Ливень

*** В паре с девушкой-невропатологом Ямато хмуро разглядывал свежие снимки компьютерной томографии. Что-то в увиденном ему не нравилось или как минимум настораживало его, и стоящий в сторонке Наруто уже нервно ожидал услышать неутешительный вердикт. Однако, к его облегчению, спустя несколько минут изучения чёрно-серого полотна реабилитолог произнёс: — Тебе очень повезло, Саске. Фиксирующая конструкция стабильна, и видимых повреждений нет, — но не успел блондин выдохнуть, как мужчина добавил: — Но ты должен понимать, что раз на раз не приходится. Из-за перенесённой ранее травмы, инфекции и хирургических вмешательств твой позвоночник более уязвим, именно поэтому даже после того, как мы поставим тебя на ноги, у тебя будет ряд ограничений, которые необходимо соблюдать. Они же касаются и падений. Тебе очень, очень, — подчеркнул Ямато, — не рекомендуется падать и ударяться, в особенности спиной. Неосторожность может повлечь за собой смещение штифтов, деформацию всей металлоконструкции, компрессию позвонков, переломы и новые, куда более серьёзные, повреждения. Последствия могут быть крайне печальными, так что давай договоримся больше без глупостей? Мужчина вглядывался в отстранённые, какие-то погасшие глаза юноши, ища в них искру благоразумия и ответственности за собственное здоровье. Бледное лицо подростка не порождало присутствия. Тот сидел и не двигался, редко моргая. Казалось, что продиктованное реабилитологом предостережение прошло мимо него и растворилось в воздухе, так и не достучавшись до адресата. Однако через полминуты Саске слабо кивнул. С окружающими он коммуницировал жестами. Говорить не хотел и не мог: сорванный в криках голос пропал на следующий день семейной трагедии, позволяя парню разве что иногда, после отдыха голосовых связок, коротко и непереводимо хрипеть. Кушина поила его тёплым чаем и заставляла полоскать рот раствором соли и мёда, чтобы речевая функция быстрее восстановилась, но толку от сих процедур пока что не было. Саске помнилось, как он грезил о том, чтобы судьба одарила его чудным недугом — немотой. И вот уже дважды ему довелось стать безголосым: впервые, когда он попал в аварию, и второй раз, когда отец отправил его мать в реанимацию. «Бойся своих желаний…» Ямато слабо верил его кивку. Не так долго он курировал Учиху, но определённая картинка о пациенте, с которым ему предстояло и дальше работать, у него уже складывалась. В то, что он встанет на ноги, мужчина верил: организм молодой, сам парень упрямый, хоть и капризный, с видной положительной динамикой. Перспективный, в общем. И было бы замечательно, если бы Саске то и дело не стремился пренебречь мерами предосторожности. Он уже обращался ранее к реабилитологу не с просьбой, а с требованием увеличить количество их встреч до шести в неделю вместо четырёх. Его старательность, напористость и заинтересованность в вопросах выздоровления были вполне понятны и похвальны, но всё хорошо в меру. Сотрудник центра тактично отказывал, объяснял, что программа реабилитации составлена специально под него и что в чрезмерной нагрузке не будет пользы, но юноша всё не унимался и настаивал, вновь и вновь возвращаясь к этой теме. Сошлись на том, что по понедельникам и четвергам к занятиям прибавится дополнительный час. И всё же компромиссом назвать их договорённость было сложно, ибо Учиха не переставал жаждать большего. Он торопился, усердствовал, целясь на то, чтобы выжать из данного ему времени максимум, а то и сверх своих сил и текущих возможностей тела. Нетерпеливый пациент — это всегда проблемный пациент, а в этом подростке чувствовалась какая-то пугающая одержимость, от которой Ямато было не по себе. — Если ты готов, мы можем приступить. Наступила очередная пауза. Саске не смотрел на мужчину, пока мысли его были где-то далеко. Тёмные, злые мысли паутиной оплетали рассудок, спутывались между собой и завихрялись в огромный моток, больше напоминающий чёрную, зияющую холодной пустотой дыру. В её основании бесновалась ненависть, которую не отпустить, не прикрыть и ничем не утешить. Боль, которую не унять никакой проникновенной беседой с психологом, каким бы профессионалом тот ни был. Губы поджались. Брови сурово сошлись на переносице. Наполненный какой-то злющей, маниакальной решимостью взгляд так и не обозрел Ямато, устремляясь куда-то вперёд, к цели, и Учиха снова кивнул. *** Половину учебной недели Узумаки пропустил — не до того было. Разгребали с Итачи бардак: убирали осколки, бывшие когда-то тарелками и кружками; оттирали с пола и столовой мебели кровь. Скатерть, уже не белую, проще было выкинуть. Собственно, так они и сделали. Утилизировали разного уровня наполненности бутылки из-под алкоголя. Собрали по коробкам Фугаковские пожитки, одежду, обувь, организуя его выселение, — не было такого варианта, что он продолжит проживать в этом доме. Пару раз их ещё вызвали в отделение полиции в качестве косвенных свидетелей. Задавали однотипные вопросы, на которые омеге уже надоело отвечать. Полиция выведывала дополнительные обстоятельства происшествия, обстановку в семье Учиха в целом, предыдущие акты рукоприкладства. С раздражением и язвинкой, но Наруто содействовал ментам, рассказывая всё, о чём знал и о чём мог только догадываться, а о Фугаку ни слуху ни духу. Вместе с мужчиной из гаража исчезла машина. Машину нашли брошенной, а его нет. Поглядывая вечерами на огоньки окон, виднеющихся вдали городских многоэтажек, блондин гадал о судьбе запойной свиньи. Слинял ли тот из города или скрывается у собутыльников? Может, нашёл себе другую не шибко избирательную дамочку и сейчас сидит на её шее? Жив ли он вообще? Мелькала мысль как-нибудь наведаться в трущобы и прочесать захудалые подворотни. Парнишка с трудом себя сдерживал. Даже если полиция найдёт Фугаку, то что тому грозит? Условка или пара лет отсидки? Наруто злили такие догадки. От распирающего его гнева он, сжимая ладони в кулаки, царапал кожу ногтями от напряжения, так что приходилось мазать ранки мазью. «Он не заслужил такого лёгкого наказания, только не он…» Себе Узумаки пообещал, что при следующей встрече с Фугаку освободит того от правосудия суда. Никакого ему суда и следствия, никакого закона и принципа гуманизма — лишь его собственный самосуд и его справедливость. *** Что-то из жилища Учих Наруто перенёс в своё, воссоздавая хоть сколько-то удобные для Саске условия. Захватил его лекарства, непромокаемый наматрасник, впитывающее бельё, одежду, кресло и несколько его книжек. На неопределённый срок друг переехал к ним. Из-за работы Итачи был не способен уделять младшему брату всё необходимое ему внимание и полноценно оказывать уход. При неимении других родственников, живущих поблизости и готовых взвалить на себя ношу в лице подростка-инвалида, старший из братьев был вынужден обратиться за помощью к семье Узумаки, и те, разумеется, не отказали. Кушина даже активно поддержала, дабы развеять неловкость Итачи за такую просьбу: далеко Саске уезжать не нужно, она всегда дома на случай чего, да и не чужие же люди в конце концов. Настроение у Саске было самое что ни на есть паршивое, и это напрямую влияло на его потребность в уединении, усиливая её в сто крат. Он не нуждался в дружеском плече, в которое можно было бы выплакаться, и обходился без сочувствующих речей поддержки. Для успокоения его изнывающая душа просила не чьей-то компании, а ровным счётом наоборот — одиночества, чтобы никто не трогал и не лез с разговорами. Поэтому первые несколько суток вне дома парень провёл, нагло заняв комнату Узумаки, фактически выгнав того спать на диване в гостиной. К себе в спальню тот вернулся лишь три дня спустя, когда брюнет плюс-минус восстановил внутреннее равновесие, и то, спал парнишка не с ним на двуспальной кровати, а на расстеленном на полу лёжнике: подушка, покрывало и импровизированный матрас, состоящий из сложенного надвое толстого одеяла. Не эталон комфорта, но Наруто предпочёл этот вариант дивану. Он не возражал против того, что приятель оккупировал его жилплощадь и устроил на ней свои порядки: тишина, никакой музыки, задёрнутые и днём, и ночью шторы; выключенная светодиодная лента, рамкой обрамляющая настенную инсталляцию. Без нареканий блондин уступал Учихе права хозяина комнаты в неумелой попытке чем-нибудь ему помочь. Разумом Узумаки понимал, что для самого Саске будет лучше, но сердцем — нет. Представление о моральной поддержке у него было такое же, как и у большинства человечества: всё то, что показывалось в фильмах и в сериалах, всё то, что Наруто видел и проживал на собственном опыте. Это забота, участие, готовность выслушать, разговоры по душам, прикосновения — всё то, что объединялось единой идеей дать понять, что ему не всё равно. Стандартный поведенческий набор, используемый людьми интуитивно. Но Саске был другим. Всё вышеперечисленное ему, пребывавшему в упадническом и нестабильном состоянии, скорее доставляло дискомфорт, чем реально помогало. Молчание и неприкосновенность — вот его лекарства. Наруто это учитывал, но вместе с тем часть его недоумевала, в чём разница между таким поведением и безразличием. Для него сия грань была настолько тонка и прозрачна, что он её не ощущал, как не ощущал и внутреннего удовлетворения от своих действий, а вернее, бездействий. Узумаки мучила нехватка их дружеского взаимодействия: несвойственная ему параноидальная неуверенность тревожно требовала каких-либо подтверждений их взаимоотношениям, боясь утратить связывающую с Учихой ниточку. Всё ещё адаптирующийся к новым чувствам и эмоциям парнишка не имел даже представлений, как намекнуть на это другу, а потому решил вовсе не юлить и поступить проще — не выдумывать ничего, а попросить в открытую: — Я сделаю всё, о чём ты попросишь, могу притащить все твои книги или выделить тебе всю