Ливень

Саске стрельнул скучающим взглядом в настенные часы. За пятнадцать минут он посмотрел на них не меньше двадцати раз, что обнародовало его желание побыстрее закончить сессию и покинуть кабинет. Кроме того, его очень отвлекало размеренное тиканье. Тихое пощёлкивание часового механизма было единственным мерзким звуком, нарушающим сладкую тишину. Что парень, что женщина напротив него молчали. Их сессии всегда начинались именно так. Психолог давала юноше настроиться на нужный лад и морально подготовиться к диалогу. Они могли молчать и четверть сессии, и треть, и половину от неё, пока Учиха не будет готов приступить. Женщина распознала это по его глазам. Как только в тех появилось «присутствие» и между ними возник зрительный контакт, она без приветствия спросила: — Саске, ты знаешь о своих приступах? Риторический вопрос. Парень одарил её колючим взглядом. Разумеется, он был в курсе того, что при некоторых обстоятельствах невольно мимикрирует под бьющуюся в конвульсиях рыбину, выброшенную на лёд. По поджатым губам становилось понятно, что тема сессии была ему не по душе, но он уже дал согласие Узумаки, что займётся своей «проблемой». Хотя никаких обещаний от него не исходило. Учиха вообще сомневался, что от этих «психологических свиданий» будет какой-то толк, а потому относился к ним несколько пренебрежительно. Но он не протестовал. Надеялся ли он, что откровения с психологом ему чем-то помогут? Скорее нет. Но в это верил Наруто, а Саске верил ему. Поэтому, какого бы скептичного мнения он ни придерживался, иногда, в редкие для него моменты благости, он шёл на более-менее полноценный контакт. — Скажи, ты помнишь свои приступы? Парень безразлично повёл плечами, не совсем уверенный в том, как точнее описать. Вряд ли кто-то, помимо него, смог бы понять, что творится в его голове, когда тело и разум выходят из-под контроля и впадают в дичайшую панику. — Обрывками. — Как обрывки сна? — предположила женщина. Её уточнение было не совсем верным, а впрочем, сгодится. Саске лишь чуть подправил её: — Воспоминаний сна и воспоминаний не сна. Что-то из этого происходило по-настоящему. Что-то нет, — немного помолчав, он с медлительной задумчивостью добавил: — Это путаница… Путаница. Лучше определения не подобрать. Хаотичный хоровод из мелькающих перед глазами кадров, когда размытых, а когда чётких. Их вереница кружила с такой скоростью, что Учиха едва успевал осознать, что именно он видит. Страшный сон эпилептика. Всё движется, рябит, дёргается и мигает; звуки перемешиваются между собой, а он сам телесно как будто бы здесь, а как будто бы и нет. Разум застревал в кошмаре, а тело где-то рядом. В сумасшедшем вихре ему не удавалось понять, говорит ли он, двигается ли он. Единственное перманентное в этом состоянии — страх. Страх и ничего больше. Ни какой-то разумной мысли, ни рациональности, ни концепции, как можно было бы вырваться из плена мельтешащей видеоплёнки. Сами эти понятия «спастись», «вырваться» просто исчезали. — И что же это за воспоминания? — поинтересовалась психолог, следом вмиг утратив с юношей взаимность взглядов. Тот знал, что она не глупа и располагает сведениями о произошедшем с ним несчастном случае. Ей было легко догадаться, с чем были связаны те самые воспоминания и примерное их содержание, но зря она ждала от него подробностей. Никакого пересказа не будет. Упрямое игнорирование, абстрагирование и длительная тишина были признаками того, что выжимать из него фразы бессмысленно. Это бескомпромиссное «Нет». Если Саске не хотел ей на что-либо отвечать, то на сие намерение не повлиять. Без Узумаки так точно. Так что женщина не стала мучить его и смиренно перешла к другому вопросу: — Хорошо, Саске, тогда скажи, что ты чувствуешь от этих воспоминаний? Может, потерянность? Или печаль? — Чувствую, что умираю, — без заминки отрезал брюнет, вместе с тем подумав, что вряд ли этой барышне доводилось испытывать нечто подобное. Разумеется, краткие испуги за свою сохранность в её жизни присутствовали: те ситуации, когда ещё срабатывает какой-либо из безусловных рефлексов, например, помогающий запнувшемуся человеку сбалансировать и не упасть, или вовремя отскочить от несущегося на него велосипеда, или увернуться и избежать удара лицом о закрывающуюся дверь. Но это жалкие миллисекунды. Едва ли она испытывала затяжную угрозу смерти, которой, как кажется, нет конца. Когда брови психолога машинально приподнялись, он в этом убедился. — Вы думаете, что я псих? — для красочности реакции Саске почти изобразил презрительную усмешку, но после всё-таки передумал. Если бы несколько месяцев назад его назвали психом, он наверняка бы даже не попытался возразить. Но не сейчас. Он — утративший контроль в некоторых аспектах, но не сумасшедший. Он осознает себя, свои действия, и его давно уже не преследуют ни ненормальные капанья, ни жуткие видения грязных болотистых луж. Он снова может слышать тишину и наслаждаться одиночеством. — Я думаю, что тебе тяжело с этими воспоминаниями. Учиха непроизвольно нахмурился. Её слова были правдой, а правду о себе он не любил. — Тебе знаком термин ПТСР? — женщина внимательно смотрела на него, а затем расшифровала для ясности: — Посттравматическое стрессовое расстройство. — Подозреваете его у меня? — и вновь риторический вопрос, но уже от юноши. — Ты пережил весьма травматичный эпизод, и он вполне был способен оставить серьёзный отпечаток на твоей психике. Саске хмыкнул, почти дерзя: — Я пережил аварию, — его губы тронула ратующая ухмылка. — А аварии меня не пугают. Ни они, ни машины. — Если ты говоришь о триггерах, то они не всегда столь очевидны, — на ранних консультациях психолог уже выясняла обстоятельства, при которых с парнем случился несчастный случай. И родители Учихи, и его приятель поделились с ней известными им деталями. — В твоём случае связка возникала с сенсорными раздражителями. Звук, тактильные ощущения. Учитывая твои особенности, это неудивительно. Подскажи, ты слушаешь музыку? Смотришь фильмы? Саске неопределённо качнул головой. Музыку он слушал разве что вынужденно в непогоду, да и кино не увлекался. Доводилось, конечно, но если бы ему предложили: просмотр телевизора или книгу, то выбирал бы он недолго. — Я больше по чтению. — В тишине, — с довольной улыбкой дополнила женщина, поставив в уме галочку на пункте «излишняя восприимчивость пациента к звуковым раздражителям». — Всё как и с прикосновениями, ты реагируешь на звуки острее. Они мешают собраться, перебивают мысли, зацикливают на себе, не так ли? Поэтому тебе комфортнее в молчании. И хобби у тебя соответствующее: спокойное, тихое, без выраженных тактильный новшеств. Саске обошёлся без комментариев. Добавить ему, в сущности, было нечего, ибо всё так. С детства он заметил, что другие дети куда охотнее тянутся к игрушкам: к поющим плюшевым зверькам с вшитыми внутрь динамиками, к мигающим светодиодами машинкам, к резиновым пищалкам и мамкающим пупсам. Многострадальные, изрисованные карандашами и фломастерами книжки же обычно так и стояли на полках. Брали их максимум для того, чтобы за пять минут пролистать все картинки или попортить страницы своими каракулями. В сравнении с прочими, более интерактивными вещицами, они ребятне казались чем-то скучным. Но Саске полюбил книги сразу и за всё. Помимо того, что к нему, с его неинтересным хобби, почти никто не лез, прося одолжить или показать чтиво, книги были немы. Они не болтали запрограммированными фразами, не жужжали встроенными механизмами, не издавали глупых мелодий при нажатии, а лишь еле слышно шуршали при перелистывании страниц. Они были гладкими, приятными на ощупь, узнаваемыми. Но самое важное — в книгах жили люди, которые его не бесили, ведь они не могли с ним разговаривать, не могли его трогать, не могли никоим образом с ним взаимодействовать, а он не мог их чувствовать. Его и персонажей, обитающих в предложениях и абзацах, разделял непреодолимый ни при каких обстоятельствах барьер, позволяющий Саске в одностороннем порядке наблюдать за ними. Они из разных миров — он из реального, они из книжного, — им никогда не пересечься, и это было восхитительно. А оформление книжного шкафа? Это отдельный вид релаксации. Парень, пускай и не строил рядочки из предметов, что нередко типично для аутистов, но мог часами расставлять книги по полкам, сортировать их, менять местами. Были и