не может его лишиться. Не может убить своими руками. Эдвард просыпается первым – от чужого робкого касания к спутавшимся волосам. – Эд... Стид едва ли выглядит лучше, чем пару часов назад, вообще нет. Разве только теперь в сознании. Светлые волосы сбились неаккуратными прядями, спадая на глаза. Лицо Стида, и без того белое, казалось сейчас похожим на фарфор, разве что не украшенный паутиной трещин и сколов. Их роль выполняли залёгшие под глазами синяки, отдававшие чёрным. Мягкие когда-то губы покрылись тонкой коркой. Эдварда зацепила мысль: "должно быть, это вызывает дискомфорт". Сам он давно привык к подобного рода мелочам и никогда не обращал на них внимания. Со Стидом было иначе. С ним всё было не так, странно, может иногда и неправильно даже. И губы, такие мягкие, податливые и тёплые, тоже были неправильными. Не как у моряка. И не то, чтобы Эду было особо с чем сравнивать, просто... Просто. – Ты очнулся, – прохрипел Тич, потирая глаза, и быстро поднялся с кровати. Он так и уснул, оперевшись на край, до последнего охраняя чужой сон. Сейчас Тич чувствовал себя, словно его застали врасплох. Былой кошмар ещё устойчиво держался в памяти; Эдварду пришлось несколько раз встряхнуть головой, чтобы окончательно его согнать. – Эд... – Нужно сказать команде, что ты пришёл в себя. Думаю, они будут рады. – Эд... – Все как на иголках были, не мешало бы их успокоить и... – Эд! Тич умолк на полуслове. – Я знаю, ты злишься на меня. Понимаю, какую бурю эмоций пытаешься сдержать в душе. Но неужели ты так и будешь избегать смотреть на меня? И правда. С тех пор, как Стид очнулся, с тех пор, как сам Эдвард открыл глаза; он едва ли бросил на Боннета несколько беглых взглядов. А как он мог? Просто, блять, что ему было делать? Ещё несколько дней назад, в первую же секунду, Эдвард готов был убить Боннета собственными руками. Без расспросов, колебаний и объяснений. И убил бы, если бы шпага попала в цель. И, конечно же, никогда бы себя за это потом не простил. У Эда было много времени подумать. Чем дольше оно длилось, тем больше вопросов появлялось. Большим был соблазн задать их все прямо сейчас, свалить на Стида штормовой волной все переживания и мысли. Но готовность услышать ответы таяла с каждой секундой, словно отдаляющийся маяк. Эдвард вздыхает тихо, устало прикрывает глаза и, наконец, оборачивается, пристально-холодно глядя в глаза Боннету. Тот, чуть погодя, опускает глаза, не выдержав тяжёлого взгляда. Потому что понимает, какой ничтожный вес сейчас будут иметь любые его слова. Если только не начать с... – Ну, и что дальше? Я смотрю на тебя, ты же ничего не говоришь и сам избегаешь взгляда. Решил поиздеваться? Ты, блять, не представляешь, сколько у меня к тебе вопросов. И я даже не уверен, что хочу их задавать и услышать уже твои чёртовы ответы, но я действительно слишком многого не знаю. Слова вырываются прежде, чем Эдвард успевает окончательно всё обдумать. Он меняется в лице, становясь ещё более хмурым, злится теперь ещё и на себя. Но думает сам себе: "Раз уж начал – продолжай". – Зачем ты вернулся, Стид Боннет? – Потому что ты – моё море, – убийственно-честно выдыхает Стид и попадает. В самое сердце – в разбитое и измученное – снова, едва ли даже подозревая об этом. – Я, вдруг, осознал, что ты – моё море, – продолжает Стид, теперь не отводя глаз от растерянного взгляда напротив, –а я не могу жить без моря, ты же знаешь. "Не могу жить без тебя" – он не говорит, Эдвард сам поймёт. Он должен понять. – Тогда почему ты ушёл? – Я не хотел делать хуже. – Хуже? Ты бросил меня! – Ох, Эдвард, дорогой. Я разрушаю всё прекрасное, к чему прикасаюсь. Я разрушал тебя, будучи рядом. Я причинял тебе вред. И просто не мог дальше этого делать. Поэтому в ту ночь я ушёл. Знаешь, Бэдминтон... Брат того парня, который... которого я убил. Ещё тогда давно. В ту ночь меня разбудил Бэдминтон. Он хотел отомстить и собирался меня убить. Но что-то пошло не так и... Он споткнулся и выстрелил себе в голову. У меня на глазах. Снова из-за меня. Я запаниковал. Испугался. Мне было страшно вернуться и навредить ещё и тебе. Навредить тебе ещё больше. Поэтому я решил вернуться домо... к Мэри и детям. И хотя бы попытаться исправить то, что натворил раньше. – Я думал, ты меня оставил. – Я знаю. Мне жаль. Правда. Но я действительно думал, что поступаю правильно. Поступаю лучше для тебя. – И ты всё равно вернулся. – Да. Я просто не мог не. Знаешь, однажды ночью я лежал с Мэри в нашей кровати, а сон всё никак не шёл. И я вдруг понял, что постель холодна и совсем не греет. Потому что рядом со мной не тот человек. Потому что единственная моя любовь, которую я так обидел, где-то совсем далеко от