комнату и спать дальше на диване, ты только не отстраняйся от меня… — задушевно пробормотал он сидящему на кровати лицом к окну брюнету. Тот не проигнорировал. Омега заметил, как плечи парня виновато опустились. Обернувшись, Саске печально посмотрел на него, а затем неопределённо качнул головой. Он был признателен Узумаки за его старания, но не мог уделить себя ему. Не сейчас. Как в кипящем котле, брюнет варился в угнетающих мыслях, и в нём не было места для кого-то ещё. Конечно, его обхаживали: и Кушина пеклась о нём, и Минато, и Наруто, даже несколько соседей наведывались поинтересоваться его самочувствием. Но легче не становилось. Ни на каплю. Ни на сантиметр. Саске утопал в эссенции гнева и отчаяния. Самоконтроль давался ему с титаническим трудом, и потому он, не желая ни на ком незаслуженно срываться, держался изолированно. Это была не прихоть, а необходимость, за которую он безмолвно извинялся перед другом. Узумаки же, ввиду разности их характеров и стиля мышления, с переменным успехом считывал и его мотивы, и думы, пусть и очень пыжился над этим. В детстве ему нравилось верить в то, что Саске он знает как облупленного: и его самого, и его повадки, и его привычки. Однако чем туже переплетались узы их дружбы, чем сильнее он реально сближался с Учихой, тем сильнее осознавал, что ошибался все эти годы. Вернее как… он судил Саске поверхностно, как и знал его поверхностно. Почему тишина, почему уединение, почему чёртовы книги — он начал понимать лишь недавно и мог разве что догадываться, сколько ещё глубинных истин таится в тёмных коридорах сознания его нелюдимого, угрюмого друга. Дни тишины и отстранения были как отдельный вид томных мучений. Узумаки страшно хотелось общения с Учихой, хоть какого-нибудь: пусть не словесного, он был согласен и на переписку, да хоть на язык жестов глухонемых. Отсутствие разговоров с Саске, его редкий взаимный взгляд, ощущение незримого и такого же непреодолимого барьера — всё это давило на открытого, болтливого и тактильного парнишку. Всеусиливающаяся с каждым часом паранойя пускала корни, разрасталась, посылала мнимые, иной раз вовсе высосанные из пальца, но отчего-то убедительные на эмоциональном уровне теории и переживания. Нежелание вернуться к одиночеству подкармливало мятежный комок из сомнений, страхов и смятений. Конечно, у блондина были и мать, и отец, и Итачи — он не был круглым сиротой, и это здорово, даже отлично, но… это всё не то. Ему хотелось контакта с конкретным человеком. Без этого он ощущал себя одиноким, как никогда прежде. Какая-то неописуемая пустота. Иссечение чего-то крайне значимого. Одиночество для Наруто было давним неприятелем, но если раньше оно было окрашено банальной скукой и в меньшей доле унынием, то ныне пропиталось доселе невиданной гипертрофированной, чуть ли не больной тревогой. Это было совсем не в стиле Узумаки, но запоздало приобретённая дружба, которую он только-только вкусил, и, что хуже, непрошеная влюблённость без разрешения вносили свои правки. Старые методы совладать с собой не срабатывали. Впрочем, они не срабатывали и тысячу раз до этого, когда из-под контроля вырывалась не чуждая неуверенность, а гнев. И на что он надеялся при таком раскладе? Но злость откровенно приятнее стресса параноика, и её хотя бы можно использовать с пользой в тех же драках, а тут чёртово волнение без какой-либо выгоды вертело и управляло им самим как угодно. Изголодавшийся по их с Учихой нормальному общению Наруто слепо шёл у навязчивых мыслей на поводу и искал ответвлённые от главной причины отстранённости приятеля. В один из ряда непримечательных дней он прогнулся под весом своего душевного переполоха, и тревожная мысль покинула замкнутое пространство его черепной коробки, оробело прозвучав вслух: — Ты сердишься на меня?.. То ли вопрос, то ли боязливое утверждение выцепило Учиху из мрачной задумчивости: не своей правдивостью, а в точности наоборот. То был вывод, на который альфа никак не планировал подтолкнуть друга. Нахмурившись, он недоуменно вздёрнул носом. — Я ручался, что защищу тётушку от него, что не позволю ему её ударить, — стыдливо пояснил омега. — А получилось так, что позволил. В ответ Саске несогласно мотнул головой. Не полностью сошедшая немота сковывала и ограничивала возможность в выражении. Поразмыслив с секунду, брюнет обозначающе указал на Узумаки, а затем сипло прошептал: — Не виноват. Непродолжительный шёпот — это всё, что было доступно его неокрепшим голосовым связкам. Парень мог бы говорить и громче, но тогда способность издавать хоть какие-то звуки опять покинула бы его на пару дней, а то и целую неделю. Тем не менее, он напрягался, проговаривал чётко и делал паузы, чтобы тугой на ухо омега смог разобрать его тихую речь. — Но ты же полагался на меня, а я опоздал… — сожалеюще возразил парнишка, поглядывая на приятеля глазами нашкодившего щенка. Экономя слова, Учиха продолжил жестикулировать. Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелся его дом: — Моя семья, — после коснулся своей груди, дважды постучав по ней, акцентируя: — Моё дело. Не твоё. Ты много помогал. Спасибо. — Но… — Спасибо, — перебив, повторил Саске на грани слышимости, ставя точку в их споре. *** Близился понедельник, значащийся для Узумаки концом прогулов школы. До этого он сам полностью ухаживал за приятелем, но грядущие уроки исключали возможность быть с Учихой двадцать четыре на семь, и парнишка взялся за подготовку к своему отсутствию. Имея окологодовой опыт «сиделки», он посвятил матушку во все нюансы: когда и какие таблетки давать, как делать профилактический массаж, как правильно придерживать, помогать одеваться, избегать приступов и многое-многое другое. Не занудствовал. Матушка — взрослая женщина и сама разберётся по ситуации. Главным, кого блондин готовил, была не она, а Саске, которому предстояло терпеть непривычный контакт, что для него равносильно пытке. Кушина, конечно, не незнакомка с улицы, но она не Микото и не Наруто, а это играло для него огромную роль. Будучи и так эмоционально расшатанным, он мог выкинуть что-нибудь эдакое, и, честно, омега сомневался в его адекватности, однако всё, что ему оставалось, это только попросить: — Понимаю, что тебе всё это не нравится, но будь с ней помягче. Она всё-таки моя мать. Саске вяло кивнул. Разве у него был выбор? *** Среда. Какаши сидел один в кабинете за проверкой самостоятельных работ пятого класса, когда его боковое зрение засекло какое-то постороннее движение. Выпрямившись и обернувшись, мужчина увидел сиротливо мнущегося в дверном проёме Узумаки. Сжимая правой рукой лямку рюкзака, мальчишка не решался ни войти, ни убежать, пряча неловкость за задиристым нахмуром. — А, Наруто, — вставая из-за стола, мерно поприветствовал математик, приглашая жестом: — Проходи. Чувствуя себя не в своей тарелке, парнишка, помедлив, пересёк порог, прикрывая за собой дверь, словно опасаясь, что кто-то из одноклассников разузнает о его походе к математику. — Здрасьте. Я на эти, ну… дополнительные ваши. Вы говорили, что в среду можно. — Конечно, — Хатаке обвёл ладонью ряды свободных парт, предлагая юноше оставить вещи за какой-либо из них. — Рад, что ты всё-таки надумал. — Ага… — промямлил Узумаки и, быстро определившись с местом, небрежно закинул полупустой рюкзак на стул. Коротенький тест из нескольких заданий на проверку уровня знаний ожидаемо выдал печальный результат. Ни знания теорем и аксиом, что проходились класса так с седьмого, ни умения применять формулы на практике или хотя бы способности называть их. Провалы в теории тормозили весь процесс обучения, ибо без заложенной основы далеко не уедешь. Узумаки туго соображал. Из-за невнимательности и, опять же, отсутствия математической базы он не улавливал в примерах закономерности, не видел, какую формулу можно применить и где, чтобы упростить задачу. Окунаясь дальше в этот образовательный кошмар, Какаши обнаружил, что, ко всему прочему, у юноши были сложности в понимании последовательности решения. Математика любит точность и порядок. У Наруто же этого не было. Был только сумбурный хаос. Сложение и вычитание, деление и умножение, действия в скобках, приведение дробей к общему знаменателю — всё перемешивалось в его голове, и он не понимал, за что хвататься в первую очередь. Он рвался охапкой взяться и за то, и за это, всё в кучу, со своими способами прийти к ответу, никак не вяжущимися с определениями из учебника, и в итоге блондин уходил в такие дебри, что не понимал вообще ничего. Наблюдать за его мозговым бедламом, в каком-то смысле даже творческим, учителю было прелюбопытно, но, увы, на экзамене неординарные и, что важнее, неправильные решения вряд ли помогут, так что он был вынужден прервать безрезультатные пыхтения юноши. Запущенный случай. Запущенный, но не безнадёжный. С учениками Хатаке предпочитал работать сразу у доски: там же он и объяснял, указывал на ошибки и вносил корректировки. Удобно, наглядно, не нужно всматриваться в мелкую писанину на тетрадном листе. По этим причинам к доске без исключения и права отказаться был приглашён и Узумаки. Кусковой мел постукивал, в ритме выводя на тёмно-зелёном фоне то цифры, то английские буквы, то знаки. И пусть Наруто припёрся на дополнительные под добровольным началом, учёба интереснее оттого не стала. Зануднейшая, смертельнейшая скука. Он себя заставлял, глуша внутренний бунт мотивацией «надо». Стоит сказать, что понятие «надо» в нём всегда усваивалось средне и проигрывало другому, а именно — «хочу». Прежде он жил по принципу «делай лишь то, что приносит удовольствие», а сейчас пыхтел над тем, чтобы сместить фокус на то, что ему абсолютно не нравилось. Шёл против себя. Что-то в нём, наверное, изменилось, хотя чётко омега этого не ощущал. Но иначе бы он и не пришёл в этот кабинет. Сидел