нюансы, конечно. Так он не приступал к чтению, пока у него не оказывалась вся серия книг. Если из трилогии у него было лишь две части из трёх, это ощущалось неуютно, как незавершённость, как гнетущая неполноценность. Учиха считал это одним из проявлений нормального перфекционизма, но, видать, это его «особенная» замашка. Ещё он не питал любви к рельефным и глиттерным обложкам: отдавал предпочтение ощущениям плоской и однородной поверхности под подушками пальцев, а не шероховатостям от блёсток или выступающих узоров. Парень более не язвил, подуспокоившись и сосредоточившись. В чём-то он даже согласился с психологом. То, что нужно. Женщина не стала упускать возможность, пока он задумался над её подозрениями: — К ПТСР приводят абсолютно разные события, будь то война, физическое или сексуальное насилие, предательство или потеря близкого человека. Или автокатастрофа, — выделила она интонационно. — Человек испытывает сильнейшее потрясение, к которому он совершенно был не готов и которого не ожидал. Этот опыт настолько разнится с уже сформировавшимся мировоззрением и мироощущением, что психика никак не может обработать и принять его. Происходит диссонанс и дезадаптация, — объясняла психолог, чутко следя за реакцией своего юного пациента. Состояние Саске, невзирая на внешнюю адекватность, не было стабильным. Без триггеров приступы у него, как правило, не случались, но она не гарантировала для себя, что углубление в суть его травмы не послужит провокатором припадка. Теребить незатянувшуюся рану всегда рискованно, как и поднимать с глубин подсознания болезненные переживания. — Саске, у тебя были свои представления о жизни, о себе, об окружающих. Был привычный уклад. А потом всё резко изменилось. Ты вёл здоровую жизнь, учился в школе, наверняка планировал куда-то поступать, работать, а затем раз, — женщина щёлкнула пальцами, — всё это исчезло, и ты оказался на инвалидной коляске, без прежнего комфорта и вынужденный проходить тернистый путь реабилитации. Твои прежние убеждения и ожидания столкнулись с новой, не соответствующей им действительностью, принять которую очень трудно. Новая действительность требует от тебя отказаться от значительной части твоей предшествующей идентичности. Такой «переворот» убеждений часто сопровождается чувством неописуемого ужаса, невыносимой тревоги и даже ощущением угрозы для твоей жизни. Но адаптироваться нужно. Твоя психика это понимает, потому предпринимает попытки справиться. Срабатывает триггер, и ты как будто заново возвращаешься в день катастрофы, переживая весь тот страх. Одновременно с этим твоя психика пробует по новой столкнуться с травмирующим событием, чтобы как-то привыкнуть к нему и справиться с травмой. Это один из методов адаптации. У некоторых людей при ПТСР развиваются галлюцинации и навязчивые кошмары. Психика стремится через повторение ситуации уменьшиться уровень потрясения и её новизны, чтобы снизить уровень стресса из колоссального к приемлемому. Слушая её, Саске не мог не иронизировать над тем, какая же человеческая психика всё-таки несовершенная. По идее, она обязана оберегать хрупкий людской рассудок, а в результате делает лишь хуже. Глупый механизм защиты. Какая-то вовлечённость читалась в мутноватых чёрных глазах, но блёклая и направленная не в то русло. Всё то, что растолковывала парню психолог, он воспринимал как «общеобразовательную информацию», как «интересные факты». Этого было мало для того, чтобы он с полной ответственностью занялся лечением. Вероятное наличие у себя посттравматического Саске признавал, логически сопоставив свои симптомы с признаками ПТСР, но оно не входило в его список «Важное». Ни это, ни то, что ему диагностировали аутизм, Учиху не волновало, ибо всё его существо стремилось к единственной цели — встать на ноги, и пока расстройства напрямую не мешают достижению сей цели, плевать он на них хотел. Да, реабилитолог утверждал, что занятия в бассейне поспособствовали бы его восстановлению, но если успех не зависит целиком от гидротерапии, если можно обойтись и обычными тренажёрами, то невелика потеря. Везение то было или случайность, или, быть может, накопленный за годы работы опыт, но женщине удалось считать ход его мыслей. — Саске, триггеры провоцируют у тебя сильные клонические спазмы, и пока тебя дёргает, ты либо сам себе однажды навредишь, либо тебя ненароком покалечит другой человек, старающийся как-то тебя зафиксировать. Одно неудачное движение, и ты можешь остаться в инвалидном кресле навсегда, понимаешь? — с чуть ли не родительской строгостью произнесла она. Это в корне меняло дело. Учиха подсобрался и сел ровнее. Его опущенный взгляд забегал туда-сюда, в голове пошла перестройка, складывающая новую цепочку рассуждений. Он что-то оценивал, что-то планировал, и через полминуты сливающиеся по цвету со зрачком радужки прекратили суетливое метание и поднялись на психолога, выражая непоколебимую готовность. Но женщина с сожалением вздохнула: — Я лишь психолог, Саске, и могу только проконсультировать тебя. Как бы я ни хотела помочь тебе с этим, лечение психических расстройств не в моей компетенции. Здесь необходим специалист другого профиля. Не хочу делать поспешных выводов, но, вероятно, не обойдётся без медикаментозного лечения. Саске брезгливо скривил губы. Таблетки… они давно стали неотъемлемой частью его жизни. В основном он принимал витаминно-минеральные комплексы и пищевые добавки для восполнения недостающих организму микроэлементов, укрепления костей, поддержания иммунной и нервной системы, набора массы тела. Не исчезли из его рациона и обезболивающие. Врачи предупреждали его, что как последствие оперативного вмешательства у него возможно возникновение хронических болей в спине. Что ж, так оно в итоге и оказалось. Ноющие боли были. Иногда пропадали, иногда возвращались — связано ли это как-то с погодой, с позой сна или ещё чем-то, Саске точно не знал, да и не шибко норовил выяснить, поскольку те в большинстве своём были более чем терпимы. Дискомфортно, но ни в какое сравнение с теми адскими муками, что он испытывал от остеомиелита. В центре его состояние регулярно наблюдалось, не выявляя никаких осложнений. Питье таблеток — процесс незатейливый. Бери да глотай, делов-то. Но из-за них Саске чувствовал себя ещё более больным. Нормальные здоровые люди не принимают столько лекарств на каждодневной основе. Так вынуждены поступать либо больные, либо старики. Ни то ни другое парню не прельщало, а тут ещё и новые препараты, наверняка «покруче» витаминов. Что ему могут назначить? Антидепрессанты? Транквилизаторы? Да всё равно что. Раз это требуется от него для воплощения цели, то… — Хорошо. —————— С сессии Саске встретила мать, ждущая его в коридоре на диванчике. Микото поднялась, как только дверь открылась и в проёме показался сидящий в кресле силуэт сына. Саске вертанул ободы задних колёс, пересёк порог и остановился в метре-полтора от кабинета, озирая материнскую фигуру, неуверенно мнущуюся на одном месте. Она не сразу подошла. Смотрела на него как-то виновато, рот чуть приоткрыт в недосказанности чего-то важного, тонкие пальцы нервно теребили заусенцы до ранок. Беззвучно сглотнув, Микото направилась к нему с нежностью в измученных глазах и неясным ему видом провинившейся в чём-то собачонки. Саске тревожно и озадаченно насупился. Он ещё с самого утра заметил странности в её поведении и всё гадал над предпосылками, то и дело ловя на себе её извиняющийся взгляд. Пробовал спрашивать, но она кивала на все его: «Мам, ты в порядке?» Неловко посмеивалась, отвечая: «Конечно, милый. Конечно», — а затем переводила тему. Парня озадачивало то, что на лице её была не печаль, не усталость и даже не страх, а именно что раскаяние. Но за что? Его интриговала и беспокоила эта просящая прощение эмоция. — Мам… Та подошла к нему, по обыкновению приобняв. — Как всё прошло? Всё хорошо? — не обращая внимания на его оклик, спросила она. — Нормально, — Саске рефлекторно прикрыл глаза, ощутив на лбу прикосновения её тёплых губ. Он не дал её ласке себя сбить, бережно перехватив женские руки со своих плеч. — Мам, что с тобой? Не говори, что ничего не случилось. Я же вижу… Микото отпрянула, неуверенно сжав его ладони своими. И опять это сожаление в глазах… Сожаление и стыд. Мать молчала в нерешительности, хотя было заметно — ей есть, что сказать, но она не знала, как