меня. Единственный человек, который для меня дороже моря, был совсем далеко и абсолютно один. По моей вине. Я больше так не мог. Ох, Эд, клянусь тебе, временами я не находил себе места. Я бредил шумом моря в нашей каюте, мягкостью твоих волос, так похожих на пенящиеся волны, твоими горящими, словно звёздное небо, глазами. И я готов был бы вырвать из груди сердце и бросить его к самой кромке прибоя. Но я не смог. Ведь оно тебе принадлежит. И если бы я мог поменяться с тобой местами, забрать себе всю твою печаль, даю слово, я сделал бы это без раздумий. Но поверь мне, дорогой, моя участь не многим лучше, чтобы обрекать тебя на такую судьбу. И сейчас, будучи перед тобой предельно откровенным, я просто не знаю, как вымаливать у тебя прощение. Потому что сам бы такого не простил. Но раз уж на то пошло, и, полагаю, совсем скоро ты прогонишь меня ко всем чертям с корабля, и я уйду, ты только скажи. Но, прошу, позволь хотя бы обнять тебя в последний раз. Они оба молчали. Стид, не пряча слёз, ждал ответа, с мольбой глядя в тёмные бездонные глаза. Эдвард, не в силах уместить бушующую внутри бурю в слова, внимательно слушал каждое слово Стида, высекая его в своей памяти. Он чувствовал, как глаза наполнялись влагой, как медленно оставались на щеках солёные следы. Бездумно сжимал кулаки. И медленно умирал от чувств. Стид вывалил на него всю правду, слишком много правды и переживаний (будто Эдварду своих мало). И сейчас у Тича банально не было сил с этим совладать. Ему нужно время и ром. Чертовски много рома. Эдвард выходит из каюты всё так же молча, тихо закрыв за собой дверь. Дрожит и шатается, но упрямо бредёт дальше по коридору, в своё убежище. Крошечная комнатка, служившая ранее, возможно, кладовой или чем-то в этом роде, сейчас была забита бутылками, преимущественно пустыми. Но в ней находится место для одного физически и морально истощённого человека. Всегда находилось. Как и пара бутылок рома, словно специально кем-то припрятанных. Эдвард смутно соображает, что сам же их сюда и притащил – больше некому — и делает первый глоток. Это единственное место, где Иззи его не найдёт; никто не найдёт. Тут он может побыть собой. А у Стида в душе пожар. Не тот, который щёки заливает краской, когда тебя окрыляет влюблённость, о нет. Этот пожар разрушительный, всеобъемлющий, всепоглощающий. Он оставляет по себе лишь выжженное до чёрного пепелище, сухой горячий воздух и запах гари, который оседает в лёгких и не даёт вдохнуть. Это пожар отчаяния, безысходности, печали. Этот пожар уничтожает всё на своём пути, уничтожает самого Стида. И он, наконец, в полной мере ощущает последствия своих действий. Плачет честно, открыто, не стесняясь показаться слабым. И до малейших подробностей вытачивает в памяти образ Эда, понимая, что сегодня они, вероятно, виделись в последний раз. Ведь Эдвард не простит. Тич забывается в безвкусном уже алкоголе. Боннет – в мрачных поверхностных снах, не приносящих ни покоя, ни отдыха.* * *
Эдвард просыпается с глубоким вдохом, выныривая из пугающих тёмных глубин. Ему снилось море. Глубокое, чёрное и неукротимое, оно бурлило и кипело, словно на дне его разверзся сам ад. И адом тех морских глубин был Кракен, обретший свободу и свирепствовавший теперь во всех морях. Эд стоял на берегу. И да, ему было страшно. Чертовски страшно, потому что он знал – живым ему отсюда не выбраться. Чудище, почувствовав чужое смирение, неспешно направлялось к берегу. Оно выпускало из воды скользкие щупальца, оставляя на мокром песке волнистые следы, тянулось к ногам и рукам, почти достигнув своей цели. Эдвард закрыл глаза, в ожидании, но яркая вспышка света заставила его встрепенуться. Маяк, возникший совсем рядом, горел ярче всех ночных звёзд, отгоняя монстра. Чудовище попятилось назад, уходя под воду с рёвом загнанного зверя. А маяк продолжал разрезать всё видимое пространство горящим ярким лучом, отчего-то так похожим на отрезок красного шёлка.* * *
Стид Боннет всегда был самостоятельным мальчиком. Он самостоятельно принял решение оставить семью и податься в пираты. Он самостоятельно набрал команду (вполне достойную, в определённом плане) и вполне даже успешно был их предводителем. Абсолютно самостоятельно и очень успешно влипал в неприятности. Большие неприятности. Более, чем самостоятельно, он влюбил в себя самого́ Черную Бороду и влюбился в него в ответ. Очень самостоятельно решил позже, что Эдварду будет лучше без него, а семье – наоборот, с ним. Не менее самостоятельно (ну ладно, почти) он своё решение изменил и вернулся на корабль. Но жизнь штука сложная, а сложности никто не любит. И Стид Боннет не стал исключением. Сложные уроки жизни Стид тоже не