бы дальше на задний парте, рисовал, провожал глазами облака и катал шарики из бумаги, чтоб поплеваться в кого-нибудь. Только в кого? Раньше мишенью выступал Саске, но больше его здесь нет, да и желание пульнуть в него обслюнявленный снаряд как-то отпадало, стоило представить его тоскливую бледную физиономию. Друг же всё-таки. В Инузука? «Да пошёл он нахер», — тут же уколол внутренний голос. В девчонок тоже неохота. В Сая? Но и до него Узумаки уже как-то не было дела. Шумно вздохнув, Наруто мельком обернулся через плечо, касаясь взглядом последней пары в третьем ряду — место, занимаемое им с первого класса и ставшее родным за эти годы. Клишированное обиталище двоечника и хулигана. Его туда турнули, чтоб не мешал другим детям учиться, однако удалённость никогда не была для парнишки настоящей помехой, ибо он и с конца класса доставал до любого. Странно, что Саске никогда не занимал первую парту. Он же отличник, но стабильно сидел в серёдке центрального ряда. Скорее всего, потому что высокий и зрение у него хорошее. А ещё с первой парты приглядывать за ним, за Узумаки, и давать тому сдачу было бы не очень удобно. Правда, досягаемость работала и в обратную сторону. Сколько в Дураске прилетело сложенных в бумажный самолётик дразнилок-карикатур за их школьные будни? А ластиков? Кто ж сосчитает. Как же брюнета это бесило… Ни дня не обходилось без ругани между ними. Шум, гам, драки, взаимные подлянки и обзывательства. Наруто невольно ухмыльнулся. Воспоминания о Саске потянулись цепочкой, и вот мысли парнишки воспарили куда-то в мечтательную высь, прочь от муторной алгебры. Методичное постукивание мела о доску замедлилось, а после вовсе прекратилось. Как там обстановка дома? Справляется ли матушка? Уж наверняка, ведь будь оно не так, ему бы позвонили. Телефон… Узумаки нахмурился, не чувствуя его веса в кармане штанов. Ну точно, он валяется в рюкзаке. А он выключил беззвучный режим? — Наруто? Наруто, ты слышишь? — голос Хатаке прорвался сквозь нагромождение далёких от математики рассуждений, и блондин, вздрогнув, посмотрел на него. — Почему остановился? У тебя возникли трудности? — Нет, я… Я отвлёкся, — честно признался омега. В терпеливый вздох Какаши просочилась усталость: — Сосредоточься. И ты минус у пятёрки потерял при переносе. — Да блин! Удержать внимание Узумаки было той ещё задачкой. Оно так и норовило ускользнуть, подобно юркой склизкой рыбине, которую ну никак не удаётся поймать и зафиксировать. Его концентрации хватало на пару минут, а потом Наруто переключался то на часы, то на шум в коридоре, на вид за окном или испачканные в белой пыли ладони, задумываясь о своём. Его приходилось опять и опять возвращать к заданию, напоминая, зачем он тут. — Тебя не было на прошлой неделе, — как бы невзначай упомянул Хатаке. От него это прозвучало не как предъява, а как любопытное замечание. Подросток пожал плечами. — У меня были дела, — с некой важностью оправдался он, стараясь не отводить взгляда от примера. — Позволь спросить, чем же юноша твоих лет может быть так занят, если не учёбой? — Семейными обстоятельствами. И никаких подробностей. Природная болтливость блондина испарилась как по щелчку пальцев, сменяясь осторожной, серьёзной лаконичностью. Само по себе это уже тревожный звоночек. Какаши доводилось обучать детей из неблагополучных семей или семей, оказавшихся в непростых обстоятельствах. Признаки того, что в окружении ребёнка что-то происходит, как правило, типичны: склонность к агрессии, отстранённость от других ребят, проседающая успеваемость, усталость, избегание определённых, чаще как раз-таки семейных, тем. — Что-то случилось? Ладонь с мелом всего на секунду замерла, но быстро продолжила писать. — Можно и так сказать. Хатаке попробовал пойти в обход: — Наруто, у тебя очень много пропусков. Тебе нужно в срочном темпе нагонять программу, чтобы сдать экзамены. — Да, я знаю. Но я не могу появляться в школе чаще. — Почему? Математик не отставал, и тогда Наруто наконец поделился, потихоньку раздражаясь на его дотошность: — Я работаю. — Что же, так много платят, что учёба стала неважна? — Нет, но лучше что-то, чем ничего, или я не прав? — омега нахмурился, но с мгновенностью взрыва сверхновой обычное недовольство вспыхнуло злостью: — Мне не платят огромные суммы, но мне это нужно, и я буду прогуливать столько уроков, сколько потребуется, ясно?! Да, у меня пропуски, да! Плевал я на них, и на математику вашу дурацкую, и на нотации! Раз решили учить такого безответственного идиота, как я, то учите, а не суйте нос не в своё дело! — выпалил Узумаки на одном дыхании. Руки юноши обессиленно опустились по швам. Огонь скопившейся ярости потух так же быстро, как и возгорелся, оставляя после себя какую-то внутреннюю потерянность и истощение. Наруто и сам не понял, зачем сорвался на математика. Не то чтобы извиняясь, но с некой долей сожаления он глянул на мужчину. Что удивительно, тот стоял спокойным, как удав, совсем не переменившись в лице. Выговора с последующим походом к директору не последовало. Вместо этого Какаши зазывающе кивнул в направлении учительской. — Идём, — и не дожидаясь реакции ученика, он зашагал к двери, ютившейся в углу класса. Поколебавшись, Узумаки положил мел на полочку под доской и в смятении поплёлся за ним. Учительская представляла собой самую что ни на есть коморку: тесная комнатушка, где математик оставлял верхнюю одежду, свои личные вещи; хранил стопки тетрадей разных классов, у которых преподавал, ватманы, учебные плакаты, набор указок и всё остальное, что пригождалось на уроках. Старый платяной шкаф, куцый столик с электрочайником, вазочкой «бабкиных» конфет и скучноватого печенья с изображением коровы в ромашках, и пара табуреток. Пододвинув одну из них, Хатаке пригласил, щёлкнув переключатель на чайнике: — Присаживайся. Ощущая растерянность от новизны ситуации и мальчишеский стыд за приступ истерики, Наруто смущённо помялся, но после короткой паузы всё-таки сел. Что говорить и чего ожидать, он не знал, а потому молча наблюдал за математиком. Тот доставал из ящика кружки, звеня чайными ложками и параллельно рассказывая: — Я, как и ты, рано начал работать. Даже раньше, чем ты. Мой отец был душевнобольным. Не буйным, соседи не жаловались, оттого меня и оставили с ним. К тому же сам я не горел желанием бросать отца, чтоб попасть в приют. Пусть он был болен, но всё-таки семья. Никого другого из родных у меня не было. Однако из-за недуга на работу его никуда не брали, да он и сам не особо стремился дальше постели. Пособий не хватало. А кушать хотелось. Парнишка вскинул брови. В последнюю очередь он рассчитывал на откровения с учителем. Это было и странно, и как-то неловко, но вместе с тем и интригующе. — Тебе сколько ложек сахара? — отвлекся тот. — Пять… пожалуйста, — сконфуженно пробурчал Узумаки. Не привык он обсуждать со взрослыми личные темы. Ну, если только с психологом, но то — другое. Там и обстоятельства другие, располагающие, так сказать. А тут мало того, что обстановка не та, так ещё и с преподом. — Пять? А не слипнется у тебя от пяти ложек-то? — Да как-то не слипалось ещё… Оставив нравоучения о том, какой вред организму несёт чрезмерное употребление сладкого, Какаши устроился напротив, ставя кружки с заваренным чаем на стол и возвращаясь к истории. Он напомнил юноше давно почившего деда, которого после стопки горячительного тоже тянуло на беседы о былых годах: — И вот я, мальчишка лет десяти, ходил вдоль дороги с ведром воды и тряпкой: предлагал проезжающим мимо водителям протереть фары, номера или диски на колёсах. Бутылки собирал, железки всякие, чтоб сдать. Когда выбора совсем не оставалось, побирался по соседям. Просил если не денег, то хоть продуктов каких. Хитрил, врал всячески, чтобы никто в опеку не сообщил. Некрасиво, но деваться было некуда. Благо, хоть до воровства не опускался. Везло. Потом уже, повзрослев, перебивался более существенными подработками параллельно с учёбой в университете. Что тогда, что до сих пор я считаю чудом, что мне в принципе удалось поступить. Учился… На первых курсах толком не учился и в самом учебном заведении почти что не присутствовал. Прогуливал, чтоб брать сверхурочные для оплаты семестров. Неоднократно я был на грани отчисления за неуспеваемость, но в последний момент мне удавалось выкрутиться, где-то договориться, где-то, признаюсь, дать взятку спиртным или деньгами. Преподаватели порой сами шли навстречу, вытягивали, за что я им по сей день сердечно благодарен. Не мог я вылететь. Понимал, что без образования не видать мне нормальной человеческой жизни, вот и цеплялся. К третьему курсу как-то выровнялся по оценкам, с деньгами стало проще, ну и дело пошло. Наруто не перебивал. Слушал в оба уха, так что даже не притронулся к чаю, позабыв о том. Хатаке блекло улыбнулся, подтолкнув к нему вазочку со сладостями. — Я не понаслышке знаю, что такое острая нужда в деньгах, когда приходится отдавать приоритет не играм с друзьями или урокам в школе, а любой возможности получить хоть какую-то копейку. Знаю про усталость, про тяжесть ответственности и про то, что поговорить о таких вещах с кем-то бывает полезно. Так что давай, занятой, пей чай, пока не остыл, и рассказывай. Что у тебя случилось? Стеснение не сошло полностью, но чувствовал себя Наруто ощутимо расслабленнее. Взяв печенье, он потупил на простенький узор. — Дорогой мне человек болен. — Кто-то из родственников? — Друг. Там… — парнишка запнулся, задумавшись, как ёмко уместить всё произошедшее и не ляпнуть лишнего. — Там всё сложно. Всё и сразу. Не одно, так другое. И с финансами напряг, и в семье всё не очень. Я не могу прямо всё вам тут рассказать, потому что он сам не хотел бы, чтобы я распространялся о личном. А мне важно его мнение. — Понятно. Полагаю, это его ты