База отдыха

      Антон просыпается, и сперва не понимает где он. Перед глазами идеально белый потолок и такие же стены. Он опускает взгляд вниз и, о боги, в его ногах, сложив руки и голову на постель, спит Арсений. Сам Антон опутан какими-то проводами. В конце концов, его мозг идентифицирует место, как больницу. Значит, он и правда был в коме?       — Арс… — сипит Антон еле слышно, но Попов тут же дергается и вскакивает.       — Ты очнулся! — голубые глаза блестят радостью и неверием. — Я позову врача!       И прежде чем Антон успевает сказать хоть слово, убегает.       Возвращается уже с врачом и пока тот осматривает Антона и спрашивает о самочувствии, Антон видит, как Арсений кому-то набирает, бормочет в трубку: «Да, Майя Олеговна, очнулся!» — и улыбается, глядя на Шаста, такой бешеной улыбкой, что становится слишком тепло на душе. Антон пропускает половину слов врача мимо ушей, уцепившись лишь за: «Если не будет ухудшений, уже завтра сможете поехать домой», — и тоже улыбается. С трудом растягивает губы в улыбке, поскольку вся кожа на лице и шее будто натянута до предела, но это так не важно.       Когда врач уходит, Арсений тут же оказывается рядом, хватает Антона за руку и просто смотрит своими невозможными голубыми глазами, затапливая нежностью, плещущейся там, Антона. А ему и всплывать не хочется.       — Ты так нас напугал! — наконец, выговаривает Арсений. — Когда мне дозвонилась Ира и стала орать что-то про то, что тебе плохо, я думал у меня сердце остановится пока я добегу из леса, пока ждали скорую, пока везли до больницы, я… я… — он запинается, замолкает, а потом будто очнувшись, встряхивает головой и говорит: — Черт, прости, наверно это слишком.       — Арс, — говорить все еще сложно — по связкам будто прошлись наждачкой, но Антон пытается, — Арс, послушай, я должен сказать, что больше не хочу бегать от тебя, от себя и от своих чувств. Я последний баран, что не сказал тебе этого раньше, ты мне тоже нравишься. Очень нравишься.       Антон откидывается на подушки. Вот он и сказал то, что вынашивал почти целый год в себе. Берег, взращивал, взгляд за взглядом на вихрастую челку и умилительный нос, улыбка за улыбкой в ответ на мозговыносящий каламбур, прикосновение за прикосновением и излишнее, совсем не дружеское, волнение друг за друга.       Лицо Попова вновь окрашивает улыбка. Он подвигается еще ближе и крепче сжимает ладонь Антона в своей.       — Теперь все будет хорошо, — говорит он и оставляет легкий поцелуй на запястье Антона.       Антон и правда довольно быстро идет на поправку. Как ему объяснили врачи — у него случился анафилактический шок, повезло еще, что не настолько острый, как мог бы быть — это во-первых, а во-вторых, что среди антоновых друзей кто-то сообразил, что именно с ним, и бригада знала какие препараты иметь при себе, чтобы моментально помочь.       Через неделю Антон уже даже посещает начавшиеся занятия в университете, всё-таки первый курс, надо сразу набить себе рейтинг у преподавателей. С Арсением они почти не расстаются, но это ни у кого вопросов не вызывает — они так с самого детства: делают вместе домашку, болтаются по городу, остаются на ночевки друг у друга. Разница лишь в том, что теперь к этому всему примешалась романтика: робкие, и не очень, поцелуи, таинственные, им одним понятные, улыбки и касания. Сжать коленку под партой, пока никто не видит. Погладить предплечье, пока все отвернулись. Мазнуть пальцем по губам, будто играясь и стирая остатки мороженого. Всё настолько идеально, великолепно, прекрасно, что Антон не верит своему счастью.       Туманная база отдыха не преследует его даже во снах и постепенно все ужасы быстро стираются из памяти, как плохой сон. Все просто хо-ро-шо, пока в один день под конец сентября всё не идет по пизде.       