любил. Поэтому, не научившись ничему на предыдущем горьком опыте, он сейчас лежит в каюте и абсолютно самостоятельно решает, что, может, возвращаться всё же было ошибкой. Эдвард его вряд ли простит, вчера даже слушать не захотел. Скорее всего, и не захочет. Удивительно ещё, что ночью за борт не выбросил. Да и команда не то, чтобы особо уж радовалась. Хотя, чего удивительного, он ведь и их бросил. "Конечно, они не будут этому радоваться, Стид, что за чушь", – думал себе Боннет, уныло глядя в потолок. В общем, в полном одиночестве и с абсолютной уверенностью, Стид решил, что всё же ошибся, вернувшись на корабль. Хорошо, конечно, что ребят с того острова забрал. И Люциус, к счастью, теперь тоже в порядке. Дальше они и без него разберутся, правда ведь? А Стид... Ну, что ж, он тоже как-то сам разберётся. В этот раз есть время попрощаться с кораблём. В конце концов, он был важен для Стида, как и для любого капитана. Столько историй (смешных и не очень) запомнят эти стены. И множество "удачных" нападений под предводительством капитана Боннета, и нелепую смерть Бэдминтона, и знакомство с Эдвардом. Впервые увиденное "искусство наебалова", долгие вечера в каюте за чаем (или часто чем покрепче). Рассказы о прошлом и планы на будущее. Смех. Много смеха. Вообще-то, Эдвард не соврал, когда говорил, что Стид делает (делал) его счастливым. Он ведь в жизни столько не смеялся, сколько за время, проведённое с Джентльменом Пиратом. А книги. Боги, никто ведь не знает, что Стид читал ему на ночь. И тем более никто не знает, как сам Эдвард любил такие вечера. Как печально, что теперь тех книг не осталось. Ох, если подумать, с Эдвардом здесь вообще почти всё связано. Даже после того, как он знатно "почистил" наполнение корабля. И маяк на картине... Остался нетронутым. Интересно, почему? Напоминание о Боннете, от которого Эд не сумел избавиться. Ждал возвращения Стида? Хотел никогда не забыть, через что он заставил его пройти? Спросить Боннет не осмелится, не найдёт в себе сил. Стид вздыхает обречённо и достаёт из кармана небольшой кусочек ткани. Красной. Он сразу его узнал, увидев на воде неподалёку от своей лодки. И узнавание это тупой иголкой кольнуло где-то в области сердца. Да, пожалуй, уже тогда стоило догадаться: его здесь больше никто не ждёт. Но он, как дурной мальчишка, забрался на корабль, пришёл к Эду с душой нараспашку. И не услышал ответа. Даже не смог прикоснуться. Когда дело касалось поистине важных вопросов, Стиду часто было тяжело собраться с мыслями; вряд ли его можно в этом винить. И сейчас, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, он всё ещё думал. Взвешивал все "за" и "против ". Он почувствовал, словно его кто-то подтолкнул к выходу, обернулся напоследок и, открыв дверь, врезался в недоумевающего Эдварда. Сам Эдвард, нужно признать, был далеко не в лучшем расположении духа. Ему, конечно, не привыкать к ночным кошмарам, но именно этот один прочно засел в голове и всё никак не забывался. Впервые за долгое время красный во сне не пугал. Будучи полностью погруженным в свои мысли, которые с похмелья были больше похожи на спутанный клубок ниток, Эдвард абсолютно не ожидал наткнуться в коридоре на Стида. – А ты что здесь делаешь? – Ухожу, – Стид пожимает плечам, пряча за этим жестом печаль и смятение. – Далеко? – Да, наверное. Я насовсем ухожу, Эд. – Ты, блять, сейчас серьёзно? – Эдвард смотрит на него нечитаемым взглядом; у Боннета по спине пробегает мороз. Стид действительно воспринимает вопрос как риторический, пока Тич, не дождавшись ответа, впечатывает стену кулаком, повторив грубее: – Я спрашиваю, ты, блять, серьёзно? – Н-ну да, – робко отвечает Стид, будучи теперь совершенно ни в чём не уверенным. – Ясно. Тогда какого чёрта это вчера было? Что за представление ты устроил в каюте? Решил надо мной посмеяться напоследок? Или ты думаешь, что моё терпение безгранично?! – Что ты такое говоришь? – взвизгнул Стид, ожидая чего угодно, но не такого поворота.– Я просто... Я просто подумал, что ты так и не простишь меня. Ты же мне ни слова не ответил, разве не так? Я подумал... – Думать – это явно не твоё, Стид, – зло выдаёт Эдвард и замолкает. Между волнами накатывающей злости он улавливает мысль – в одном Стид прав. Вчера Эдвард оставил все его слова без ответа. Но разве ж это, чёрт возьми, повод сбегать? Снова. – А что мне остаётся делать, если ты ничего не говоришь? Я не умею читать мысли, Эдвард. А если бы и умел, что толку, если даже со своими не могу разобраться? Мне кажется, что я поступаю правильно – и всё идёт наперекосяк. Я думал, что лучше оставить тебя в покое, позволить вернуться к привычной жизни – а ты считаешь, что я тебя бросил. Я