подступиться. Внутри неё шла борьба между желанием защитить сына и пониманием неизбежности разговора. — Со мной ничего не будет, только не обманывай меня, — Саске сбавил в голосе серьёзность. — Мам, прошу, не воспринимай меня как маленького ребёнка. Просьба не из простых, и брюнет это прекрасно понимал. С осени того года далеко не всегда он вёл себя достойно взрослого человека, не всегда поступал правильно и ответственно, кроме того, его участь припадочного калеки способствовала выработке у окружающих дополнительной жалости к нему. Но не готов был Учиха мириться с пожизненной ролью бедного щенка, которого разве что по головке гладить можно. Снисходительность не шла ему на пользу, и он не единожды в этом убедился. Жалость, холение и лелеянье разбалтывали винты его самоконтроля, открывая путь непристойным истерикам. Саске нужна была строгость. Раньше в узде его держали стремление угодить суровому отцу и нежелание слишком выделяться в толпе. Фугаку, чьё одобрение парню ныне и в хрен не уперлось, выпал из ряда факторов «стоп», а на общество и его нормы Учиха после аварии клал в первую очередь, ибо до того его обуяли злость, чувства несправедливости и отчаяние, что сил на поддержание образа спокойного воспитанного мальчика не осталось совсем. Всю свою жизнь он подстраивался под существование с себе подобными. Он терпел их в детском саду, бессонно коротая сон-час с двадцатью головами в небольшой комнате с ярусными кроватками; терпел в школе, вынужденный просиживать часы в куче болтливых, дышащих, норовящих набиться в друзья одноклассников или, боже упаси, в партнёрши одноклассниц. На улице, в общественном транспорте, в парках, на внеурочных секциях — везде за пределами дома брюнет хранил своё амплуа. Думал, что сможет так провести всю жизнь, возвышаясь над эмоциями и капризами. Не смог. Его внутренний маятник раскачивало и шатало из одного состояния в другое, он терял власть над колебаниями всё сильнее, и всё сильнее Саске штормило. Сам он был не в силах выровняться, но, быть может, если бы окружающие вновь стали вести себя с ним по-взрослому, у него бы получилось соответствовать. Микото вздохнула, сдаваясь. — Саске… дома мы поговорим. Это мало что объясняло, но предвещало многое. Парень ждал этих перемен так же, как и опасался. *** — Давай, я уберу, — Узумаки протянул руку, чтобы взять у приятеля футболку, в которой тот обычно занимался. Он зрительно избегал Учиху, хоть и понимал, что выглядит при этом как придурок, а хуже то, что друг отчётливо замечал его убегающий взгляд. Это началось ещё с утра, продолжилось, когда он вернулся со школы и поехал с ним в центр, и не закончилось после занятия. С осознанием к Наруто пришло смущение, и оно всё никак не отпускало. Прежде пульс у него заходился в бешеном ритме с неуловимой периодичностью, а теперь — всякий раз, стоило только глянуть на хмурую приятельскую морду. Ладони потели, да и вообще на всём теле проступала испарина, как от бега по жаре, и от этого Наруто чувствовал себя ещё глупее. Всё это было так нелепо, странно, неловко, но вместе с тем радостно и воздушно… Разум был в шоке, а эмоции ликовали. И прекрасно, и страшно, и возбуждающе, и стыдно, — всё и сразу, и оттого в голове у парнишки царил кипиш, сквозь который он пытался трезво соображать. — Как поболтал с психологом? — неуклюже спросил омега, дабы между ними не воцарилась напряжённая тишина. Весь день они так: обменивались якобы непринуждёнными фразами, сохраняя иллюзию нормальности, но оба испытывали неудобство. С Узумаки всё ясно. Это его первая влюблённость в принципе. Парнишку крыло стеснением и от нового незнакомого чувства, и оттого, что его симпатия не утаилась от объекта этой самой симпатии, а была рассекречена раньше, чем он сам её распознал. Уязвимая позиция, которую ничем не прикрыть. Обоснованно, что Наруто стыдно и неуютно, особенно перед виновником своей тахикардии. Саске же ощущал парадоксальную неустойчивость от своей стабильности: от того, что в нём всё осталось по-прежнему. Для него ничего существенно не изменилось, хотя, наверное, должно было? Ему стоило как-то иначе реагировать на сложившиеся обстоятельства? Может, надо было тоже прятать глаза? Он же намерен держать омегу во френдзоне — его должна терзать вина? Если так, то за что? Окажись кто другой на его месте, ему было бы не по себе на душе? Скорее всего. Но брюнету не было. Он был уверен в том, что единственный друг стал испытывать к нему чувства, выходящие за рамки дружбы и едва ли общественно приемлемые, но в присутствии того его не захлёстывала неловкость. Не то чтобы ему было полностью всё равно, просто… его это не так волновало, если не поднимать всё на слух. Неудобство, с которым можно спокойно жить при соблюдении некоторых условий. Есть и есть. Влюбился и влюбился. Любовь — это чувство, а чувства разуму не поддаются и существуют с ним врозь. Саске не видел резона маяться над этим. Ни он, ни Узумаки же не могут повлиять на текущую ситуацию, никто в ней не виноват, а значит, всё в порядке. Так ведь? Или его ощущения всё-таки неправильные? — Обычно, — скупо отозвался Саске. — Она подозревает, что у меня ПТСР. — Это чё? Парень вяло мотнул головой, отнекиваясь, мол, долго объяснять. — Ну хоть не шиза? — Нет. Не шиза. Не зная, что бы ещё такого сказать, Наруто тихо вздохнул, складывая вещи в рюкзак. Как же так получилось? Ему всё ещё было легко с Учихой, но и так сложно. Как это вообще совместить? — Что ты решил по поводу дополнительных занятий? — неожиданно вывел новую линию беседы Саске, уточнив: — По математике. — Не знаю даже… Я и дополнительные занятия? — Узумаки несерьёзно усмехнулся себе под нос, вообразив сию картину. Из всех учеников школы он меньше всех походил на того, кто стал бы задерживаться после уроков, чтобы учиться дальше, вместо того чтобы свободно топать домой. Омега мог похвастаться самоуверенностью во многих аспектах жизни, но точно не в плане своих умственных способностей. Ну вот какие ему допы? Он же туп как пробка. Какой толк? Он не того склада ума. Он из «отбитых творческих», а не зубрил-отличников. — Далеко не все учителя идут на уступки и берутся за таких, как ты, — ответил брюнет без цели оскорбить. Саске не знал нового математика лично, но не мог не испытывать к тому некое уважение. Взяться за образование Узумаки, а не пустить всё на самотёк, решился бы либо глупец, либо по-настоящему хороший преподаватель, и, исходя из жалоб друга, здесь был как раз второй вариант. Эту гипотезу подтверждало и то, что Хатаке был первым человеком за всю их школьную историю, кто сумел подначить блондина добровольно взяться за учебник. Да, не без манипуляций, но всё-таки Какаши удалось его вовлечь. — Лучше бы ты воспользовался этой возможностью. Наруто прыснул: — Да ты просто хочешь меня сплавить на кого-нибудь, — его наигранную обвинительную интонацию окончательно испортила придурковатая ухмылочка. Доля правды в его словах была, и Саске этого не отрицал: — В том числе. Всё-таки он переоценил свои репетиторские способности. Знать самому и объяснять кому-то — две совершенно разные вещи. Надо признать, что Учиха великолепный ученик, но безнадёжно хреновый наставник. В очереди за даром преподавательства он, несомненно, стоял последним. Этим талантом он был обделён, кроме того, его ужасно выматывали попытки донести до твердолобой башки приятеля какую-либо информацию из школьной программы, и это ещё при том, что чаще всего его потуги оказывались безрезультатными. Альфа был только рад переложить ответственность за математические познания Узумаки на плечи того, чьей работой было непосредственно просвещение невежд. Складывая вещи в рюкзак, Наруто без особого интереса рассуждал о том, что приятель, наверное, прав. Придется напрячься и извернуться, чтобы набрать хотя бы минимальные баллы и куда-нибудь поступить. Куда только? На кого? Раньше его это не заботило, а сейчас, когда у него уже скопился опыт помощника бариста в ненавистной кофейне, где образование не нужно, парнишка стал задумываться, что не шибко он горит идеей горбатиться всю жизнь на проходной работе за копейки. Ему нужно быть кем-то серьёзным. Ему нужно стабильно зарабатывать. Но как? Что он умеет? Рисовать? Да, когда-то он планировал связать будущее с творчеством и малевать в своё удовольствие, но реальность оказалась не такой радужной. Практика показала, что