рисуешь? — предположил Хатаке. Узумаки кивнул и наконец-то откусил печенье, запивая его приятно приторным чаем. Тёплая, по-своему уютная и даже какая-то домашняя атмосфера раскрепощала, и омега делился уже без чьей-либо подводки: — Его… его Саске зовут. Мы с ним с раннего детства знакомы, почти с рождения, и если честно, я вообще не помню своей жизни без него. Его приучили нянчиться со мной, следить, чтобы я никуда не вляпывался. Но я всё равно вляпывался: сбегал из дома, по заброшкам лазил, драконил соседей. А Саске стучал на меня родителям. Мы постоянно ругались из-за этого, дрались. Его раздражала возня со мной, а я считал его скучным занудой. Но меня бы давно уже не было, если бы не его занудство. Саске присматривал за мной, а потом с ним… Потом он заболел, — весёлого энтузиазма в голосе Узумаки поубавилось. Приятная ностальгия выветрилась, сменяясь серьёзностью и решимостью: — Настала моя очередь выручать его… Мне не в тягость помогать ему, и мне нравится проводить с ним время, болтать, ну, знаете… всякое такое. Но я постоянно с ним лажаю, — и прежде не имеющего возможности кому-то пожаловаться Наруто понесло. Скопившееся хлынуло неудержимым потоком: — Обещания не сдерживаю. Не могу сделать для него достаточно. Не могу решить все проблемы с деньгами, с его здоровьем. Не могу прийти вовремя на помощь. Да даже понять его толком не могу!.. Какаши чутко внимал. Из всего преподавательского состава он, пожалуй, был единственным, кому удалось разглядеть в Узумаки не хулигана и двоечника, а ребёнка, переживающего свою трагедию. Мальчишке требовались не столько реальные советы, сколько шанс просто выговориться. — А ещё меня бесит моя подработка, — подытожил парнишка. — Ну и хрен с ней, это ж временно. Вот поступлю куда-нибудь… — Ещё не определился, куда именно? Этот вопрос Наруто периодически задавали и родители, и он сам задумывался над ним с неохотой, но к общему знаменателю рассуждения так и не привели. Он неизменно упирался в тупик, колеблясь между «да без разницы, лишь куда-нибудь» и: — Вообще без понятия, — пожал плечами блондин, окунаясь в самоанализ: — Я надеялся подобрать что-нибудь под себя, но не то чтобы это помогло определиться. Ну, какие у меня сильные стороны? Я сильный, умею рисовать, и на этом всё. Математик хмыкнул, сдержанно, почти по-отечески улыбнувшись, припоминая высокие результаты ученика в спортивных нормативах. У парня была хорошая, даже отличная физподготовка. Для большого спорта поздновато уже, и вряд ли сей вариант впишется в его семейные обстоятельства, но тем не менее развитые физические качества и наверняка приложившая к этому руку генетическая предрасположенность — это уже какая-то основа, от которой стоит отталкиваться. — Сильные юноши у нас много где нужны, — ободрил математик. — Так что подумай. Ты парень крепкий, выносливый, сильный опять же, но как всё это использовать, зависит исключительно от тебя. Можешь продолжать кошмарить Инузука на переменах, запугивать одноклассников, громить кабинеты и затевать в коридорах мордобой, а можешь сделать что-нибудь действительно полезное. Твои качества способны послужить для чего-то большего, чем хулиганство и драки. Наруто чуть не фыркнул от упоминания фамилии трусливого слабака Кибы, но что-то в словах учителя заставило его смолчать. На протяжении всей его жизни соседи, учителя, ровесники, другие знакомые, а порой и незнакомые люди пророчили ему судьбу будущего уголовника, и это настолько въелось в подкорку, что блондин не спорил и не агрессировал, а расценивал как стандартное, самое распространённое и банальное мнение окружающих о себе. Оно не злило, не пугало, не подстёгивало доказывать обратное, и воспринимал его парнишка слабо, на отвали. Есть и есть. Да, Узумаки представлял, что в теории он горазд натворить чудовищных вещей, но не тревожился ни о том, на что способен, ни о последствиях. Жил налегке, пока нос к носу не сталкивался с ситуацией, подтверждающей вероятность отправиться в места не столь отдалённые. Сталкивался, пропускал через себя вихрь эмоций, а затем поучительный опыт, не усваиваясь, задвигался на задний план к прочим воспоминаниям, и так постоянно. Но уверенность Какаши в том, что он способен вырасти кем-то достойным, неожиданно вдохновляла и воодушевляла, распуская в голове паренька иную ветвь рассуждений. За последние полтора года он не так уж часто применял своё физическое превосходство в садистских целях. Всё шло на уход за Учихой, совладать с которым Наруто удавалось непосредственно благодаря развитой мускулатуре, позволяющей беспрепятственно изо дня в день поднимать и таскать его худой, но не невесомый зад, в комплекте с креслом или без него. И… будь Узумаки щуплым доходягой, вряд ли бы у него получалось противостоять пьяной свинье, защищая хрупкую и слабую тётушку от «его» нападок. Да, в итоге он облажался и опоздал, но не будь у него сил давать отпор, трагедия бы произошла гораздо раньше и не факт, что финал её был бы менее плачевным. Остаток времени, отведённый на дополнительные занятия, они посвятили чаепитию, но математик не волновался за потраченные полчаса. Непродуктивно? С этим он бы не согласился. Напряжение и усталость смягчились, и Наруто обнаружил, что без сна как такового почувствовал себя отдохнувшим. Отъевшись печенья и конфет за чаем и под байки Хатаке о его студенческой жизни, он засобирался домой. Он бы задержался подольше, но у него ещё была ответственность, самая главная и ценная. Какой бы занимательной ни была беседа, как бы она ни увлекала, его внутренний компас направлял все желания и мысли к определённому человеку, тихому и как будто всегда недовольному, но неописуемо важному. Они покинули учительскую. Хатаке передал юноше распечатку с учебным материалом. Тот, не отнекиваясь, свернул листы пополам и убрал в рюкзак. Перед выходом из кабинета Узумаки обернулся: — Спасибо. Знаю, я не самый одарённый ученик. Последнюю его фразу Какаши пропустил мимо, кивнув на искреннюю благодарность: — Буду ждать тебя в пятницу. И, Наруто, если тебе понадобится с кем-то поговорить, двери моего кабинета всегда открыты. *** Спал Саске плохо. Ему не снились кошмары, просто сон не шёл. Днями и ночами напролёт, в часы покоя от остальных, он сидел на кровати вплотную к подоконнику, с высоты второго этажа через щёлку штор обозревая улицу в поисках конкретной, косолапо шатающейся по тротуарной дорожке фигуры. Но взгляд неизменно натыкался разве что на соседей. Те жили свою будничную жизнь: ездили на работу, отвозили детей в школу или на кружки, выносили мусор, убирали придомовую территорию от подгнивающих листьев, общались друг с другом, гуляли. Парень не шибко за ними следил. Распознавая чужое лицо, его взгляд не задерживался на том надолго, перескакивая на следующее для обнаружения совпадений с «его» физиономией. Учиха не знал, что ему даст это отыскание. Не утешение уж точно. Впрочем, если отец и объявится, то что он сможет сделать? То же, что и тогда — ничего. Позвать Кушину, чтобы та вызвала полицию и отца арестовали — как вариант, но размышляя о таком развитии событий, парень не ощущал ни удовлетворения, ни довольства, ни чувства восстановленной справедливости. Позволить этой запойной свинье в неблагоприятном для того случае жить в относительно безопасной тюремной камере, с кроватью, каким-то досугом, медицинским обслуживанием, сытым и одетым за счёт налогов порядочных работяг, таких как матушка, отец Узумаки, сам Наруто? Нет. Нет, с таким раскладом Саске был категорически не согласен. Для него было невыносимо и губительно само знание, что «он» продолжит спокойно дышать с ним, с матушкой одним воздухом. Парня драло и разрывало изнутри от всё сильнее концентрирующейся ненависти, что подобно тягучей, липкой чёрной смоле заполняла каждый уголок его сознания. Он думал, постоянно думал о «нём». Высматривал «его» в каждом прохожем, в каждом мелькнувшем на фоне силуэте, в каждой тени. Он прислушивался к тишине, ожидая различить в ней тяжёлые, неспешные шаркающие шаги, которые узнал бы из тысячи. Параноидально он вычленял из голосов других людей «его» нотки, «его» интонацию, произносимые «им» когда-то фразы, приводя самого себя в состояние натянутой до предела напряжения струны. Конечно, всё это не оказывало положительного эффекта на повреждённый стрессом и злостью рассудок, но внутренний механизм был уже запущен, цель была поставлена, и Саске добровольно ступал на тропу сумасшествия. Хуже были лишь мысли о матери… Они терзали, когтили и являлись главенствующей причиной его бессонниц. Проведя в реанимации почти четверо суток, в сознание Микото пришла только к шестому дню пребывания в больнице, когда её уже перевели в палату профильного отделения. Итачи курсировал между домом, работой, больницей и Узумаки, а Саске… Что ж, за эту неделю юноша не просто её ни разу не проведал, а даже желания такого не изъявил, избегая всех касающихся её тем и отклоняя предложения старшего брата поехать с ним. Все пытались его аккуратно подтолкнуть, уговорить, и Наруто в том числе: — Итачи уже трижды катался к ней, — с очевидным намёком вновь упомянул он, садясь на край матраса. — Почему бы тебе не поехать с ним в следующий раз? Саске, как и до этого, отвечал скупо, стараясь не раздражаться: — Нет. Вздохнув про себя, Узумаки задумчиво покусал губу. Ему не хотелось ни принуждать приятеля, ни навязывать ему непрошеных советов, но вместе с тем его тревожило это отчаянное избегание. Парнишка видел, что брюнет неравнодушен к ситуации. Он не спал вместе с ним, нутром ощущал его не ослабевающее ни на секунду напряжение и всё не прекращал попыток вывести на разговор: вскрыть очевидно ноющий и болючий нарыв, чтобы Учиха наконец отдохнул как физически, так и морально. Омега как умел сглаживал свою прямоту чуткостью: — Никто не будет