думал, что сто́ит вернуться к семье, но им гораздо лучше живётся без меня. Я думал, что вернуться на корабль, к тебе, будет хорошей идеей, вдруг ты по мне скучаешь. Но, видимо, могу даже не надеяться на твоё прощение. Что бы я ни делал, я всегда всё порчу. Но я вернулся домой, чтоб хотя бы попытаться исправить то, что сделал. И сюда я вернулся за тем же. Потому что я виноват, бесконечно виноват перед тобой и перед командой. Я пытаюсь исправиться. Но ты молча уходишь, даже не дав понять, нужны ли тебе все эти слова. Так ответь, прошу, как же мне поступить? – Просто не оставляй меня, чёрт возьми! Эдвард срывается. В очередной раз за долгое время, но впервые – на Стида. Раньше он кричал эти слова посреди ночи в пустой каюте, не заботясь, что его услышат. Раньше он шептал эти слова в одиночестве, глядя на бледную луну в небе. Раньше он бредил во снах, лихорадочно повторял их снова и снова, когда ему снился Стид. Произнести их вслух было привычно. Прокричать изо всех сил, глядя в лицо Стиду, казалось... странно? Ново. И пока неизвестно, правильно ли. Ведь теперь Стид стоял перед ним, не проронив ни слова, снова и снова обдумывая чужие слова. Найти бы ещё ответ. – Эд... – Нет уж. Я наслушался твоих рассказов, теперь моя очередь говорить. Разве не этого ты хотел? Так вот теперь слушай. Ты всё время говоришь, что понимаешь мои чувства и поступки, знаешь, каково мне, но на деле это ничерта не так. Ты ничего не знаешь, Стид. Потому что тебя не было рядом всё это время. Тебя не было там на пирсе, когда я прождал до рассвета. Тебя не было рядом, когда я вернулся на корабль и не знал, что делать дальше. Потому что пиратство без тебя было не тем, совсем не тем. Я сражался, пил, ждал. Звал тебя. Всё это время я звал тебя, но мне никто не отвечал. Каждую чёртову ночь. Пока однажды я не понял, что это всё бесполезно. Хочешь сказать, ты знаешь, каково это? Или, может, ты знаешь, как это – бояться себя самого? Знать, что в любой момент можешь потерять контроль. Превратиться в чудовище, самое настоящее, а не из тупых детских сказок. Потому что, вот это новость, только рядом с тобой я чувствовал себя спокойно. Я знал, что ты всегда будешь рядом, если мне понадобится помощь. Если я не смогу с собой справиться. Я думал так раньше. Пока ты не ушёл. Ты, блять, даже не подумал хоть что-то объяснить, ты просто ушёл! А теперь, после всех кошмаров во сне и наяву, ты посреди ночи пробираешься на корабль и... и что? Ждёшь, что я встречу тебя с объятиями и беззаботной улыбкой? Это не так работает, Стид! Я не могу простить тебя по щелчку пальцев, для этого нужно время. Хотя бы немного блядского времени, понимаешь? И твои внезапные самостоятельные решения не делают ситуацию проще. Если я ухожу, ничего не сказав, это значит, что мне нужно подумать, всё. Потому что не всегда легко найти ответ за несколько секунд. И что же тебе тогда делать? Не оставлять меня одного снова! Слёзы безостановочно скатываются по лицу, снова и снова, пока Эдвард пытается отдышаться. Он кричал, шептал, говорил-говорил-говорил обо всём, что чувствует. А потом снова сорвался на крик на последних словах. Настойчиво казалось, будто так Стид поймёт его лучше. Просто, наконец, поймёт. И Стид, кажется, действительно понял. Бросаясь на шею Эдварду и крепко обнимая его, прижимая к себе со всех сил. Слушая тяжёлое дыхание и тихие всхлипы. Чувствуя через одежду, как бешено колотится чужое сердце и его, Стида, собственное. За шаг до ещё одной страшной ошибки. За шаг до сожаления до конца дней. За шаг до новой, на этот раз – последней, раны в сердце любимого человека, Стид Боннет, наконец, понял. Каким был идиотом, как сложно понимать чужие чувства и как тяжело открывать другому человеку свои собственные. Но ведь хорошо, что понял, правда? – Х-хорошо, – шепчет Стид, прерывисто выдыхая Эду в шею. – Хорошо, я понял. Я больше не подведу. Я тебя не оставлю. Обещаю. – Ладно. – Ладно. Они стояли так ещё какое-то время – секунды, показавшиеся вечностью – пока Стид не почувствовал, как Эд успокаивается в его руках. Эдвард отпрянул первым, не замечая, как Стид вскользь касается его предплечья. – Ладно, – повторил Тич, пряча руки в карманы. – Мне на палубу надо. А тебе бы не мешало ещё отдохнуть. – Хорошо. Я буду ждать тебя в каюте, думаю. Было бы славно, если бы ты пришёл, когда будет время. Просто так. Было бы здорово, да. Эдвард кивает, направившись дальше по коридору. Стид понимает его немногословность, возвращаясь в каюту и тихо прикрывая за собой дверь. Им обоим нужно время.* * *