Антон с Арсением, Димой и Сергеем возвращаются с пар. Погода напоследок решила порадовать всех, и даже в обычных толстовках — жарко. Они болтают, обсуждают, как Окс сегодня затащила на математике, как Сережа, — только, чур, не наглеть, — поможет им всем с информатикой, и что Антон с Арсением — та еще сладкая парочка, и у остальных скоро будет от них изжога. Антона это ворчание друзей нисколечко не волнует, они их приняли — а это самое главное. Его вообще ничего не волнует, пока он на другой стороне дороги не замечает знакомый силуэт, и его будто током прошибает. Там стоит Эд. Эд, который так и не появился ни разу на парах, тот самый Эд, который нес околесицу в голове Антона, а здесь, в реальности, будто и не существовал. Секунда, Антон моргает, и Выграновский пропадает.       — Эй, Шаст, — его зовет Позов. — Ты в порядке? Как будто привидение увидел.       — Можно и так сказать, — еле слышно шепчет он, а после уже громче добавляет: — Все в порядке.       Нихуя не в порядке. Эд начинает преследовать его везде, а вместе с ним в голове будто разблокируются воспоминания. Антон начинает видеть в кошмарах и стаю волков, загрызающую то его, то Поза, и мертвенно бледного Арсения с разодранной ногой, и Сережу с перерезанным горлом, и всех остальных — тех мертвых, кто исчезал, стоило Антону с утра покинуть дом. Чувство отчаяния, паники и страха накатывает, накрывает с головой колючим ледяным одеялом, вновь и вновь заставляя Антона переживать события, которых даже не было на самом деле!       Он боится засыпать. Боится темноты, потому что в ней чаще всего появляется Эд. Боится, что всё снова ненастоящее, и только Арсений может его хоть ненадолго успокоить. Он обнимает Антона, гладит по голове, пока он шепчет вновь и вновь: «Он снова здесь, я опять его видел», — укачивает, убаюкивает, как ребенка, лишь бы только Шастун хоть немного поспал.       Арсений уговаривает его сходить к психотерапевту. Убеждает, что это всего лишь ПТСР, и в этом нет ничего страшного. Что таблетки и терапия обязательно помогут, и с невероятным беспокойством в глазах выслушивает все новые и новые подробности приключения Антона, прижимает к себе в попытках успокоить и подарить тепло и защиту.       В пятницу они забивают на пары, хотя Антон забивает на них вот уже пару недель, с тех пор как началась эта канитель, и идут в больницу. Денек солнечный, очень погожий, что опять же, нетипично для октября. Арсений о чем-то весело рассказывает, закусывает губы, улыбается. Антон повторяет за ним его улыбку, отзывается смехом на каламбурчики, и всё почти в порядке. Почти, потому что Эд сегодня не покидает его ни на минуту. Антон уже почти не пугается его, когда случайно натыкается взглядом, но в этот раз что-то не так.       Они с Арсением стоят у перехода, ожидая зеленый свет. Эд же ожидает их, стоя с другой стороны. Антон знает, что тот переместится, будто телепортируется, едва они подойдут ближе, — даже моргнуть не успеешь. Он смотрит на него впритык, почти до болящих глаз, и отчего-то по спине пробегает мерзкий холодок нехорошего предчувствия.       Загорается зеленый свет, несколько человек, стоящие на переходе, и вместе с ними Арс, делают шаг на дорогу. Антон видит все будто в замедленной съемке: одна из машин не тормозит на красный, а несется вперед на полной скорости. Несется прямо на Арсения, всё еще ничего не замечающего, увлеченного своим рассказом.       — Арс! — Антон не думает ни секунды. Он бросается наперерез автомобилю, выталкивая Арсения из-под колёс, а после удар, боль, темнота.       