художествами он себя вряд ли прокормит. Ну, одного себя, может, ещё да, а вот… Узумаки окинул быстрым взглядом Учиху. На него денег потребуется гораздо больше. Конечно, за всю историю человечества объявлялись именитые художники, чьи творения оценивались миллионами рублей, а то и долларов, но это редчайшее исключение. Идя вразрез со всеми отрицаниями блондина, его художественный талант был неоспорим и ошеломителен, однако ключевую роль играл отнюдь не талант, а элементарная удача. В мире навалом одарённых творцов, но каков шанс, что «выстрелит»? Почти никакой… Наруто был вынужден отринуть беззаботность и беспечность, сулящие радужные, но нереальные перспективы, и смириться с тем, что в текущих обстоятельствах разумнее будет примкнуть к реалистам. Верно матушка ему назидала: — «Учись, сынок, учись. Образование — это важно». Он же гонял балду почти одиннадцать лет, а как спохватился, то поздняк уж. Однако в данный момент не вопросы экзаменов и поступления волновали Узумаки в первую очередь. Голова была беспорядочно забита совершенно другим, неподвластным: тем, от чего сердце его скакало радостным аллюром. Казалось, что чем дольше он осознаёт сии чувства, тем сильнее утопает в них и теряет голову. Отрицать было глупо, скрывать — бесполезно, а ему так хотелось уже спокойно выдохнуть и получить передышку. Раздевалка — не самое подходящее место, но пока они были вдвоём… — Саске, знаешь, — помедлив с тем, чтобы покинуть кабинку, осторожно пробормотал Наруто, решаясь спросить: — Что, если ты мне и вправду… — Нет, — тут же обрубил его Учиха, предугадав грядущее признание, слышать которое ему совершенно не хотелось, как и давать этой теме даже малейшее развитие. — Давай не будем об этом, — это был не вопрос, а усталая просьба с нотками извинения. Брюнет допускал, что мог прозвучать грубо, но он лишь желал подчеркнуть непоколебимость своего предварительного отказа, дабы друг не маялся ложными фантазиями, не гнул свою палку и не давил на него. Он чётко дал Узумаки понять, что ему не до его влюблённости. Категорично, жёстко, но так правильнее всего. Пусть лучше тот услышит всё прямо, переварит и свыкнется, чем будет тешиться несбыточными мечтами и мазохистски раниться о них. Узумаки всё ещё стоял к нему спиной, так что альфа не видел, как губы того секундно поджались. Обидно, но вполне ожидаемо. Было бы чересчур уж наивно полагать, что нелюдимый, недотрожливый и бедный на эмоции Учиха чудным образом испытает то же, что и он. Ему такое никогда не нравилось даже в классическом варианте, а уж нетрадиционно с парнем… Это за гранью фантастики. Наруто изначально ни на что не рассчитывал. Ну, ладно, какая-то крошечная частичка его всё же смела самовольно питать слащавые надежды. Идиотские всплески гормонов дурманили, не поддавались здравому смыслу и конфликтовали с прочими мыслями парнишки, в которых он ещё отдавал себе отчёт. Он же знаком с Саске не первый год, он в курсе, какой тот человек, и его «Нет» — не какой-то сюрприз. Саске бы отказал, и тут без вариантов. Всё сложилось именно так, как и должно, и Узумаки думал, что готов быть отвергнутым, но в голос всё-таки просочилась глухая досада: — Я же не виноват, что так вышло… — хмуро пробурчал он, но тут же прикусил язык, ощутив себя эгоистичным слюнтяем. Мысленно блондин себя выругал: уже достаточно взрослый парень, а из-за отказа надулся, как ребёнок, не добившийся у родителей покупки новой игрушки в магазине. Да он даже хуже капризной девчонки. Ну и позорище. Саске же воспринял его молчание по-своему. — Я тебя не виню, — тяжело и виновато вздохнул он, а затем смолк, с сожалением формулируя свою позицию. Получилось как-то беспомощно, бессильно, но брюнет старался говорить со всем доступным ему проникновением: — Но я просто не могу, Наруто. Дело не в тебе и не в том, что такое не принято в обществе, просто… Всё это всегда было не для меня. Не по мне. Я не… Если бы я и согласился, я бы не смог дать то, чего тебе хочется. Я не такой… Ты же понимаешь? Скажи, что понимаешь. К его удивлению, омега вяло кивнул: — Понимаю… И вновь между ними натянулась тишина. В те мучительные секунды молчания Учиха поймал себя на том, что скучает по временам, когда ему было плевать на чувства Узумаки. Тогда ему не было никакого дела, зацепят ли того его слова, всё было проще, и в груди не щемило. Привязанность, порождающая сентиментальность, так мешает. Как было бы хорошо испытать то хладнокровное безразличие, но, увы, Саске больше не было всё равно. — Ты теперь отстранишься? — тихо спросил он. — Что?.. — Из-за неловкости. Я не ответил взаимностью, и тебе, наверное, неприятно контактировать со мной. От пояснения друга внутри у Наруто похолодело. Вовсе не этого он добивался. — Нет! — с паникой на лице выпалил парнишка, резко развернувшись и шагнув к инвалидному креслу. Пульс тут же зашёлся в сумасшедшем ритме, но уже не от влюблённости, а от риска утратить те драгоценные, с трудом выстроенные дружеские взаимоотношения. Не идеальные — пусть так, но единственные и незаменимые. Под угрозой лишения они вдруг стали более чем достаточными. Лучше так, чем всё обнулить. Да, точно, ему и обычной дружбы хватит, а всё остальное ерунда. Наруто сбивчиво затараторил, растерянно и бурно жестикулируя: — То есть… Я это переживу, в лёгкую!.. Это ничего не меняет между нами, ты мой друг, и я не хочу отдаляться. Забудем этот дурацкий разговор, лады? Мне просто нужно было высказаться и всё, для себя, но ты прав, мы больше не будем об этом, — в конце он нервно усмехнулся, сам не ведая, отчего. Саске различал в его глазах испуг ребёнка, боящегося быть брошенным, и не совсем понимал причины такой реакции. Лично он, пребывающий в своём бесстрастном омуте, не собирался колыхаться и делал ставку на то, что дистанцирование инициирует непосредственно Узумаки, чьи чувства были задеты. Как бы не так. Глядя на шуганную физиономию, Учиха согласно кивнул, хотя ему слабо верилось в то, что для самого Узумаки всё останется как раньше: не из того теста он слеплен, чтобы суметь перевести чувства с эмоциями в спящий режим. Но на это Саске, к сожалению, никак не мог повлиять, как не мог ответить взаимностью на его романтическую симпатию. Это было выше его сил. Истина в том, что он не видел себя в отношениях: никак, ни с кем и никогда, а притворяться и симулировать то, чего он не испытывает, ему совсем не хотелось. Враньё отяготит его будни и вряд ли кого-то осчастливит. Учиха прикидывал, что даже если ему удастся как-то навостриться и всё-таки подыграть нуждам друга, это не избавит его от главного повода не дать себе расслабиться. У него была цель, рядом с которой меркло всё остальное. Тем не менее для брюнета было загадкой, почему Наруто подвергся натиску влюблённости. То, что тот поддался влечению конкретно к нему, тем более при условии, что они оба парни, ещё как-то поддавалось осмыслению: предпочтения людей порой отклоняются от нормы, к тому же ни с кем другим Узумаки из-за своего упрямого протеста обществу не общался, а посему и список кандидатов в объекты воздыхания исчислялся единственным близким ровесником. Но почему сейчас? Если бы с год назад или ещё раньше, то все вопросы бы отмелись, ибо тогда Саске было чем похвастаться. Тогда он смело претендовал на звание мальчика с обложки: высокий, спортивный, с объективно красивыми чертами лица. Теперь же он тянул максимум на ожившее воплощение лозунга «О вреде наркотиков». Если взять какую-нибудь из его старых фотографий и сопоставить с ним настоящим, его будет почти не узнать. Он до аварии и после — будто два разных человека. Не будь инвалидного кресла, прохожие, вероятно, сочли бы его амфетаминовым наркоманом. Глубоко впалые щёки, на фоне которых глаза казались слишком большими и подвыпученными. Под ними — отёчные мешки. Сильно выраженная носогубная складка. Вечно треснувшие шелушащиеся губы. Кожа не аристократично бледная, а сероватая, с нездоровой желтушностью на скулах. На теле синяки, которые парень получал во время принятия ванны, брыкаясь и ударяясь о её бортики: были и новые, сине-фиолетовые, и уже «цветущие», мерзкого зеленоватого оттенка. Про шрамы на спине говорить излишне. Его тело всё ещё непропорционально тощее и изуродованное. На пути к восстановлению здоровье сыпалось то тут, то там. Из-за частой рвоты у него портились и крошились зубы, отчего приходилось