Время тянется медленно, словно утренний туман над водой. Но Стид больше не думает о плохом, он думает о будущем. Как хорошо было бы вернуться к тому, что они едва не потеряли. А возможно ли вернуть былое доверие Эда? Он так легко влюбился в Стида. Так же легко Боннет разбил его влюблённость по собственной глупости. К чему им возвращаться, да и каким образом? Быть может, лучше начать всё заново? Забыв дни и ночи, оставив воспоминания и былые страхи. Да, пожалуй, эта идея звучит неплохо. Из окна своей каюты Стид видит закатное небо, подёрнутое мягкими цветными облаками: жёлтыми, розовыми, фиолетовыми. Поразительно – время тянулось так медленно, но вот уже закат. Полюбоваться бы им с палубы, вместе с Эдом, наслаждаясь тёплым бризом. Предложение слишком заманчивое, чтобы от него отказаться, поэтому Стид, кое-как выбравшись из кровати, направляется на палубу. Вид отсюда открывается ещё красивее. Боннет осматривается, замечает вдалеке Эдварда, опирающегося на фальшборт. Кажущегося таким одиноким. Стид не уверен, насколько хорошей идеей будет потревожить его покой, но давайте на чистоту – с идеями у него не всегда складывалось, сколько не думай. Стид поднимается наверх по ступенькам, идёт вперёд, на самый край. Эдвард даже не замечает чужого присутствия, пока тёплая рука не ложится невесомо на его плечо. Им понадобится немного больше времени, чем Стид полагал. Он понимает это, когда Эдвард вздрагивает от его прикосновения и ведёт плечом, сбрасывая чужую руку. Стид понимает, но печаль тонкой тенью окидывает его лицо, совсем ненадолго блеснув в глазах. – Хэй, – он неловко мнёт пальцы, не зная, куда деть собственные руки. – Хэй, – выдыхает Эдвард, бросив на Стида короткий взгляд. – Я подумал, прогуляться по палубе вечером будет неплохой идеей. А потом я увидел тебя здесь одного и мне показалось... А, не важно. Прости, что помешал. – Ты не мог мне помешать. Теоретически, это всё ещё твой корабль. – Да но, – Стид подался чуть вперёд, продолжив шёпотом, – я бы хотел, чтоб он был нашим общим. Стать со-капитанами. Снова. – Слишком резкий шаг, не находишь? – Эдвард в удивлении выгнул бровь, повернувшись к Стиду. – До этого момента – нет. Ты прав; я совсем не подумал, что ты можешь быть против. – Я не говорю, что против. Во всяком случае, над этим надо подумать. Но не сейчас. – Хорошо, как скажешь. Какое-то время они стоят молча, но тишина эта не обволакивает комфортом. Она вязкая, липкая, и от неё в лёгких будто исчезает весь воздух. Стид считает. Считает про себя, сколько ещё продержится без слов. Ему хочется так много Эдварду рассказать. От Эдварда хочется так много услышать. Новостей, историй, воспоминаний, да чего угодно. Просто его голос. Но Тич упрямо молчит, напряжённо вглядывается в закат, крепко (нервно) цепляясь в фальшборт пальцами. Стиду хочется верить, что это не из-за него. Стид просто знает, что это из-за него. – Если тебе некомфортна моя компания – просто скажи, я пойму. Последний отблеск солнца исчезает за водной гладью, и Стид принимает это за долгожданный знак прервать тишину. Воспользоваться моментом, чтоб ухватить ещё хотя бы один диалог, единственное предложение. Он действительно сильно истосковался по его голосу. – Не неси чушь. И, пожалуйста, перестань всё усложнять, – беззлобно бурчит Эдвард, устало потирая переносицу. – Мне не некомфортно. Это всё... сложно. И я всё ещё не могу простить тебя по щелчку пальцев, помнишь? Я говорил тебе, что это не легко. – Я понимаю, просто... – Просто давай чуть позже, приятель, – Эдвард разворачивается и, легонько хлопнув Стида по плечу, уходит вниз. Боннет лишь разочарованно вздыхает, оставшись на палубе в одиночестве. Команда, всё это время тихо наблюдавшая за происходящим, раздосадовано вздыхает вместе с ним. И только Иззи, отрешённо стоявший поодаль, уходит сразу после Эдварда; в противоположную сторону.* * *
Возвращаясь на корабль, Стид рассчитывал, что спать одиноко в пустой кровати больше не придётся. Эдвард же, напротив, к таким ночам привык. Поначалу было... непривычно? Тич помнил (ох, конечно, он помнил), как эта каюта наполнялась мягким голосом Стида. Помнил вечерние чаепития, тихое чтение, разговоры ни о чём. Эдвард помнил, что Стид любил говорить о море. Привыкнуть к его отсутствию здесь было сложно, но куда деваться. Свыкнуться с горькими воспоминаниями, спасения от которых было не найти, казалось невозможным. Стид был рядом всегда – в мыслях, памяти, снах; хороших и, конечно же, плохих. Реальный, осязаемый Стид был похож на мираж, оживший ночной кошмар и воплощение самой потаённой мечты. Чем ближе он подходил, тем сильнее Эдвард боялся коснуться его руки и увидеть, как видение рассеивается, словно утренний туман. Тем сильнее Тич ненавидел себя за страх; и Стида тоже. За то, что научил бояться. Стид научил не