настаивать, и я тоже. Просто я подумал, что, если бы и ты съездил навестить тётушку, её бы это подбодрило и обрадовало… — Я знаю, Наруто, знаю..! — прикрикнул Саске, но голос сразу же истончился и осип, возвращаясь к громкому шёпоту. — Но я не хочу увидеть её такой… Я не. Я… Заикаясь в слогах, парень стал давиться кислородом, ловя его всё ускоряющимися вдохами. Плечи дёргано заскакали вверх-вниз в такт безрезультатно то слепляющимся, то размыкающимся губам. Учиха застрял в промежутке между желанием объясниться и неспособностью сделать это. Ему вспоминалась фраза, с которой старший брат, совершенно не упорствуя, предлагал ему проведать мать: «Чуть позже, может быть, съездим вместе.» Что-то пугающее крылось за его «чуть позже». Итачи словно бы сам сомневался, стоит ли младшему показывать матушку, и, к несчастью для себя, тот догадывался, почему. — Так-так, спокойно, — затараторил Наруто. Забывшись, он машинально положил ладони на плечи друга, но тут же почувствовал, как мышцы под кончиками пальцев отвердели, и торопливо отпрянул. — Всё, всё, больше не будем об этом, хорошо? Саске? Но брюнет внимал ему разве что краешком сознания. В ушах Учихи всё ещё стояли те самые звуки: мокрые, хлюпающие, чуть похрустывающие. Звуки ударов крупного, сжатого мужского кулака по хрупкому, не защищённому ничем, даже банально ладонями, женскому лицу. Интенсивно, мощно и беспощадно. Стена тогда не позволила Саске всё рассмотреть, но она, увы, не помешала ему услышать, как ломаются матушкины косточки. Для ужаснувшегося воображения этого было более чем достаточно. Результат своей беспомощности юный альфа боялся даже представить, не то что узреть вживую. А ведь она, матушка, наверняка ни на миг не колебалась, когда заходила к нему, искалеченому автокатастрофой до неузнаваемости… Не струсила, не побрезговала им. Это пожирало изнутри. Саске и сам не брезговал, но всё-таки трусил. Не мог. Он же не успел настроиться, собрать эмоции в кулак, он не готов… Конечно же, это было правдой, но правдой было и то, что его путь избегания вёл в никуда. Если бы Учиха не признавал этого перед собой, слова Узумаки о том, что тема отныне закрыта, принесли бы какое-никакое успокоение. Но самообман, каким желанным он ни был, увы, не сработал. Всё повторяется. Всё как и с охватившим его ранее недугом: вновь перед ним возвышалась проблема, настолько явная и огромная, что игнорировать её было попросту невозможно и глупо, но он всё равно отчаянно пытался закрыть глаза, спрятаться, чтобы не замечать и чтобы никто не заставил его столкнуться с ней лицом к лицу. Он долго отрицал шанс реабилитироваться, долго игнорировал грозную боль поражённого инфекцией позвоночника, отказываясь от себя и своего будущего: с истерическими заскоками и нападками апатии, но всё же без особого труда. Удивительно, как несложно ему было пренебречь собой. Собой, но не матушкой. Вопреки всей отстранённости, на неё ему до боли не было всё равно. Чья-то судьба волновала его сильнее собственной — переживать сей неприятный опыт до сих пор было для Учихи невероятно странно. Саске всегда знал, что он не такой, как все. Не особенный, не самый умный, талантливый или симпатичный, а именно что не такой. Его эмпатия с детства оставляла желать лучшего. Раньше своё сочувствие он очерчивал логикой, выстраивал причинно-следственные связи и на их основе подбирал подходящую реакцию, делал выводы. Печали других людей он понимал умом, не пропуская через себя, не проникаясь ими. Поставить себя на место другого — да, это он мог, но с точки зрения разума, не колеблемый сопутствующими случаю эмоциями. Он был способен объяснить себе причину чужих горестных чувств, но никак не мог наложить их поверх своего апатичного душевного штиля. Испытываемые им чувства прежде эгоистично крутились по единой орбите, центром которой выступал он сам. С юных лет Саске за ручку вёл интерес в собственной выгоде, базовый инстинкт самосохранения и небогатый перечень потребностей. Изучая мир, его обитателей и себе подобных, постепенно он разрабатывал стратегию к сосуществованию. Потакая прочим, будь то родители или учителя, он выстраивал комфортные для себя условия: к непроблемному ребёнку не лезут специалисты и социальные педагоги с совершенно ненужными ему нравоучениями и вниманием к его поведению; над ответственным и умным ребёнком взрослые не нависают гиперопекающими коршунами; послушному ребёнку многое доверяют, в том числе и возможность оставаться одному без присмотра. Своё пространство, своё благополучие — всё, что заботило парня, и он прикладывал немало усилий, чтобы в его мирке всё приближалось к идеалу, сугубо в его представлении. До чужих жизней ему, как правило, не было никакого дела, если те не влияли на его собственную, как было с Узумаки. Но всё это раньше, до аварии. Сейчас же полюса его жизни поменялись местами. Да, своё будущее Саске безусловно пугало неизвестностью и неудобствами, но без пинка от друга делал ли он что-нибудь, чтобы улучшить своё положение? Нет, ничего. Он и действовать-то начал не ради себя, а… В общем, родные люди стали для Учихи новым центром вселенной его изменившегося мира, и он старался для них так, как позволяла призма искажённого восприятия. И откуда в нём взялась эта сентиментальность? Может, всё это естественный результат взросления или побочный эффект травмы головы и вспышек стресса, но, как бы то ни было, кажется, он обретал всё больше общих черт с обычными людьми. Мысли не стихали, не отпускали ни на миг. Больше недели Саске маялся и изводился бессонными ночами, утопал в головном шуме, в обострившихся эмоциях, а потом на уме у него возникла ассоциация, под которой брюнет полностью сломался. Он не спрашивал ни про самочувствие матери, ни про неё саму, не навещал её, гнал подальше её образ — был таким безучастным, совсем как «он»… как пьяная свинья. Бросил мать точно так же, как отец бросил его. От этого сопоставления юношу захлестнули сожаления, вина и дикая ярость. Он всё ещё боялся того, что ждало в палате, но страх быть хоть сколько-то похожим на «него» преобладал. Протестуя их сходству, Саске дозвонился до брата и известил, прямо-таки поставил перед фактом, что в грядущий выходной поедет в больницу с ним. Собирались с Узумаки они молча, как и ехали, разве что обменялись с Итачи стандартным приветствием. Но это Наруто. Саске же обошёлся слабым кивком. Располагаясь на заднем сиденье безмолвной, серьёзной и неподвижной статуей, он старался не показывать своего волнения, что, впрочем, было бесполезно. Что друг, что старший брат замечали и его поджатые губы, и напряжённо сжимающие ткань брюк ладони, и лицо, побелевшее от созерцания серого четырёхэтажного здания. Снова этот ненавидимый им запах хлорки и лекарства, люди в халатах, однотипные петляющие коридоры со спаянными в подобие скамеек секциями стульев и рекомендательными памятками на гладкокрашеных стенах. — Я хочу один, — тихо пробормотал брюнет, когда его подкатили к двери палаты. Он не звучал смело, но был убеждён, что компания кого-либо лишь всё усложнит. Подошедший к нему Итачи с секунду поразмыслил, а после опустился перед инвалидным креслом, дабы быть с младшим на одном уровне. — Саске, — поймав упрямый, но в глубине испуганный взгляд брата, мужчина помедлил, не уверенный в том, как эта встреча скажется на и без того расшатанной подростковой психике. После первого визита в больницу ему самому потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, а тут… — Всё нормально. Я уже говорил не обращаться со мной как с маленьким ребёнком, — осёк попытку предупреждения Саске. Голос сиплый, но ровный, хотя сердце тарабанило в груди так, что парню думалось, будто ещё чуть-чуть, и его ускоренный пульс будет слышен окружающим. Каким-то разом сникнув и вздохнув, Итачи кивнул, но всё же, не удержав в себе порыва как-то остеречь младшего, произнёс с воспитательской мягкостью: — Мама сейчас выглядит иначе, но это всё ещё она. Просто помни об этом. Внутренне настраиваясь, Саске попросил брата оставить его наедине с Узумаки — человеком, перед которым ему было не привыкать показывать себя уязвимым, беспомощным, напуганным и слабым. Представая перед ним в унизительном и порой неприличном виде в ритме будничной повседневности, он невольно свыкся, раскрепостился. Это не было приятно, но внушало некоторое спокойствие от отсутствия новизны и крайней ограниченности числа персон, что могли видеть его таким. Матушка и приятель — всё, никого больше. Может, и брат бы присоединился к сему списку допускаемых к нему на кратчайшую дистанцию людей, но с ним юноша не взаимодействовал столь же регулярно, что, разумеется, никак не способствовало сплетению между ними той самой особенной связи. Итачи не спорил, отойдя за угол. Без цели, скорее от неловкой растерянности, Наруто зрительно обводил контуры цифры «двадцать», выгравированной на прямоугольной табличке. Номер палаты, в которую перевели тётушку. Он бы тоже заглянул её проведать, поздороваться, если бы не настрой приятеля побыть с матерью тет-а-тет. Раз Учиха считает, что так ему будет проще, то ладно. Так даже правильнее. Уже намереваясь потянуться к дверной ручке, чтобы пропустить друга вперёд, Узумаки вдруг ощутил сдавливание. Холод браслетом опоясал над костью. Парнишка рефлекторно скользнул глазами вниз. Ладонь Учихи туго сжимала его запястье… Это был их жест. Немного они побыли в тишине. — Эй… — окликнул блондин. В нагловатый голос задиристого мальчишки закралась пробудившаяся вместе с влюблённостью мягкость. Он знал: хватаясь за него, Саске не приглашал с собой, а по-человечески, даже как-то по-детски боялся. Его уязвимость зажгла в груди школьного хулигана новое — не кровожадную жажду унизить, растоптать и добить, а расцветающее, тёплое и светлое желание взять под свою опеку. — Ну и