тратиться на стоматолога. Его чёрные волосы потускнели, утратив былой блеск, вдобавок ко всему они жутко лезли. Ресницы редели, ногти обламывались, игнорируя все принимаемые им витамины. Саске пренебрегал своим отражением и не брал в руки семейный фотоальбом, дабы не терзаться и сохранить хотя бы крупицу собственного достоинства. Но Наруто рисовал его совсем не таким, каким его демонстрировало зеркало. Узумаки переносил на альбомный лист всё самое совершенное в нём, из-за чего на эскизах брюнет выглядел даже лучше, чем на старых фото: как-то свежее, чище, ярче, здоровее. Парнишка не приукрашивал намеренно, ибо он всегда был искренним в своём творчестве и изображал всё таким, каким действительно видел. В детстве Саске чудился ему карикатурным противным дьяволёнком, вечно угрюмым и сердитым; позже на портретах тот приобретал всё более человеческие нормальные черты, а затем… Затем в Наруто проснулись крепко спящие до этого романтические позывы, и ему сорвало башню. Он не пытался обмануть себя и не наловчился специально рисовать без внешних изъянов: у него это получалось автоматически, ибо с его точки зрения Учиха взаправду представал идеализированным. Влюблённость ослепляет, а любовь зла — полюбишь и больного колясочника, что ходит под себя. Эйфория накладывала на восприятие Узумаки фильтр, скрывающий, а то и вовсе стирающий все недостатки Учихи. Но холодно рассуждающий Саске знал, что празднество чувств имеет свойство заканчиваться. Да, сейчас и его внешность для Узумаки самая привлекательная, и его скверный характер не такой уж ужасный, и инвалидность не проблема, но когда эффект романтизации пройдёт, у Наруто откроются глаза, и он поймёт, что для него нет партнёра хуже. Противоположности не притягиваются. Это красиво звучащая выдумка. Да, возможно, на первых этапах и будет присутствовать интригующий азарт, но после, когда гормоны улягутся, неизбежно возникнет отторжение. Саске был в этом уверен, и для этого убеждения ему не требовалось вступать с Узумаки в отношения. Их дружба была тому прямым доказательством, и тут нет противоречий, поскольку не их различия положили ей начало. Если б не объединившая их ситуация, если б не поочерёдные уступки и терпение, они бы так и не сблизились. Их непохожесть всю жизнь мешала им найти общий язык, и до сих пор они не используют её для упрочнения приятельских уз, а учатся обходить и подстраиваться. Учихе было не в удовольствие огорчать Узумаки, но раз у них в дружбе-то не всё гладко и шелковисто, то нет смысла пробовать нечто большее. Ни во что путное это бы всё равно не вылилось. — Ну что, идём? — уточнил с напускным спокойствием блондин, намереваясь потянуть рычажок на штоке шпингалета. Саске прислушался к тишине раздевалки, их так никто и не потревожил, а затем вбросил: — Мои родители разводятся. Наруто застыл, приколотый его словами, как насекомое булавкой. Отлично, значит, получилось занять его голову новой информацией и затмить тем самым неловкость от неудачного недопризнания. Саске и так намеревался сообщить приятелю сию новость, и ему было непринципиально, как и когда, но он выцепил-таки подходящий момент. Словом, брюнет несколько поспешил в своих заявлениях. В сущности Микото пока что была на стартовом этапе планирования и подготовки, даже к юристу ещё не обращалась, но в том, что она не откажется от затеи и не отступит, Саске убедился по той истощённой до предела извиняющейся манере, с которой его вводили в курс дела. Матушка себя исчерпала: у неё иссякли силы на то, чтобы справляться с загулами супруга, с его пьянством, со вспышками пьяной агрессии, с его пренебрежением родительскими обязанностями. Решение о разводе далось ей тяжко, она долго колебалась. Микото, как и любая мать, желала своим детям самого лучшего, в том числе возможность иметь полноценную семью, а потому непрерывно испытывала вину за свою неспособность соответствовать роли хранительницы очага. В разговоре с младшим сыном женщина извинялась за свою несостоятельность, но Саске и не помыслил её попрекать: меньше всего он желал, чтобы матушка положила всю себя на жертвенный алтарь ради него и брата, а потому наоборот, поддержал. Его беспокоила разве что её авантюра, бракоразводный процесс и последствия. Сколько он займёт? С чем матушка уйдёт из загнивающего союза? Что будет с домом? — Мне жаль, что всё так обернулось, — пробормотал паренёк, тая вздох облегчения. — А мне нет. Детям и подросткам обычно свойственно тяжело переживать развод родителей, но Узумаки не усомнился в равнодушии приятеля, и это было печально. Не зная, что добавить, он томно вздохнул. К своему отвращению, его радовало то, что семья Учихи распалась, да настолько, что он толком не сочувствовал. Ему с трудом удавалось не полюбопытствовать, как мягкотелая тётушка в итоге отважилась расторгнуть брак с пьяной свиньёй. К счастью, спрашивать не пришлось. Саске словно прочёл его мысли и без вымогательств поделился подробностями: — Мать сильно поругалась с ним на днях. Блондин изогнул бровь, изумляясь неожиданному выпаду от Микото, но не перебил. Услышанное взбудоражило и натянуло его внутреннюю струну, так что та забренчала гневными нотами. — Она хотела машину продать. Водительских прав у неё нет, «этот» не ездит никуда, не работает, только пьёт, так что машина без дела стоит в гараже. Но по документам отец владелец, и ей пришлось просить его. С вырученными деньгами было бы проще тянуть моё лечение, суммы бы хватило, чтобы оплатить несколько месяцев в центре. Но отец отказался. Не сказал почему, просто «нет». Видимо, посчитал, что отпрыск-колясочник не стоит его вложений, — парень глухо усмехнулся, уже даже без разочарования. К безучастности Фугаку ему было не привыкать. Тот ни разу не поинтересовался его самочувствием или прогрессом в реабилитации, не проведал, и что-то подсказывало Саске, что его многонедельное отсутствие, пока он валялся в больнице после операции, отцом осталось незамеченным. И плевать. К чёрту этого пьяницу. Его забота парню не сдалась: он не жаждал ни её, ни отцовского внимания, ни поддержки, ни помощи от него. Не исключено, что через определённый промежуток времени брюнет, скрипя душой, простил бы Фугаку безразличие к своей судьбе, перерос бы все обиды и зажил бы свободно, а не в плену у ненависти, но расцветающие время от времени синяки на матушке делали это развитие событий абсолютно невозможным. Узумаки с нажимом провёл ладонью по лицу, смазанно пробурчав ругательства: — Пиздец, блять… У него не получалось бесстрастно мириться с поведением главы Учиховского семейства. Тому давался шанс посодействовать, искупиться перед сыном, принести хоть какую-то пользу, но вместо этого он сыграл в мудака и всё всрал. И ради чего? Ради жестянки на колёсах? Каким надо быть человеком, чтобы так обойтись с собственным ребёнком? Фугаку ясно обозначил свою позицию — он пальцем о палец не ударит ради благополучия Саске и ничем для него не пожертвует. Ценность для него имело разве что дешёвое пойло. Неудивительно, что для тётушки это стало последней каплей и подтолкнуло к разрыву умирающего брака: даже если когда-то она любила и цеплялась за супруга, сын всё же возвышался во главе её приоритетов. — Ну и пошёл он нахуй. Обойдёмся без него, — оторвав пятерню от своей физиономии, в сердцах хмыкнул Наруто. Вместо кивка Саске заторможенно моргнул. Занятие с реабилитологом и их непродолжительная беседа с Узумаки давали о себе знать, утомляя физически и морально. Потребность отстраниться от реальности достигла уровня жизненной необходимости, и внимание парня к окружающему миру померкло в его остекленевших, расфокусировавшихся глазах. Губы плотно слиплись, не пропуская через себя ни единого слова или звука. Засвидетельствовавший «уход» друга Узумаки верно опознал его абстрагирование и не стал лезть дальше с болтовнёй: выкатил брюнета из раздевалки, забрал оставленные в гардеробе «шмотки», снарядил Учиху и сам накинул ветровку, а после направил лыжи в сторону дома, плавно подталкивая кресло вперёд. Добирались на автобусе, приютившись в уголке накопителя по центру салона. Узумаки держался в загораживающей позе, с жадностью защищая приятеля от любознательных глаз других пассажиров, чем только сильнее привлекал внимание тех к их персонам. Отсутствующему Учихе было на это всё равно. Он сидел неподвижным манекеном, втыкая в никуда до самой их