доверять. Научил, что доверие равно привязанность, привязанность может перерасти в любовь, а любовь, при неосторожном обращении с ней, становится смертельным оружием. Второго выстрела в сердце Эдвард пережить не желал. Не сумел бы. Они оба прекрасно об этом знали. Тем страшнее было доверять своё сердце тому, кто однажды его и разбил. Но иногда, холодными лунными ночами Эдвард размышлял – что бы произошло, рискни он поверить снова? Смогли бы они стать хоть чуточку счастливее? Как долго бы это продлилось? Как бы всё закончилось на этот раз? Обязательно ли было этому заканчиваться? Время шло медленно, мчалось со скоростью штормового ветра и тянулось, как капли сладкого джема. И не было Стиду на корабле ночи, когда бы он не задавался теми же вопросами, что и Эдвард. Боннет знал, где искать свои ответы, но не представлял, как к этим ответам подступиться. В тяжёлых размышлениях они оба упустили маленькую, но весьма значительную деталь – время, как бы оно не шло, заставляло их привыкнуть снова к компании друг друга.* * *
Что-то меняется быстро, что-то требует большего времени. Случается, когда одним временем не обойтись, и появляется необходимость в человеке. Пожалуй, это была одна из самых сильных и губительных людских зависимостей. И кто такой Эдвард Тич, чтобы не испытать её на себе? Стид вернулся на корабль, да. Но он не перестал приходить в кошмарах, о нет. Кошмары злили, пугали, утомляли. И поражали своим разнообразием. Универсального способа бороться с ними не было, но свежий ночной воздух часто помогал перевести дыхание. Сегодняшняя ночь не стала исключением. Эдвард закурил, тяжело выдыхая дым. Лучше ночного воздуха помогал только ночной воздух с табаком. Участившиеся штили были не совсем кстати, но они создавали необъяснимое ощущение стабильности. Боги, с каких пор Эдвард жаждал стабильности? Пожалуй, с тех самых пор, когда не стало желания закрывать ночью глаза, а утро начиналось с непроходящей теперь усталости. Усталости, казалось, внутренней, которая похлеще любого физического труда забирала все силы без остатка. И по ночам становилось только хуже. – Эдвард? Всё в порядке? Стид, весь помятый и немного сонный, неспешно шаркал босыми ногами по деревянному полу. – Ты чего не спишь? – Эдвард игнорирует его вопрос, задаёт собственный. То ли от незнания, что ответить, то ли не желая, отчего-то, говорить правду. Стид на честность не скупится. – Дурные сны. Даже спать перехотелось. Он подходит ближе, становясь рядом, и зябко обнимает себя за плечи. Странно, ведь, кажется, совсем не холодно. – И что снилось? – негромко спрашивает Эдвард, продолжая неспешно курить. Стид переводит взгляд – туда, где при свете солнца виднеется горизонт. – Да, разное, – небрежно фыркает Боннет, дёрнув плечом. – Море снилось. Шторм. Берег какой-то. Чувство такое тревожное; удивительно: во сне, и такие сильные ощущения. Наверное, это из-за того, что мне снилось, будто я потерял тебя. Стид говорит правду, почти всю. О том, что это была не тревога, а панический страх, он решает умолчать. Эдвард хмыкает. Делает затяжку. Ещё одну. Вздыхает тяжело и шепчет на грани слышимости, убирая трубку: – Мне снилось, что ты ушёл. Стид не находит ответа; молча кивает, мол, продолжай. – Ты ушёл в море, а я остался на берегу. Возле маяка. Я знал, что ты не вернёшься, потому что корабли должны обходить маяки, чтобы не разбиться о скалы. Так всегда было. Не понимаю, откуда взялась эта чушь о маяках, которые ведут корабль к спасительному берегу. – То, что для одного погибель, другому может служить единственным спасением, – Стид вглядывается в тёмные глаза, переминаясь с ноги на ногу. Холодно. Эдвард не отвечает. Скользит взглядом по светлому лицу, словно одновременно опасается и жаждет этого. Они замолкают, думая, может, (кто знает?) об одном и том же. Может, о разном. Они стоят так какое-то время; Стид чувствует, как снова начинает замерзать. Ему бы вернуться в каюту, но уходить не хочется. Оставлять Эда одного не хочется. – Я могу тебе почитать. – Что? Сначала Эдварду кажется, что ему послышалось, но он видит абсолютную уверенность на лице Стида, и все сомнения исчезают вмиг. Он вспоминает в тот момент, когда Боннет начинает говорить. – Помнишь, я читал тебе раньше, когда ты не мог уснуть? Тебе, кажется, нравилось. – Нравилось, – не задумываясь кивает Тич. – Это успокаивало. И расслабляло. И... "И мне просто нравилось слушать твой голос" – Эдвард не боится правды, просто не раскрывает её всей сразу, поэтому самые честные слова остаются невысказанными. Тич ещё не уверен, что сейчас самое время. Скорее, наоборот. – Так... Что скажешь? О моём предложении? – Стид смотрит выжидающе и, как ему кажется, абсолютно спокойно, но Эд видит в его глазах страх. Страх, что эта шаткая надежда, выстроенная, самим Стидом, вот-вот разрушится от чужого отказа. – Хорошая идея, – Эдвард, по привычке, мельком улыбается, но ловит себя на мысли, что идея ему действительно по душе.* * *