Антону больно, все кости трещат, а в голове кто-то будто бьет в колокол, заставляя черепушку звенеть. Выплывать из тьмы не хочется, но его будто выталкивает наружу, заставляя при этом захлебнуться кислородом. Он открывает глаза, фокусируется на окружающей обстановке, и ему хочется завыть от отчаяния, расцарапать грудную клетку, вывернуть ребра и вынуть разрывающееся на части сердце. Потому что он снова один в пустой комнате в проклятом доме с той чертовой базы отдыха!       Антон вдавливает глаза до боли, до черных мушек, прикусывает руку до крови, будто это поможет ему проснуться в своей комнате в объятиях Арсения, но он понимает, что нет. Всё. Всё было одним сплошным сном, кошмаром, ложью — неважно. Важно лишь то, что похоже, он никуда не выбирался. То-то все было слишком идеально. В обычной жизни так не бывает. Бывает погано, сложно, отвратительно, но никак не хо-ро-шо.       — Блядь, блядь, блядь… — шепчет он без перерыва. Хочется пролежать в этой кровати, пока не придет какая-нибудь бабайка и не съест его, и шаги на лестнице подсказывают, что ждать ему недолго.       — Если хочешь сожрать меня, то давай по-быстрому и насовсем, я устал, смертельно устал, — говорит Антон, когда по шагам понимает, что «бабайка» зашла на порог комнаты и остановилась.       — Ну теперь вот и побалакать с тобой можно.       Голос. Антон знает этот голос…       — Эд? — он с охуевше большими глазами поворачивается к дверному проему и действительно видит там Эда. — Ну охуеть теперь, ты разговариваешь?       — Ну, технически, я не совсем Эд, — Выграновский проходит в комнату, взмахом руки закрывает дверь, — чтобы нам не помешали. — И приземляется на кровать Арса, на которой он так и не поспал.       — А кто? — Антон садится на кровати. Любопытство перевешивает все. Он снова начинает надеяться, что отсюда можно найти выход.       — Хуй в пальто, — огрызается тот. — У меня нет имени, но ты можешь звать меня Проводник.       — Расскажешь, что здесь происходит? — спрашивает Антон.       — Расскажу, чеб не рассказать, когда ты готов слушать, — Эд вытаскивает сигареты из кармана и предлагает одну Антону. Тот ее принимает и едва подносит ко рту, как видит, что на ее конце уже горит маленький огонек.       — Черт, а я оказывается пиздец как хотел курить, — выдыхая дым сообщает Антон. — Странно, что в реальности… или где я там был, я совсем забыл о своей дурной привычке.       Воспоминания о счастливых днях с Арсением накатывают новой волной грусти, и ни одна сигарета тут уже не поможет.       — Так, слушай, это может тебя шокировать, уберите беременных и детей от экранов и все в таком духе, только пообещай не орать, ненавижу крики, — дождавшись кивка от Антона, Эд продолжает: — Короче, ты мертв. Как новость? Не слишком шокирует? Блевать не тянет?       — Да я уже вроде как догадался, — вздыхает Антон. Он, конечно, гнал от себя этот вариант до последнего, даже старался не задумываться, но, похоже, всё. Каюк. Хана. Приехали. — Как это случилось?       — Помнишь, как Эдик угостил тебя незнакомой выпивкой? — Антон кивает. — Это было сакэ — алкоголь, который делают на основе риса. Он не знал, что это — проебал момент рассказа довольного поездкой в Японию Нурлана. До больницы ты не доехал. Сильный анафилактический шок.       Антон закрывает лицо руками. Его первое желание — спрятаться, скрыться, убежать, но он понимает, уже принимает, что бесполезно. На глазах от обиды выступают слезы.       — Боже, как же мама, и Арс? И остальные? Они наверно… — сердце сжимают тиски отчаяния. Он их так подвел. Он причинил им такую боль, хоть и не специально. — Ты… я не знаю, можешь мне их показать? Они в порядке?       — Что ж, отчего не показать, покажу, — Эд встает на ноги и прохрустывает спину, — только учти, это больно. Больнее, чем ты думаешь.       — Я… знаю, я готов, — кивает ему головой Антон.       