чего ты раскис, а? Соберись, ты же у нас Учиха. Выше других, выше эмоций, — без упрёка призывал парнишка. Уголки его губ машинально приподнялись в дурашливой, но заботливой улыбке: — Впечатлительность — это для дураков вроде меня, так? Хват «браслета» ослаб, но не исчез. Пялясь в пол, Саске вяло закивал. Омега счёл это за добрый знак. Он присел на колено подле кресла, становясь ниже друга, дабы поймать его упавший к плитке взгляд. И когда чёрные радужки коснулись других, пытливых голубых, Наруто накрыл сжимающую его запястье худощавую ладонь своей большой свободной пятернёй. — Тётушка ждёт тебя, — пробормотал он и осторожно снял с себя руку брюнета, уже не впивающуюся в него. — Так что не будь грачачьей задницей и дуй к ней. Открыв дверь на манер швейцара, Узумаки посторонился. Саске посмотрел на него в последний раз перед тем, как крутануть ободы колёс. За несколько оборотов кресло пересекло порог палаты. Взгляд не искал долго. Ощущение реальности происходящего пошатнулось, и парень замер в паре метров от больничной койки. Врождённая скованность мимики внезапно дала маху: рот приоткрылся, брови поползли вверх, но распахнувшиеся на мгновение глаза быстро прищурились не то в жалости, не то в отрицании того, что было перед ними. Это был ужас, но не тот, что заставлял кричать во всё горло, а тот, от которого хотелось упасть и разрыдаться, закрыть лицо руками и просто не видеть. Саске её не узнал. Человек на койке был кем угодно, но только не его матерью. Её черты плохо угадывались сквозь желтеющие по краям, всё ещё припухшие фиолетовые пятна гематом. Белок левого глаза заливала краснота лопнувших сосудов, правый же вовсе открывался кое-как и был каким-то не таким: он как будто сместился ниже, хотя, может, асимметрия была заметнее из-за несошедших отёков. Бежевый челюстно-лицевой бандаж плотно прилегал к скулам, проходил под подбородок и смыкался на макушке, не пряча следы от швов и появившуюся впалость. Её волосы… Её прекрасные чёрные волосы остались у Саске лишь в памяти. Их не было, а взамен — бритая голова с просвечивающим отрастающим ёжиком. Мама так похудела… Что этот запойный свин с ней сделал?.. Да «он» же её зверски изуродовал. Из самого зрительно приемлемого была уложенная в косыночную повязку рука. Помимо сотрясения и многочисленных ушибов, у Микото была трещина в ключице, задний вывих челюсти, перелом правой глазницы, и бонусом к перечисленным травмам бывший муж не поленился проломить женщине череп. Её внешность претерпела значительные изменения, но голос… Из ступора Саске вывел короткий, невнятный стон, лишь звучанием напоминающий его имя. Говорить матушка не могла, поскольку рот её фактически не открывался, но голос был всё тем же. Отдалённо похожее на «Саске» мычание вновь раздалось через щёлку еле шевелящихся губ: почти неразличимое, но он сразу всё понял. — Мама, — живо развернув кресло, брюнет активно заработал руками, крутя ободы. Торопливо подъехав вплотную к койке, он упёрся в тоненький матрасик, тут же взял здоровую ладонь матери в свои две и отчаянно прижался к ней. — Я тут, мама… Так непохоже на себя Саске с кошачьей лаской тёрся о женскую руку лбом, жался к ней щекой, утыкался в неё носом, задевал её кончики пальцев губами, боясь выпустить. — Прости, что ничего не сделал, прости меня, прости, мама… — всё бормотал и бормотал он, слыша в ответ лишь неразборчивые ласковые мычания, в которых не было ни обиды, ни разочарования. Её попытки что-то сказать резали по сердцу, раздирая его на куски. Микото было трудно и, скорее всего, больно, но она не бросала сына в тишине, отчаянно желая его утешить. — Нет, не говори, ничего не говори… — мотнув головой, Саске приложил её ладонь к губам. Ему не нужны были слова. Он и так всё понимал. Парень клонился к её касаниям, тянулся за ними, льнул к матери, напрочь отринув свою недотрогливую натуру. И он плакал, и она, касаясь сыновьего лица, бережно утирая мокрые дорожки от слёз и жалея лишь о том, что сейчас не может расцеловать своего мальчика, приняв того в объятия. *** Сдёрнув рюкзак со спины, Узумаки швырнул его в голую обшарпанную стену. Тут же на неё хлынул град злых от бессилия ударов. То правый, то левый кулак поочерёдно глухо врезался в твёрдый кирпич, проклёвывающийся в бреши отвалившейся штукатурки. Бурлившая злость вырывалась сдавленными рычащими выкриками, пока омега отбивал костяшки о на вид нежилую четырёхэтажку. Замахнувшись двумя руками, Наруто с воплем саданул ими, после грубо припал к холодной сырой поверхности лбом и стиснул зубы. Волна от гремящего эмоционального взрыва никак не могла прорвать телесную оболочку и высвободиться наружу, концентрируясь и распирая его изнутри. — Где же ты… В какую помойку зарылся?! — полушёпотом процедил блондин. В незанятые промежутки, когда не было ни работы, ни школы, а Саске запрашивал уединение, он искал «его». Как пёс-ищейка Узумаки шнырял по подворотням, петлял по районам, как близким к тому месту, где свин бросил машину, так и по отдалённым. Бродил по косым переулкам, наведывался в самые убогие притоны наркоманов и клоповники алкашей, устраивая оным допрос, если те были в состоянии связать бе и ме, нередко вступая в конфронтацию; вламывался в обтёртые, обоссанные подъезды, доламывая и без того расшатанные электромагнитные замки. Казалось, он заглянул за каждую мусорку, навидался разной грязи, обошёл трущобы вдоль и поперёк. Пьяной свиньи нигде не было, но Наруто нутром чувствовал, что «он» где-то здесь… Не скрывается в цивильной квартирке новой барышни, не гуляет по приличным барам, а гниёт в какой-нибудь дыре под палёной сивухой. В другой город Фугаку бы не свалил, да и на какие шиши бы он это сделал. Так что блондин был уверен, что эта сука всё ещё рядом. Прежде Узумаки пресекал амбиции убиваться над поисками пьяного свина, упираясь в свою приоритетную задачу — заботиться о приятеле, однако после визита в больницу к Микото разыскивал он с хищным остервенением. В память врезались замутнённые влажной плёнкой покрасневшие глаза Саске, когда тот выкатился из палаты. То, как он отворачивался, пряча лицо за ладонью; как молчал, сдавливая воздух в лёгких, не в силах подать ровный голос, и его всё-таки прозвучавшее еле-еле: «Ничего. Я нормально. Нормально». Это поднимало в Узумаки ярость: дикую, но беспомощную. Не на кого было её обрушить. — Блядство. Омега с досадой пнул стену, развернулся и прислонился к ней затылком, сползая на бугристый асфальт. Шумно выдохнул, хмуро уставился в никуда. Постепенно неадресованный гнев унимался: не исчезал, а забирался обратно в свою пещеру, дабы там впасть в спячку на неопределённый срок. Зыркнув на валяющийся рюкзак, Наруто подтащил его к себе за лямку, открыл, доставая со дна баллончик синей краски. Провёл по этикетке большим пальцем. Поднявшись, Узумаки отряхнул штанины и, воззрившись на пустой «холст» штукатурки, взболтнул бочонок. С собой было всего-то два цвета: синий и чёрный. Но этого вполне достаточно. То были уже не первые, не вторые и не третьи, если честно, его безуспешные поиски пьяной свиньи. Предугадывая аналогичный исход сегодняшней вылазки, парнишка прихватил из дома пару баллонов. Должно же быть в его скитаниях хоть что-то приятное. Ни о каком фотореализме речи, конечно же, не шло. Не тот материал, не та поверхность, да и разных насадок при себе у Узумаки не было. Он обходился заученным наизусть силуэтом. Линии распылялись и накладывались друг на друга, окутывая и увлекая подальше от мыслей о Фугаку. Стартовал блондин бодро, но по мере того, как в незамысловатых контурах угадывались знакомые черты, он замедлил темп. Движения становились плавными, трепетными, почти нежными. Иной раз он вовсе останавливался, замирая перед рисованным Учихой, подобно безвольному пленнику магических чар. Нелепо краснел, робея перед ним. Он смотрел на него, бережно касался кончиками пальцев, как никогда бы не смог коснуться его по-настоящему, ведя рукой вниз по скуле и утопая в черноте скучающих глаз. Наруто любил рисовать его угловатое лицо, выводить отдельные пряди, закрашивать тёмную радужку… а ещё просто любил: безусловно, мечтательно и безответно. И в какой момент он свернул не туда?.. Был же нормальным пацаном, гонял балду, дурачился, вскользь подумывал о девчонках без серьёзных намерений. И хорошо же жил, а потом Саске взял да и разрушил все внутренние устои, сбил сердце с ритма и превратил его в одержимого художника. *** Первый видимый прогресс появился спустя три месяца регулярных занятий. Опираясь на руки, Учиха сидел на мягком коврике для йоги и неотрывно пялился на незначительное подёргивание пальцев ног. Те не сжимались до конца, лишь чуть сокращались, откликаясь на сигналы мозга при попытке ими шевельнуть, но это было уже существенное достижение. Учиха чувствовал колебания стоп, тепло от прикосновений, колючесть дотрагиваемой спицы. Но радости на его лице не было. Он не вёл себя как другие пациенты центра. Те расцветали и сияли от любого просвета успеха, наполнялись энтузиазмом, надеждой на возвращение к здоровой жизни. А Саске сидел смирно, как статуя, с ощущением, что перед ним только что открылись мрачные врата на пути к цели. Ни удивления, ни улыбки, ни удовлетворения, ни комментария, разве что в глазах стыли холод, решимость и злая готовность. Наруто сразу как-то не понравился этот взгляд. Вид друга его откровенно настораживал, но тогда он всё списывал на его шок и общую скупость эмоций. Хотя холодок по загривку всё-таки пробежался. Нехотя блондин замечал, что друг меняется. Не основательно, но что-то в Учихе периодически переклинивало. Это отражалось в его позе, повадках, но особенно это считывалось во взгляде, и тогда брюнет пугающе метаморфозировал. Сам по себе внешне Саске, разумеется, оставался всё таким же, но когда его настигало