Оказаться снова в одной каюте спустя столько времени порознь оказалось... неловко. "Обидно неловко" – подмечает про себя Стид, кожей чувствуя неуверенность Эдварда. Но тот прохаживается медленно по каюте, усаживается на край кровати и выжидающе смотрит на Стида. Боннет берёт из библиотеки первую попавшуюся книгу и присаживается рядом – не слишком близко, чтобы не смутить, но и не слишком далеко, чтобы можно было читать вполголоса. Шёпотом. Стид любил свои книги, и некоторые произведения мог неплохо рассказать по памяти. И, Эдвард вынужден был признать, это было куда интереснее простого чтения. Наблюдать за Стидом, восхищённо рассказывающим одну из своих любимых историй, было интересно. Комфортно. Уютно? Да, вероятно. В такие моменты Боннет сам из себя становился совершенно другим. Тич всегда замечал, каким огнём горели его глаза, когда он говорил о том, что действительно любил. Эдвард никогда не обращал внимания, что глаза Стида сияли так же ярко, когда он говорил о нём самом. Голос Стида успокаивал, отвлекал от хмурых мыслей и мрачных кошмаров. Он обволакивал теплом, словно мягким шёлком, расслаблял, убаюкивал. А может, Эдвард просто слишком устал; многое произошло за последние дни. И вот, спустя некоторое время, он сам не заметил, как начал сонно кивать головой, то и дело закрывая глаза. Конечно же, это не укрылось от внимания Стида. Он тихонько захлопнул книгу, отложив её в сторону. – Эдвард? Эд, – Боннет аккуратно касается пальцами чужого плеча. Тич вздрагивает, переводя на него взгляд. – Ты засыпаешь. Тебе пора отдохнуть, – продолжает Стид, мягко улыбаясь и поднимаясь с кровати. – Я буду здесь недалеко. Зови, если что-то понадобится. Эдвард провожает его взглядом и колеблется. У него есть один вопрос, скорее даже просьба, которую он никак не решается озвучить. Но чувствует в этом необходимость, поэтому переступает через собственный страх. – Стид? – он говорит, когда Боннет открывает дверь, собираясь выйти из каюты. – Да? – Ты... придёшь завтра снова? Вечером. – Конечно, если ты не против. И Стид приходит снова, как и обещал. Наугад выбирает из библиотеки книгу, садится рядом с Эдвардом и начинает читать, иногда прерываясь на рассказы по памяти. Эдвард слушает внимательно, иногда блуждая взглядом по комнате, и снова не замечает, как начинает засыпать. То ли он сильно устаёт в последнее время, то ли голос Стида действительно так на него влияет. С каждым новым вечером, с течением времени это становится их привычкой снова. Как когда-то раньше. Чем бы они ни занимались днём, как бы Стид не уставал, вечером он обязательно приходил читать новую историю. Эдвард снова слушал и вскоре засыпал под методичный тихий голос. Это стало их общим первым шагом навстречу друг другу после возвращения Стида на корабль. Да, конечно, без тех разговоров по душам было ну просто никуда. Но они, как острый кинжал, лишь обнажили прикрытые временем и недомолвками раны. Дальше эти раны предстояло лечить. Каждый из них был в чём-то виноват. Каждый из них был в чём-то пострадавшим. И то молчаливое перемирие, наступившее после всей высказанной правды, послужило для них передышкой. Передышкой и принятием. Они не вернутся к тому, что потеряли, они начнут сначала. Стид уверен, что у них всё получится; готов корабль на кон поставить, когда после многих-многих ночей за книгами Эд засыпает, уронив голову ему на плечо. Стид вздрагивает от неожиданности и даже едва ли не роняет книгу. Эдвард под боком ёрзает, пытаясь сесть удобнее, и не открывая глаз недовольно бормочет: – Ты перестал читать. – Ох, да, это... Я подумал, что мой голос будет тебя отвлекать и лучше, если... – Не будет. Продолжай. Стид улыбается мягко, отыскав взглядом строчку, на которой остановился, и продолжает читать. Конечно, он понимает, что читать осталось совсем чуть-чуть, и от этого становится самую малость печально; потому что тогда снова придётся уходить. Стид никак не может набраться наглости остаться на ночь. Ему всё кажется, что перемирие между ними слишком шаткое – сто́ит только руку протянуть, и всё разрушишь. А ещё Стид понимает, что сейчас Эдвард уснёт, убаюканный его тихим голосом, и его придётся будить, чтобы выбраться с кровати. Но Боннет смотрит на это умиротворённое родное лицо и понимает, что лучше бы сам провёл остаток жизни в бессоннице, чем разбудил сейчас Эда. И Стид решает рискнуть. Отложив книгу в сторону, одной