Выграновский щелкает пальцами и они оказываются на кладбище. Чуть поодаль Антон видит сгорбленную фигуру и интуитивно понимает, что ему туда. У могилы, на которой отпечатана его фотография, кажется из выпускного альбома, сидит никто иной, как Арсений. Во всей его позе столько отчаяния, что у Антона невольно выступают на глаза слезы.       — Арс…       — Он не слышит и не видит тебя, но все происходит в реальном времени, если тебе важно.       Антон отмахивается от Эда, и тот затыкается.       — Антон, — вдруг хрипло выговаривает Арсений, и на какую-то долю секунды Антон верит в чудо, верит в то, что Арсений его видит, но тут же понимает, что тот всего лишь обращается к надгробию. — Прошло уже две недели, а я все еще не верю, что ты такой придурок. Сдох от аллергии на рис, ты подумай. Очень в твоем духе, не находишь? У нас все нормально. Ну, насколько все вообще может быть нормально после той ужасной ночи… — Арсений прерывается, всхлипывает, и Антон к своему ужасу осознает, что Арс плачет. Это рвет на куски еще похлеще волков. — Майя Олеговна перестала плакать при каждой нашей встрече. Старается отвлечься на работу. Я помогаю ей чем могу, но кто поможет мне, Антон?       В его голосе сквозит столько отчаяния, что Шастун невольно оборачивается на Эда.       — Я не могу ничего, Шаст, я не Господь Бог, да и он мертвых не оживляет с первого века нашей эры.       — Но как же так?.. — Антон падает на колени рядом с Арсением, пытается его обнять, хоть как-то утешить, но рука проходит сквозь него. Антон — бестелесный дух.       — Я знаю, как ты любишь всякие фразочки из культовых сериалов, поэтому… у меня еще одна просьба, всего одна. Прояви свою гениальность для меня, будь, пожалуйста, живым… — Арсений прикладывает ладонь к холодной надгробной плите, а потом быстро вытирает слезы с лица рукавом, встает и уходит не оглядываясь.       Антон остается у своей могилы, и у него такое чувство, что он сам готов себя похоронить под этой плитой.       — Я предупреждал, что будет больно, — Эд присаживается на корточки рядом, но его голос не звучит ни нравоучительно, ни издевательски, просто ровно сообщает, как факт. — Хочешь дальше?       — Нет… — Антон мотает головой, стирая ладонью мокрые дорожки с лица. — Нет. Хватит. Арс, — имя отзывается треснувшим сердцем, — он позаботится о моей маме, и он сильный… Справится, я надеюсь. Пойдем отсюда.       Они возвращаются в домик отдыха. Антон скручивается калачиком на кровати, отвернувшись к стене. Обнимает свои коленки и дышит глубоко, ртом, пытаясь успокоиться.       — Эй, ты как? — Эд присаживается рядом. — Хочешь что-нибудь спросить?       — Почему ты принял форму… тело… не знаю, почему ты, как Эд? — спрашивает Антон. Ему физически необходимо услышать какую-нибудь отвлеченную информацию.       — О, это проще простого: Проводники принимают чаще всего форму того, кто виноват в смерти человека, немного нелогично с одной стороны, а с другой — мы те, по чьей вине вы здесь оказываетесь, и наш долг проводить вас в последний путь.       — Где я? Что это за место?       — По-вашему, по-человечески, это больше всего походит на лимб или чистилище. Если ты оказался здесь, значит у тебя были незавершенные дела, которые тебе надо отпустить. Смириться с тем, что ничего уже не исправить. В твоем случае…       — В моем случае, бросить здесь Диму, Сергея и Арсения?! — вскидывается вдруг Антон. — Что за бред вообще?! Я же проснусь? Должен проснуться, пожалуйста…       Антон сползает на пол и волком воет от несправедливости, от обиды, от боли за маму и Арсения, и за всех его близких людей. Эд шепчет ему что-то успокаивающее, и постепенно истерика отступает.       — У меня правда никаких шансов? — все еще всхлипывая, спрашивает Антон.       — Мне жаль, но нет. Ты мертв, твое тело закопали, крышку гроба заколотили, финита ля комедия.       — Арс прав, я такой тупой еблан!       — Ну, не мне тебя судить, — Эд встает с пола, где он успокаивал Антона, и тянет его за собой на ноги. — А теперь если ты закончил истерику и принял, наконец, свою участь, то идем. У меня так-то и помимо тебя дел полно. А я заебался тут торчать, ожидая, пока твой разум примет смерть и перестанет меня отвергать.       Антон поднимается на ноги — все тело будто ватное, голова чуть кружится, но идти он может, — и следует за Эдом. Они выходят из дома и направляются куда-то вглубь леса. Идут недолго, буквально спустя минут десять туман, неожиданно, расступается и перед Антоном предстает река. У ее края пришвартован небольшой плот.       — Серьезно? Река Стикс? — у Антона даже бровь выгибается от банальности ситуации. — Может тебе еще монетку заплатить?       — Эй, это всё вообще-то ты создал, — огрызается Эд-не-Эд, запрыгивая на плот.       — Кстати, а что насчет той инфы от ребят, что я не знал — их секреты, или предметы в университете? — Антон мнется в нерешительности у края реки.       — Ты не представляешь, на какие штуки способен разум в попытках себя обмануть, — Эд протягивает руку Антону. — Мне жаль, но ты действительно умер, Антон.       Сзади вдруг слышатся голоса.       — Антон! Эй! — кричит Арсений. — Я здесь!       — Шаст! — зовет Поз. — Иди к нам, что ты там забыл?       — Да, Тох, правда, что встал и смотришь, как баран на новые ворота? — Матвиенко.       Антон зажмуривается, но не оборачивается.       — Это все шутки твоего разума, боящегося попасть за грань, Антон, — Эд говорит вдумчиво, проникновенно, задевает будто каждую клеточку тела. — Отпусти земную жизнь, там тебе больше нет места.       Губа болит. Оказывается Антон ее закусил почти до крови и даже не заметил. Он понимает, что попробовал уже все, чтобы выбраться отсюда, и раз не получилось, то ему остается только следовать за Эдом… то есть за его Проводником. Антон делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду и, хватая Эда за протянутую ладонь, шагает на плот.       Все вокруг тут же исчезает. Похожее «ничего» Антон видел в Матрице — когда вокруг лишь белое, куда ни глянь.       — Умничка, — оповещает его Эд, но уже незнакомым голосом.       Антон смотрит на него, но перед ним уже какое-то совершенно дикое существо. Такое, что разуму Антона, все еще мыслящему человеческими мерками, не понять и не описать, но страха нет. Существо внушает доверие.       — И что теперь? — Антон спрашивает это вслух, но как будто про себя. По крайней мере его рот точно не шевелится.       — Теперь у тебя — всё, — голос существа тоже звучит будто сразу в голове. — Все возможности, все миры, все времена. Ты можешь переродиться, можешь путешествовать бестелесным духом, можешь окопаться в комнате и играть в приставку.       — Я не понимаю…       — Не страшно, — существо негромко смеется, — еще поймешь. А, да, и помни: все рано или поздно попадают сюда.       — Значит?.. — в груди разливается надежда, хуже яда.       — Значит, что и твой Арсений когда-нибудь сюда попадет. Бывай, Антон Шастун, — существо исчезает, а вокруг Антона вдруг появляется волшебный лес.       Он внушает абсолютное спокойствие и безопасность. Листья тихо шуршат, где-то в глубине поют птички и сверчат сверчки, журчит ручей, а прямо из-под ног Антона расходятся тысячи тропинок, хотя казалось бы — как такое возможно.       Что ж, раз земной путь Антона окончен, он попытается разобраться в этом новом мире, где ему предстоит теперь обитать, и когда сюда придет Арсений, — как бы ни хотелось Антону, но он надеется, что это все же будет нескоро, — то Антон будет его проводником в этом, пока еще таком непонятном и незнакомом, мире.

Но страсть и волю мне уже стремила,

Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнце и светила.