остановки. Створчатые двери сложились, и когда ветер коснулся худого лица, колыхнув чёлку и отросшие передние пряди, Саске оттаял и рассеянно обозрел знакомую улицу, чтобы сориентироваться, на каком этапе возвращения в родную обитель он «очнулся». От остановки до дома топать ещё минут пятнадцать в прогулочном темпе: Узумаки пешком, а ему проездом. Пробуждение друга не проскользнуло мимо Наруто, но никакую беседу он не навязал, за что Саске респектовал ему немое «Спасибо». Колеса спустились с кривоватого автобусного пандуса и чуть ударились о тротуар. Убедившись, что всё в порядке, омега покрепче перехватил рукоятки, и они двинулись в умиротворённом молчании. Тишину нарушил пронзительный визг безжалостно стирающейся об асфальт резины. Саске вжал голову в плечи и закрыл уши, ощущая, как резануло по барабанным перепонкам. Наруто инстинктивно обернулся. Позади них на проезжую часть нерасторопно выползла собачонка. Водитель несущейся на неё машины предпринял попытку избежать столкновения, резко затормозил, но явно превышающая ограничения скорость была уже набрана, тормозной путь растянулся, и громада хетчбэка промчалась по дороге, откинув рыжую псовую тушку в сторону. Раздался хлёсткий удар, а за ним скулящий вой боли уже валяющейся собачонки. Но водитель не остановился, не проверил, а, наоборот, дал по газам. — Вот же мудила, а! Эй! — выпалил метнувшийся к дороге Узумаки. На ходу он, припрыгивая на одной ноге, снял левый кроссовок, швырнул было его в автомобиль водятла, но тот уже был слишком далеко, так что попасть по нему не вышло. Неудовлетворённо цыцкнув, парнишка доскакал до брошенной обувки, подобрал и напялил, гневно бубня: — Пидор, блять. Нет, чтоб пропустить. За этим, как за концертной сценкой, невозмутимо наблюдал Саске, внезапно оставленный своим сопровождающим. Он слушал поток ругательств, которыми блондин сыпал в адрес водителя помпезной, очевидно дорогой машины, но никак не мог понять и разделить шквал его эмоций. На языке Учихи вертелось замечание, что это всего лишь блохастая шавка, но видя крайне неодобрительную реакцию друга на ситуацию, он придержал комментарий при себе. Саске не был ярым ненавистником собак, хотя у него были все на то основания: услужливая природа четвероногих, их неизмеримое человеколюбие, обязательность выгулов, тявканье, шерсть, слюни… Брюнет непроизвольно скривился. Нет, никогда бы он не завёл себе пса. Ни пса, ни кошку, ни даже хомячка. Живодёрством он не страдал, но и любви к братьям нашим меньшим не питал. Мохнатые, издающие разные звуки кусочки плоти никогда его не умиляли. Это просто животные, лишённые самосознания и управляемые исключительно вышитыми в их ДНК инстинктами, — ещё более низшие создания, чем люди, а брюнет и себе подобным-то не симпатизировал. Домашние питомцы — это морока. Им требуется и время, и внимание, и хорошенькие такие финансовые растраты. Корми, ухаживай, купай и присматривай, чтоб ни дай бог несмышленое существо себя не убило по вине низкого интеллекта, — всё равно, что завести ребёнка, который никогда не обретёт самостоятельность. Какие уж тут полюсы? Породистая живность ещё хоть как-то себя оправдывала — результат гениальных трудов селекционеров как-никак, визуально необычное и порой притягательное. Но что до бродяжек… Эти ничего не стоили, да и что толку распыляться эмоциями из-за каждого грязного бездомыша? Их на улицах сотни тысяч. Пустой расход внутренних ресурсов, отдающий лицемерием. Бродяжка, словом, относительно легко отделалась. Повезло, что её вообще не переломило и не раздавило шинами насмерть. Хрипя и скуля, псинка приподняла тощую задрипанную тушку в хромой попытке встать. Подняться у неё получилось на передние лапы, задние же тряпично волочились, клоня к низу вторую половину тела. Собачонку косило набок, и сама она вертела вытянутой моськой, дезориентированно и испуганно оглядываясь. Завидев её жалкое, беспомощное барахтанье на асфальте, Узумаки шустрой рысцой засеменил к сбитой животинке, подхватил ту на руки и вынес на тротуарную плитку, бормоча машинально: — Сейчас, сейчас, погоди… Щас всё будет. Бродяжка не сопротивлялась, не старалась вывернуться из человеческих рук, не предпринимала попыток укусить, только тихонько поднывала. — Тихо-тихо, полежи, — шёпотом приговаривал парнишка, кладя её на тропинку и придерживая ладонями. С сокращённой дистанции Саске отчётливее рассматривал пострадавшую. Беспородная мелкая рыжая собачонка: уши торчком, хвост калачиком. Подбитые задние лапы, как выяснилось, не были последствием конкретно этого столкновения, о чём свидетельствовали стёртые до корочек участки на туловище, непосредственно соприкасающиеся с землёй. Уже не первый год псинка шаталась так по улицам, волоча за собой задние конечности. Может, врождённый дефект или отпечаток беспощадной бездомной жизни. Проделки ли живодеров или последствия драки с сородичами за корку найденного у мусорки чёрствого хлеба — уже не узнать. Не исключено, что собаку когда-то уже сбивала машина, и в таком случае она ещё глупее, чем казалось, раз не вынесла никакого урока и вновь выползла на проезжую часть. Поразительно, как ей вообще удалось выжить. Саске поморщился от вида четырёхлапой калеки, что так некстати напомнила ему его собственную проблему. — Блин, надо ж делать чё-то, — засуетился Узумаки. — В ветеринарку звонить и везти её как-нибудь. — У тебя денег много? — резонно вопросил Учиха, чем осадил его порывы мчаться к дверям ближайшей клиники. — Знаешь, сколько стоят ветеринарные услуги? Наруто неопределённо пожал плечами, имея при себе максимум интуитивные представления о ценах, которые наверняка разительно не совпадали с реальными. Хоть у него и был кот, но ни родители, ни он не обращались в «ветку» по поводу Курамы: у того и без медицинских вмешательств дела складывались замечательно. Курама жил сытую, ленивую и комфортную жизнь, в которой ему даже посчастливилось не обратиться в евнухи. — Но… — Оставь. Это естественный отбор. — Да ну, не бросать же так!.. Саске тяжело вздохнул, глядя в горящие зоозащитными амбициями голубые глаза. Пускай с людьми Наруто сходился плохо и из-за мизерной провокации был не прочь жестоко поколотить чуть ли не весь городской свет нации, но животных он любил с детства. Всегда тащил в дом всё, что умудрялся поймать: бродячих собак, кошек, лягушек, ящериц, змей, ужей. Разок невесть откуда голубя со сломанным крылом достал. Вот уж добрая щедрая душа… — Давай хотя бы воды нальём и покормим? — Если прикормишь, потом не отделаешься. Наруто, — строже надавил Учиха. Тот бросил на него взгляд клянчушего попрошайки, не переставая гладить собачонку от холки по спине. — Жалко же… — Ты что, с каждым убогим будешь возиться? Плечи Узумаки опять подпрыгнули в незнающем жесте. Одобрения брюнета он бы не получил, как бы ни уговаривал, но оно по факту было и необязательно, а так — для галочки. Не заручившись поддержкой друга, Наруто всё равно поступил по-своему. Помимо сентиментальных волонтёрских порывов, в нём взыграла избалованность, подпитанная той вседозволенностью среды, в которой парнишка уверенно подрастал. Наруто своим поведением не уподоблялся мажористым золотым деткам богатеньких родителей, ибо априори не являлся таковым, и семья его не была семьёй олигархов. Он не щеголял в брендированной одежде за сотни тысяч рублей, не разъезжал по городу на такси премиум-класса и не менял телефоны с выходом новой модели, но, будучи единственным долгожданным ребёнком, редко встречал отказ в своих вполне умеренных запросах. Заоблачного блондин не загадывал, но это не стало помехой к выработке у него привычки заполучать желаемое. К тому же его «хотелки» не всегда находили себя в материальных благах — в таком случае «Нет» от матери с отцом он слышал чаще, но едва ли это было для него преградой. Мальчишка прибегал к непослушной самостоятельности: когда назло старшим, а когда из эгоистичных мотивов и невозможности унять капризное «Хочу». Не суть, какими методами, но Наруто умел добиваться своего. Так и в этот раз: он-таки забрал хромую псинку на свой участок — временно, только временно, пока животинка не оклемается, как он побожился перед неспособной запретить матушкой, такой же сердобольной, как и её сын. Узумаки обустроил место под крыльцом, с коробкой и пледом в качестве будки. Держать собачку в доме было не вариант, ибо по комнатам