рукой он невесомо приобнимает Эда, потихоньку выбираясь из кровати. Тич хмурится, потеряв такую приятную тёплую опору, и Боннет торопится уложить его на кровать, заботливо укрывая одеялом. Не то, чтобы в каюте было так уж холодно, просто этот жест кажется Стиду таким правильным, что он не может устоять. Это минимальная забота, которую он может дать Эдварду. Пока что. Тич сквозь сон подминает под себя одеяло, обняв его двумя руками, словно ребёнок. А Стид от него глаз отвести не может, как зачарованный. И ноги совершенно не идут. Приходится приложить недюжинные усилия, чтобы сдвинуться с места, но направиться не в сторону выхода. Стид подходит впритык, наклоняется и невесомо целует Эдварда в лоб, поправив спадающие на лицо серебристые пряди. И только после этого с тихим вздохом, но отнюдь не тяжёлым, Боннет покидает каюту. Эдвард просыпается почти в хорошем настроении; почти – потому что смятое одеяло в его руках ощущается неправильно. Недостаточно. Он определённо должен обнимать кого-то другого. И, что самое важное, ему этого действительно хочется. С этими мыслями Эдвард проводит целый день. Стид, в принципе, думает о том же. Этим вечером он идёт к Эдварду с твёрдой уверенностью остаться на ночь. Ему надоело убегать. Остаётся надеяться, что Тич остаться позволит. На кровати вполне достаточно места, чтобы удобно сидеть вдвоём. А вот с лежачим положением возникнут трудности – определённо не останется ни капли личного пространства, мягко говоря. Беспардонно пересекать эту грань Стид не торопится, у него возникает идея получше. Он оттягивает в угол одну подушку, забирается туда и усаживается поудобнее, оперевшись на неё спиной. Затем берёт вторую подушку, укладывает её чуть пониже рядом, чтоб было удобно лежать, и переводит взгляд на Эдварда, внимательно наблюдавшего за ним. – Не присоединишься? – с самой беззаботной улыбкой предлагает Стид и Тич соглашается, подбираясь ближе. Боннет под боком тёплый, родной, абсолютно правильный, его голос смешивается с тихим шумом волн за бортом, и Эдварду так хорошо от этого чувства. Чувства безопасности. Покоя. Ощущения дорогого человека рядом. Ему вдруг кажется, будто они со Стидом не виделись лет сто, не меньше. В другой момент он ловит себя на ощущении, будто этих месяцев порознь вообще не было. Ни Калико Джека, ни Акта Милосердия, ни всего, что было после. И расставания тоже не было. И эти два абсолютно противоречивых ощущения такие контрастные на фоне друг друга, сильные и яркие, что Эдвард всерьёз боится в них потеряться. Утонуть, как в море, и в этом страхе он инстинктивно хватается за первое, до чего может дотянуться – беспокойно переворачивается на бок, перекидывает руку через Стида и притягивает его к себе. – Эд? Всё в порядке? В голосе Стида совсем немного – беспокойство; ладно, много беспокойства, но ещё больше заботы. Эдвард прикрывает глаза теперь спокойно, но дыхание его ещё прерывистое. – Да, всё хорошо. Уже всё хорошо. Он расслабляется, и Боннет чествует, как мягко и невесомо ощущается теперь его рука без крепкой хватки. Недолго думая, Стид кладёт свою ладонь поверх его, едва ощутимо сжимая. Эд успокаивается окончательно. Остаток истории Стид рассказывает по памяти, отложив книгу в сторону. Одна рука всё ещё мягко сжимает ладонь Эда, вторая бесконтрольно перебирает серебристые прядки в его волосах. Покончив с историей, Стид не торопится уходить. – Эд? – М? – Я спросить хотел. Ты не против, если, ну, если я не буду сегодня уходить? Я хочу остаться с тобой на ночь. – Если честно, я только "за".* * *
Они просыпаются после рассвета, когда солнце вовсю освещает водную гладь. Оба ловят себя на мысли, что утро впервые за долгое время кажется таким приятным. Эдварду не снились кошмары, Стид наконец-то смог выспаться в уютной непустой постели. И то ли хороший сон придал ему смелости, то ли сонное сознание ещё не полностью включилось в работу, но Боннет намеревался сделать всё возможное, чтобы утро стало ещё лучше. Сонный Эдвард едва ли успевает выбраться из его объятий, когда не менее сонный Стид мягко берёт его ладони в свои и подносит к губам, покрывая тёплыми лёгкими поцелуями каждую костяшку. Эдвард млеет, теряется в ощущениях и, по-хорошему, всем сердцем хочет, чтобы это утро не заканчивалось никогда. Чтобы каждое утро было таким. Стид прерывается на короткое: "Доброе утро, дорогой", чтобы через мгновение снова покрывать его руки поцелуями до самых запястий и выше.* * *
Маяк в море действительно сулит кораблю гибель, поэтому морякам лучше бы их избегать. Но если только суметь с ним совладать, он спасёт тебя от верной гибели в прибрежных скалах, возвращая обратно в глубокие синие воды.