то жуткое состояние, у Узумаки возникало навязчивое чувство неузнаваемости, будто перед ним находился совершенно другой человек. Визуальный диссонанс, который он не мог себе объяснить. Впрочем, учитывая, свидетелем какой сцены приятелю не повезло стать, было бы несправедливо обвинять его в странном поведении. Крайний инцидент, увы, не прошёл бесследно. Не зацикливаясь на реакции Учихи, Наруто опустился подле на корточки с характерной для себя озорной ухмылкой, дабы развеять чужой лик на его физиономии: — Ну круто же, да? Саске не заразился смешком омеги и обратил внимание на того не сразу. Понятие о дружеских обязательствах лениво заворочалось в груди, он заставил себя переключиться с мыслей на Узумаки, пробормотав блёкло: — Да, — и ничего красочнее. Учиха ценил Наруто, но иногда так глубоко погружался в себя, что забывался. Он был бы и не против почаще уделять ему внимание, но на это не хватало внутреннего ресурса, поскольку весь он расходовался отнюдь не на развитие приятельских отношений. Не они сейчас были в приоритете. Цель — а за ней уже всё остальное. Для её достижения парень вскармливал в себе нечто, что куда эффективнее приведёт к её воплощению, нежели дружба или иные близкие узы. Вскармливал собой же, позволяя пожирать от себя по кусочку. Да, благодарность брату и Наруто за поддержку и участие была, но не она главным образом мотивировала и выступала для Саске в качестве двигателя. В этом плане ничто не могло сравниться с тем, как подогревала зреющая к «нему» ненависть. Она придавала сил, отодвигала назад усталость, затыкала нытьё, подталкивала превозмогать себя и добиваться своего любой ценой, любыми средствами, методами и через любые жертвы. — Я хочу таблетки, — заявил Саске на первом же сеансе с психотерапевтом. Ни приветствия, ни знакомства. С ходу к требованиям. Юноше было всё равно на имя врача и в целом на него. Интерес имело лишь то, что тот способен ему дать, как инструмент. — Любопытно, — мужчина в кресле напротив хитровато улыбнулся, заправляя за спину собранные в тугой низкий хвост волосы и зрительно изучая бесцеремонно настойчивого юношу. Глаза того горели упрямой идеей на грани одержимости. — По моим данным, ты не жалуешь медикаментозное лечение. — Мои предпочтения не имеют значения. Мне нужно избавиться от приступов так скоро, как это возможно. Таблетки ведь для того и прописываются. Змеиная ухмылочка психотерапевта расползлась шире. Очередной пациент-торопыга, глупый и наивный. Неустойчивые подростки с их юношеским максимализмом и самонадеянным «я умнее всех» — это как отдельный вид комедии и головной боли. — Вижу, ты не совсем понимаешь, как работают антидепрессанты, — с тенью глумливости осадил парня врач. — Как бы нам ни хотелось, к сожалению, это не чудодейственные таблетки-счастья, избавляющие ото всех проблем. Антидепрессанты могут облегчить симптомы ПТСР и несколько улучшить твоё самочувствие, но они не излечивают расстройство и моментального эффекта, увы, не оказывают. Разочарованно насупившись, Саске презрительно буркнул: — Значит, они бесполезны. «Как и этот мозгоправ», — добавил раздражённый внутренний голос. — Психотерапия, — сладостно произнёс на свой лад мужчина, навязывая компромисс: — Начнём с неё, а при необходимости подключим медикаментозное лечение. Не окрылившись от сего предложения, Учиха надменно фыркнул: — Вы серьёзно считаете, что какая-то болтовня поможет? — Это не будет «какой-то болтовнёй», — заверил психотерапевт. — Если бы всё разрешалось словами, было бы замечательно, но боюсь, это не тот случай. В твоей психике засел гнойник, и наша задача — вскрыть его. Брюнет сел ровнее. Экспозиционная терапия прозвучала гораздо существеннее никчёмных «разговоров по душам». Сам по себе метод предполагал контролируемое повторяющееся столкновение с воспоминаниями, стимулами и ситуациями, непосредственно связанными с травматичным эпизодом. Не избегание триггеров, а намеренное воспроизведение их. Клин клином, если уж совсем простыми словами. Психотерапевт разработал индивидуальный подход, ознакомил с ним, но, наблюдая за этим поглощённым нетерпением молодым человеком, он крайне сомневался, что тот будет следовать выстроенному плану. Некоторые люди не умеют ждать. Всё им подавай здесь и сейчас, и если понадобится, такие люди пойдут по головам, падая и ломая попутно свои же ноги. Каждую косточку переломают, всего себя пустят в расход, но способ быстрее добиться своего всегда отыщут. *** Голос Узумаки звенел нехарактерной для него опаской и, на удивление, благоразумием: — Тебе честно сказать? Мнение его не спрашивалось, и ответа он соответственно тоже не получил. С предчувствием чего-то нехорошего и липкой тревогой в груди парнишка оглядел просторнейшее, пока что безлюдное, помещение: облицованные белой плиткой стены, делимые на сегменты синими колоннами; голубой рельефный пол, напоминающий мелкую мозаику; огромные квадраты окон под высоким потолком, а по центру… бассейн, занимающий большую часть площади, почти один в один как у них в школе. Полосы натянутых синих и оранжевых буйков мерно покачивались на бликующей поверхности от небольшого сквозняка. В воздухе витал тот самый запах «хлорки». — Идея — херня полная. — Наруто, ты хочешь помочь или нет? — со сдержанным раздражением нетерпеливо выпалил Саске. У него не было много времени на чьи-то сомнения. Минут через двадцать сюда уже хлынут ненужные свидетели: калеки с их инструкторами. Учиха давил и взглядом, и интонацией, и постановкой фразы. Это была чистой воды манипуляция над готовым к глупостям, безрассудным, несообразительным и безоговорочно влюблённым омегой, что под воздействием бушующих гормонов был готов потакать и выслуживаться. Помочь? Конечно же, Наруто хотел… И он поможет. — Может, тебя подкатить хотя бы не к глубокому краю бассейна? На всякий. «И на какой ещё «всякий»?» — тут же подумал блондин. Нет тут ни наклона, ни сильного ветра, чтобы кресло покатилось и плюхнулось в воду. И магически оно туда тоже не телепортируется. — Оставь тут, — сухо отозвался Саске. Видя неуверенность приятеля, он добавил в угоду его спокойствия: — Только на несколько минут. Шаги Узумаки глухо отдалялись. Брюнет не оборачивался, сидел в кресле, к которому так и не привык за эти полтора года, смотрел на переливание мелких волн, ощущая, как подкрадывается могильный холод. Какой дурью он только не занимался по настоянию психотерапевта: читал статьи про водоёмы; листал фотографии рек, озёр и болот; прослушивал аудиозаписи брызг, капель, журчания течения, шума дождя и всплеска морских волн, отчего его крыло в первые же пять секунд; он наблюдал за набранной ванной и тонкой струёй из крана в раковине. Весь этот «постепенный подход» был малозначительной чушью, к которой Учиха относился со скепсисом. Не верил он ничьим рекомендациям. Такими темпами он никогда не высечет из своего больного мозга эту нелепую фобию, не встанет на ноги, не… Поэтапных методик ему однозначно было недостаточно, и мысль об этом неуёмно закипала в нём, терзала изнутри и рвалась наружу, лишая всякого шанса на безмятежное существование. «Твоя психика не враг тебе. Воспринимай её как чересчур заботливого друга, что слишком боится за тебя. Не борись с ней, а переубеждай», — так говорила ему психолог, и психотерапевт в целом был солидарен с её утверждением. Но Саске был в корне не согласен. В кой-то веки его жизнь вновь обрела цели и впервые смысл, а всё, что мешало их достижению, автоматически приравнивалось к врагам. Немощное тело, содрогающийся от триггеров рассудок, тот убогий калека, что пялился на него из зеркала, поднимали в душе шторм ненависти. Он избавится от каждой своей слабости… Сожмёт в кулак, придушит, вырвет и растопчет. Прикончит ту ущербную версию себя, воспрянет, отыщет… обязательно отыщет «его» и обрушит на него всю скопившуюся в себе злобу. Ничего ради этого не пожалеет. Его жалкое «я» умудрялось убегать, даже не имея возможности встать на ноги: от других, от себя, от своего страха. Он убегал, прятался в лабиринтах подсознания, убеждал себя во лжи, отрицал неугодную правду. Но сегодня этому придёт конец. Если не сегодня, то уже никогда. Узумаки не был совсем уж последним идиотом, чтобы оставлять Учиху абсолютно без присмотра. Завернув за угол валяющего прохода в раздевалку, он припал спиной к толстой перегородке и скрестил руки, пуская мысленный таймер, по истечению которого они свалят отсюда. Блондин немножко задрёмывал. Хронический недосып давал о себе знать. Работа, школа, допы по математике, рутинные хлопоты с Саске в купе с прочим стрессом делали его каким-то дурным. В последние дни он невнимателен как никогда, ещё и тупит на ровном месте. Котелок не варит вообще. Но, невзирая на сонливость, омегу не покидало оправданное ощущение, что они творят дичь. Ну, не они. Дураске. А он за компанию. Проникли в зону гидротерапии тайком, как какие-то грабящие ларёк воришки, ещё и Ямато не предупредили. Тот бы стопроцентно не одобрил и запретил сию авантюру, вот они его и не уведомили. Реабилитолог сейчас свято верил, что по окончании занятия их парочка, за которую он, кстати, несёт ответственность, как обычно направилась в раздевалку и на выход. А они тут. Маются ерундистикой, и, признаться, парнишка крайне сомневался в пользе затеянного приятелем явно не медицинского подхода «втихомолку просиживать зад у бассейна». С тем же успехом Саске глазел на ванну дома, ну и что? Ехали бы уже домой, там бы и таращился в своё удовольствие хоть до посинения. Из ворчливых раздумий Узумаки вывел внезапный громкий всплеск. Глаза широко распахнулись. Он моментально отпрянул от стены. Меньше чем за миг проанализировав звук, омега метнулся к бассейну. Мог ли Учиха как-то случайно выпасть из кресла, а перед этим также случайно преодолеть то расстояние до