там шастал свой рыжий караульщик. Курама, в чьей родословной наверняка когда-то мимо пробегал загульный мейн-кун, к своей территории относился чрезвычайно ревностно и со своим весом почти в девять килограмм мог бы задрать бедную бродяжку. Коту и так приходилось переживать определённые ограничения в плане прогулок во избежание драк, поэтому он не потерпел бы ещё большей наглости со стороны людей и бродячей шавки. Его Саске тоже не жаловал, но если выбирать, то кот выигрывал конкурс за его благосклонность. Выйдя из игривого возраста, Курама преисполнился гордым равнодушием ко всему и сонливой ленью. Ему до Учихи не было никакого дела, как и двуногому до него — в этом и во многом другом они были солидарны и даже похожи. А эта надоедливая, переполненная до краёв радостью дворняга была совсем как… как Наруто. Кормили собачонку со стола, без изысков. Много внимания на неожиданно обретённого питомца не находилось, но семья Узумаки как-то её выхаживала. Саске в это не лез, но периодически ворчал на друга: — У тебя и без этого времени не хватает, а ты ещё с собакой возишься. Или: — Не давай ей кличку, а то привяжешься. Всё это волонтёрство его мало интересовало. Учиха не подсовывал безымянной псине ничего съестного, не игрался с ней, не гладил и не чесал за ухом, не разговаривал с ней лебезящим тоном, как делал это блондин, но отчего-то она доверительно тянулась именно к нему. Рыжая собачонка первостепенно ковыляла к нему, если он попадал в поле её зрения; виляла калачиком хвоста в ответ на его недовольный взгляд, норовила поставить на него передние лапы и достать языком до его лица или хотя бы ладоней, чем страшно злила парня. Он брюзгливо отдёргивался, отталкивал от себя, повышал голос, требовал Узумаки убрать от него шавку, а бродяжка, будто совершенно не понимая его интонацию, продолжала докучать из раза в раз. В дни хорошей погоды Саске выкатывали на улицу для недопрогулки, не покидавшей пределов двора. Его оставляли в благословенном уединении подле крыльца подышать свежим воздухом и восполнить дефицит витамина «D»: ненадолго, минут на пятнадцать-двадцать. На таких вылазках никто не составлял ему компанию, если не считать поглядывающую время от времени в окно Микото, проверяющую сына. Моменты одиночества были для брюнета столь же жизненно необходимы, как воздух. Они помогали ему сбросить эмоциональное напряжение, восстановить внутренние ресурсы и в конце концов отдохнуть душой и телом. В силу своего состояния Саске приходилось много контактировать с людьми: с реабилитологом, массажистом, неврологом и другими врачами, с матушкой, Наруто. Все эти встречи носили накопительный характер, выматывая всё сильнее при каждом повторении. Не было существенной разницы, контактировал ли Учиха с близким или с чужим ему человеком, экзекуция выматывала и истощала его как морально, так и физически. Его социальная батарейка нуждалась в периодическом обновлении. Иногда это были дни затворничества, когда никто из домашних с ним фактически не разговаривал и не беспокоил его визитами, а иногда ему помогали одиночные просиживания в кресле около дома, когда от всего остального мира его надёжно огораживал высокий забор. Однако после появления у соседей назойливой рыжей псинки его уединение заканчивалось обидно быстро. Каким-то чудом не обременённая интеллектом бродяжка выучила и запомнила звуки, с которыми на улицу выносилось инвалидное кресло, а потому стоило Учихе занять позицию, как под гаражные ворота просовывалась сперва вытянутая моська с пимпой чёрного носа, затем ушастая голова, а после и вся мохнатая тушка — её скромные габариты позволяли протискиваться через образованное калиткой и тротуарной плиткой пространство. Спустя несколько неудачных попыток подлизаться к понурому парню, собачонка угоманивалась, но не уходила, а кружилась возле него, волочась то тут, то там и маясь тем же, чем и все другие собаки: валялась под скудными лучами солнца, грызла какие-то палочки и камешки, зевала, ловила собственный хвост-бублик. Саске наблюдал за ней с еле распознаваемой гадливостью на лице. — Дом охранять не можешь, даже за палкой нормально не сбегаешь. Что ты за собака теперь? — тихо бормотал он, осознавая что это глупое, бесполезное сознание никогда не сумеет перевести его речь. Но голос и взгляд его были скорее задумчивые, чем глумливыми. Стоит признать, что в этой неприметной, беспородной дворняге что-то неприятно цепляло Учиху. Что-то, что вызывало у него отторжение более острое, чем обычно. Сама судьба, словно бы издеваясь, превратила его в зрителя, демонстрируя ему на примере параличной псинки всё то, что он предпочёл бы не видеть. Убогость, беспомощность, неполноценность, зависимость, слабость — всё это мозолило глаза при малейшем взгляде на четырёхлапую калеку, приводило брюнета в ярость, но оно же против воли откликалось внутри и находило понимание. Вот уж собратья по несчастью. Но было и то, отчего в нём сжималась жалость, но жалость не к себе. Смотря во влажные карие глазки псинки, Саске узнавал в них уже знакомые ему безоговорочную преданность, слепое восхищение и, главное, наивную и необоснованную любовь — чувства, на которые он ровно так же не мог ответить и от которых он, толком не зная почему, начинал испытывать вину. *** Обе стрелки часов сошлись на тройке. В ожидании друга Саске сидел напротив шкафа, перебирая книги. Давненько он этим не занимался, успев изрядно соскучиться по всему размеренному процессу. Принципы расстановки менялись от случая к случаю, и отчего именно они зависели, парень и сам не догадывался. Им с детства руководило какое-то внутреннее перфекционистское чутьё, диктующее, как правильно разместить чтиво в конкретный момент: по цветам, по фактическому количеству страниц или по визуальной толщине, по дате публикации, по наименованию издательства. Вариаций было предостаточно, но преимущественно Учиха оформлял полки, опираясь на порядок букв в алфавите. Никакой спешки, чужих советов, жужжащих под ухом разговоров, всё по-своему, в своих мыслях — в умиротворённой тишине дома это было идеально. Хлопок входной двери громом сотряс стены. Только что поставившая книгу на полку рука Саске застыла в приподнятом положении. Озадаченно нахмурившись, он повернул голову в направлении бабаха. Под рёбрами зашевелился могильный холод. Для Наруто было ещё рано, но то, что это не приятель прибежал с учёбы, брюнет осознал ещё до того, как первый этаж заполонил разгневанный рёв: — Что всё это значит?! Отец. Сердце юноши ухнуло вниз, но не от громогласного мужского крика — страшнее было то, что речь отца не была смазанной и невнятной, пускай и доставала до ушей несколько приглушённо стенами. Он был трезв. Саске отчаянно внимал родительскому скандалу, стараясь разобраться, чем же отец опять недоволен. Предположение возникло на уме быстро, и парень ужаснулся. Нет… неужели? Неужели оповещение из суда прислали раньше обещанного? Но ведь Итачи ещё не приехал, ещё ничего не готово, даже Узумаки как назло нет рядом. — Я тебя из нищеты достал, из грязи вывел в люди! Я тебя обеспечивал! А ты вон как… сука неблагодарная..! Сквозь рявканье Фугаку пытался пробиться тоненький, упрашивающий голосок Микото: — Не кричи, у нас сын дома, он может… Но мужчина даже не собирался её слушать: — Не нравится такой муж, да?! Развестись вздумала?! Саске понимал, предчувствовал, догадывался, к чему всё идёт — к неотвратимому кошмару. Взор застелили самые мрачные фантазии. Сердце зашлось в бешеном ритме испуганного зайца, а губы сами собой судорожно зашептали: — Нет. Нет, нет, нет… — мотая головой в бессильном отрицании происходящего, юноша крутанул ободы колёс, двинулся к двери, открыл её охладевшими ладонями, толкнул и выкатился за порог. Отцовские вопли с первого этажа сопровождали всю его короткую дистанцию. — Хочешь развестись, значит?! Меркантильная дрянь! На подъезде к лестнице Саске настиг звук глухого удара о беззащитное женское тело. — Нет!!! — горло парня разодрал вопль. Он бездумно оттолкнулся, рванул вперёд, но тело его не было готово к рывку… Брюнет шумно грохнулся на пол. Кресло под напором откатилось назад. Позвоночник сразу пронзила острая боль. Саске прогнулся в спине, делая глубокий вдох. Онемение покалывающей волной разлилось от поясницы вдоль конечностей до самых кончиков пальцев. На миг перед глазами всё помутнело и расплылось. Через