бортиков, на котором Наруто его оставил? Разумеется нет! Конечно же нет! А ведь Саске ещё просил «несколько минут». «Несколько минут?! На что?! Чтоб утопиться?!» — набегу про себя запоздало вопрошал Узумаки. Стоявшая едва ли не впритык к краю каталка была пуста. Волны мелькали беспокойнее, активнее раскачивая буйки. Под толщей воды размывался узнаваемый силуэт в тёмно-сером спортивном костюме. Нисколько не замедлившись, парнишка без задней мысли сиганул в воду, поднимая второй фонтан из брызг. Он не подумал, что своим прыжком мог налететь прямо на брюнета и ненароком покалечить того. Но повезло. Плюхнулся мимо, но рядом. Учиха не пытался всплыть. В воде он естественно впал в припадок, выгибаясь и дёргаясь, как ушибленный в голову угорь. Ни о какой задержке дыхания и речи не шло. Клубы пузырей рвались из его рта. С трудом Наруто удалось обвить рукой извивающееся тело, зафиксировать, прижав к себе, чтобы вытащить то на поверхность. Тогда-то он понял крайне хреновую вещь… Он не доставал до дна. Глубина бассейна у этого края составляла около двух-двух с половиной метров, и ему никак, ну никак не удалось бы возвыситься над уровнем воды, встань он даже в полный рост. На суше Узумаки влёгкую поднимал Учиху и без напряга управлялся с ним, но не тут, без опоры под ногами и запаса кислорода. Он и не представлял, насколько невообразимо тяжело спасти утопающего. Утративший над собой контроль друг совершенно не помогал. Он брыкался, отталкивал от себя, то сопротивлялся, норовя вывернуться из захвата, то мертвенно хватался за блондина где не надо и мешал тому грести. Не злонамеренно. Он паниковал. Это была самая настоящая борьба. Всеми доступными силами Наруто старался отцепить тянущего его вниз альфу, перехватить его, чтобы вместе всплыть. Было не до бережности и аккуратности. Они кувыркались, барахтались в, как казалось, пространстве без гравитации. Движения неэкономно расходовали воздух. Лёгкие полыхали огнём. Уши закладывало. Зрение под водой искажалось, отчего Узумаки не удавалось правильно поймать Учиху. Наконец крепко сграбастав его, парниша вынырнул. Вымотанный, уже тоже задыхающийся, он закашлялся на пару с приятелем, хрипя и сопя. Правой рукой он теснил к себе приятеля, левой же хлопал по переливистой поверхности, нащупывая буйки и параллельно с тем продолжая их с Учихой противостояние. Мимо. Опять мимо. И вот — кое-как схватился. В те минуты худой Саске чудился ему многотонной гирей. Из-за усталости ли или из-за беспрерывных попыток спасаемого вскарабкаться на Узумаки, у того было ощущение, что его мощным магнитом тянет ко дну. Бледные тощие руки невпопад цеплялись за его одежду, за воротник, лицо, уши, волосы. Чужой вес давил вниз. Будучи не в себе от паники и судорожных конвульсий, Саске воспринимал блондина не как помощника, а как объект для опоры. В очередной раз его скрутило. Мокрая ладонь паренька соскользнула с пластикового поплавка. Омега не успел толком отдышаться. В рот попала неприятного вкуса вода, он как-то рефлекторно её глотнул вместо вдоха, а затем опять погрузился в пучину с головой. Непроницаемая звуками, тормозящая, опасная среда хищно поглотила двоих парней, и оба они начали тонуть. В вереницу спутанных кадров вспышкой вклинивались другие, новые и более чёткие. Рассеянный свет где-то сверху. Перевёрнутый раскуроченный салон автомобиля. Неиграющая магнитола. Оранжевая футболка. Осколки на серой бархатистой крыше. Чья-то рука, прижимающая его к туловищу. Залитый грязными лужами асфальт. Стремящиеся ввысь пузыри воздуха. Покачивающиеся в неживом темпе заросли камышей и рогоза. Отчаянные прикосновения. Обволакиваемая туманом статичная водная гладь. Причудливо торчащие блондинистые волосы, как пучок одуванчика. Струящаяся кровь. Сосредоточенные на чём-то важном голубые глаза, в которые аккуратно просачивался испуг. Тряпично свисающий водитель. Какая-то странно плавная возня. Физиономия Узумаки с по-дурацки надутыми щеками… Чужеродные вкрапления нарушали целостность безумного хоровода, и в итоге видеоплёнка зажевалась, сбилась со своих оборотов, проявляя настоящее. Они шли ко дну: вдвоём, как и должно было быть. Зависли в удушающей невесомости, перестав чувствовать время. Оно превратилось в тягучую субстанцию, растягивая секунды в минуты, минуты в часы, часы в вечность. Иллюзии растворились. Перед взором Саске больше не мельтешили ужасающие сцены, был лишь Наруто, застывший, как в прозрачной смоле, и опускающийся вместе с ним всё глубже, дальше от беловатого проблеска над их головами. Вода проникала везде: рот, уши, нос. Грудь пронзал жар. Но Учиха ещё никогда не испытывал такого блаженного спокойствия… Душу будто укрыло тёплым одеялом умиротворения. Спазмы отпустили. Саске по определению не мог слышать здесь свой пульс, но он слышал. Чёткое, мерное, лишённое страха биение сердца ударяло по перепонкам и отдавалось в каждой мышце. Какое неуловимо знакомое ощущение смерти… Вот они и свиделись. Без крика, без испуга, без попыток убежать или спрятаться. Смерть нельзя увидеть, но у Саске получилось встретиться с ней лоб в лоб и на сей раз не отворачиваясь заглянуть ей в глаза. Обнаружив, что приятель перестал то скучиваться, то выгибаться, Наруто на последнем издыхании схватил его и выудил практически за шкирку. Они вынырнули у бортика. Лёгкие и желудок сводило от воды в них. Глаза плотно слезились. Хрипя и отплёвываясь, блондин вцепился пальцами в край, как утопающий кот когтями, и рывком плеча подтащил Учиху выше. Убедившись, что тот также держится за бортик, Узумаки сперва подтянулся и выкарабкался сам, а после вытянул за собой брюнета. Сидя и горбясь на мозаичном полу, они ещё долго захлёбывались дерущим трахеи кашлем, ловя воздух ртами. Малость отдышавшись и придя в себя, омега на эмоциях пихнул друга. — Ебанутый! Совсем уже?! Ты чё вытворяешь?! Тот пошатнулся, но не завалился на спину. Саске кашлянул от тычка, и Наруто тут же пожалел о своей небрежности, но извиняться не стал из принципа. Он был не просто в шоке. Он был в ахере, и как будто этого было недостаточно, ибо, глянув на него, альфа невозмутимо просипел: — Я знал, что ты не уйдёшь. — В жопу засунь себе это знание! Да мы чуть не сдохли, соображаешь ты это или нет?! — выпалил Наруто. У него знатно полыхнуло от такого ответа Учихи, да ещё такой дебильно уверенной интонацией, совершенно не под стать случаю. Впрочем, Учиха был не тем человеком, на которого он теперь был способен долго злиться. Негодование никуда не делось, однако гневные выкрики стихли до осипшего бурчания: — Ещё немного, и всплыли бы как две водомерки. Вот руководство центра охуело бы. Как вообще можно было додуматься прыгнуть в ебучий бассейн, если тебя… — и тут блондин осёкся. Он обвёл Учиху внимательным взглядом, замечая удивительное: — Эй, тебя не трясёт… Учиха сидел в луже, промокший до нитки, но не бился в конвульсиях, не дёргался, а сохранял трезвость ума. Ну, с учётом его выходки, относительную трезвость. — Охуеть, — пробормотал Узумаки сперва обомлело, а потом повторил громче и радостнее: — Охуеть! Он опять пихнул друга, но уже не от рассерженных чувств, а весело и с запалом. Отклонившийся под его напором Саске вновь чуть не свалился, хмуро зыркнув. — Ой, прости, — ухмылясь, опомнился парнишка. — Это меня прёт просто. Проскочив в раздевалку, они вытирались бумажными полотенцами, стыренными Наруто из уборной в нескромном количестве, сушили волосы о выжатые футболки и кофты. Учихе повезло больше — у него был комплект запасной уличной одежды. Блондин же ходил практически в одном и том же, что в помещении центра, что за его пределами. В сухое не переодеться. Он думал забить на это и выйти в декабрь прямо так, не неженка же всё-таки, да и до остановки не километр топать, но, рассудив, что с мокрой башкой выкатывать Саске на морозный ветер чревато, в итоге вызвал такси. *** Веки резко распахнулись, являя Учихе позабытый, но узнаваемый пейзаж. Потерявшись лишь на мгновение, он поспешно заозирался, наскоро выделяя детали. Поистине бескрайнее болото, не имеющее даже намёка на очертания берега. Дымка ползущего низко-низко тумана, скрывающая, есть ли за ней вообще хоть что-нибудь. Хаотично натыканные островки длинностебельной растительности, покачивающейся в фальшивом синхронном ритме такого же искусственного ветра, что никак не ощущается на коже. Убаюкивающая качка, внушающая сонливость и безразличие. И непроницаемая неправильная тишина. Ни звуков, ни запахов. Ничего живого. Мир неполноценный, как будто недоделанный, потому что… «Это сон». Просыпаясь, Саске всегда забывал его через день или два, но, попадая сюда спустя недели, вспоминал всё. Вот он сидит на поверхности болота и не вязнет, как если б под ним была влажная, туго натянутая вдоль глади, но всё же чуть проседающая под весом прозрачная плёнка. Узумаки, надёжно держащий одну его ладонь в своей, стоит напротив с глуповатой ухмылочкой и зазывающим взглядом. Не торопит, не говорит ничего, но определённо чего-то от него ждёт. Учиха знал, зачем приятель тут. Он уже отказывал ему раньше, упирался, но тот всё не отходил, оставаясь рядом. На каждое его агрессивное: «Нет!» «Отвали от меня!» «Прочь!» Наруто терпеливо улыбался, не шелохнувшись. Сколько бы брюнет ни прогонял, тот не покидал его. И теперь он готов… Учуяв чуждый проблеск жизни, само болото тотчас содрогнулось протестующей рябью. Растительность сбилась с такта. Туман пугливо попятился. Топь требовательно призывала передумать, остаться с ней в её мёртвом покое. Это был фактически приказ. Проигнорировав его, Саске наклонился вперёд и протянул верному другу вторую руку. Тот с охотой её подхватил, бодро поманил на себя. Холодные капли потекли к стопам. Ноги оторвались от липкой поверхности, и Учиха поднялся: встал во весь рост, поравнявшись с Узумаки. ***