вату Саске различал разные звуки: звон бьющейся посуды, матушкины скуления, переплетающиеся со всхлипами; отцовское звериное пыхтение и ругань. Безрезультатное сопротивление. Удары… Стиснув зубы, парень торопливо и небрежно завозился, заёрзал и по-черепашьи пополз по ступенькам. Он полз и лихорадочно умолял: — Не надо! Хватит, отец, прошу тебя!.. Прошу тебя, пожалуйста, не трогай её! Но звуки избиения не прекратились ни на миг. Они даже не замедлились, не дрогнули. А мать больше не слышно… Неуклюже и суматошно Саске почти скатился кубарем с крайних ступенек. Опять распластался, хрипло замычал, но не замешкался, тут же переворачиваясь обратно на живот. Тяжело дыша, брюнет отнял лоб от ламината, устремил взгляд прямо по коридору в сторону кухни. Увидел… и мир вокруг будто треснул и рухнул. Посреди абсолютного разгрома, разрухи, осколков и беспорядка Фугаку широченной махиной нависал над лежащей супругой. Лица её Саске было не рассмотреть, лишь ноги, покачивающиеся в такт отцовским безжалостным импульсам. Звуки, теперь уже не глухие, а мокрые и влажные, хлюпали в ушах и, казалось, заполняли собой весь дом целиком. Блестящие обслюнявленные губы затряслись, предвещая нервный срыв. Нечленораздельно завывая себе под нос, брюнет дёрнулся, но не двинулся с места. Как прилип. Саске нелепо елозил ослабевшими конечностями, шарил пальцами по швам пола, но как бы ни старался, не мог пошевелиться. Силы покинули его полностью, бросив юношу перед чудовищной картиной, вынужденным в изнеможении наблюдать за тем, как перед ним родную мать забивают до смерти. До неё было каких-то жалких пару метров. Пара непреодолимых метров… Удар. Ещё. Ещё удар. Из глаз брызнули бестолковые слёзы. Лёгкие сдавило. В горле встал ком, но Саске вопил, что было мочи. Голос постепенно слабел до бормотания: — Умоляю, прошу тебя, прошу, пожалуйста… Пожалуйста, не трогай её… Отец, пожалуйста… Фугаку на него не реагировал, не подавал и малейшего признака, что вообще заметил его присутствие. Мужчина высоко занёс окровавленную руку. — Нет!!! Нет, не надо, нет!!! И не отвлекаясь на сыновьи выкрики, с животной яростью вдарил кулаком в скрытое стеной от взгляда Саске женское лицо. По ощущениям длилось это вечность, как в нескончаемом ночном кошмаре. Пока Саске захлёбывался в рыданиях и воплях, его заштормило калейдоскопом эмоций. Страх и отчаяние потеснила обуявшая душу ненависть: — Я убью тебя, убью, слышишь?! Я убью тебя!!! Угрозы не удостоились отцовского внимания. Тот не отлучался. Абсолютная безвыходность, на которую парень никак не влиял. Он был там, и был таким незначительным. В царящем ужасе он был никем и ничем. Глотая слёзы, он то бесплодно угрожал, то заново возвращался к мольбам, и так по адскому кругу. —————— Весёленькой, чуть ли не вприпрыжку походкой Наруто шустрил с остановки в сторону дома, сочиняя план, как бы склонить приятеля на прогулку — уже четвёртую за неделю, что превышало допустимый предел. За спиной со стремительно нарастающей громкостью донеслись перекликающиеся между собой вои сирен. Не успел парнишка оглянуться, как его обогнали машины полиции и скорой помощи. С секунду он прикидывал точку их назначения. А затем всё понял… Телефон в кармане тревожно зазвонил, но Узумаки уже бежал. Их двор пестрел красными и синими огнями мигалок. Кого-то на носилках грузили в салон скорой. Дом Учих облепила толпа: полицейские, фельдшерская бригада, любопытные соседи. Входная дверь нараспашку. Гомон, переговоры сотрудников друг с другом, опросы свидетелей, охи и аханье впечатлённых посторонних. Расталкивая народ, Наруто прорвался сквозь живую заслонку и вскочил по крыльцу в прихожую. Кто-то из полицейских попробовал его притормозить, но омега незаинтересованно отмахнулся, рыская глазами в поисках родных лиц: — Я друг, близкий друг семьи. Его объяснения сотрудника не убедили, и тот вознамерился вывести бесцеремонного юношу, если бы не женский голос: — Наруто? Блондин вмиг отозвался на ласковый голос. — Мама… Кушина обнаружилась на полу гостиной и, судя по выходной одежде, вернулась она также недавно. В шуганой растерянности женщина металась, с какого бока подступиться к сидящему возле неё разбитому и шокированному мальчишке. В гостиную их переместили фельдшеры, чтоб не мешались в проходе. Наруто потерял дар речи и на негнущихся ногах направился к ним. Никогда прежде он не видел Саске таким… Зарёванным, дрожащим на манер чихуахуа, с покрасневшими опухшими глазами, тупящими невесть куда. Обрамляющие приоткрытый рот обкусанные губы плаксиво плясали, отчего складывалось впечатление, что брюнет что-то тараторил, но звука не было. Один из медиков мельтешил перед ним, что-то спрашивал, тщетно пробуя привести Учиху в чувства. Тот не реагировал. Наруто подошёл и опустился перед приятелем на колени. — Саске?.. — аккуратно окликнул он. Саске дёрнул плечами, поднял лицо на окружавших его людей, точно проснувшись, а после зашёлся в истошном крике, так что от неожиданности все присутствующие рефлекторно отпрянули. Схватившись за голову, он орал и орал, раскачиваясь и впиваясь пальцами в волосы. Подоспела ещё пара медиков из бригады, готовящих успокоительное. Парень шарахался и от них, и от Кушины как от огня. Глаза его, широко распахнутые, в слепом сумасшествии озирали лица. — Нет, не нужно, отойдите! — вступился Наруто, заслоняя собой приятеля и никого к нему не подпуская. Как можно авторитетнее он указывал старшим: — Не нужно его касаться, так будет только хуже. Просто отойдите. Что мать, что фельдшеры пялились на него в логичном сомнении и неодобрении. — Наруто… — мягко пробормотала Кушина, кладя ладонь на его плечо, мол, не мешай врачам делать свою работу, сынок. Но тот упрямо заартачился. — Мама, я знаю, как с ним быть. Просто послушайте меня… Парнишка бы и сам был рад приблизиться к другу, поддержать, утешить, приобнять, как-то коснуться, но, увы, ему было известно, что стандартные способы взаимодействия с Саске не прокатывают. Вернее, прокатывают иногда, но не так эффективно. Самое комфортное и выигрышное — неприкосновенное уединение. Постепенно Учиха затих до затравленных всхлипов. Тогда омега повторно позвал: — Саске? По бледным впалым щекам потекли злые слёзы, и парень их не удерживал. Учиха напряг желваки, сотрясаясь не то от злобы, не то от сбившегося дыхания. Вспыхнувшие чистейшей ненавистью глаза окрасились кроваво-алым. Что случилось и кто виновник — этого Узумаки не уточнял. Никакой тайны в трагедии не было. Наоборот, всё было предельно ясно и, к сожалению, предсказуемо. Самые худшие опасения парнишки воплотились в жизнь, и сейчас он окончательно решил, что непременно нарушит запрет на драку при следующей встрече с Фугаку. Исход будет один и никак иначе. Никакого альтернативного финала для пьяной свиньи… — Моя мать… что с ней? — Саске не помнил, как уже спрашивал это снова и снова у фельдшеров, когда те только-только ворвались в коридор. Он совсем охрип и звучал по-чужому. Блондин бы не узнал его голос, если бы не лицезрел обладателя воочию. — Тётушку в больницу увезли. Там ей обязательно помогут, — Наруто хотел ещё добавить, чтоб приятель не волновался, но не стал. Как тут не волноваться, когда мать в реанимации? Про реанимацию он, впрочем, тоже промолчал. Пока Учиха приходил в себя, Наруто краем уха черпал дополнительную информацию. В службу спасения позвонили неравнодушные соседи, потревоженные душераздирающими воплями. Саске кричал так, что его было слышно за пределами их дома. Лично разведывать обстановку никто не пошёл. К моменту прибытия полиции и скорой Фугаку скрылся в неизвестном направлении, а посему был объявлен в розыск. Судьба запойной свиньи заботила омегу меньше всего. Нужно было разгребать учинённый им пиздец, уведомлять Итачи и со всем разбираться. Полиция ещё с полтора часа тусовалась на участке, осматривала место происшествия, опрашивала свидетелей, в том числе и его, Наруто, и Кушину. Ко всеобщему удивлению, Саске согласился тоже поучаствовать, но перед этим им занялись врачи. Очевидно, что инвалид-колясочник не телепортировался со второго этажа на первый, на что также красноречиво намекали брошенное кресло и свежие синяки на теле юноши. Опасная неосторожность требовала к себе неотложное медицинское внимание. Под уговорами не столько фельдшера, сколько Узумаки, Учиха сдался, и его погрузили во вторую машину скорой. ***