четыре сорок четыре

We're supposed to laugh till our hearts stops, And then we in a space where the dark stops And lets love light the way.

      Сентябрь выдается слишком жарким.       Шестнадцатого сентября Фил крепко задумывается о глобальном потеплении, потому что не бывает такого, чтобы в середине сентября держалось двадцать пять градусов тепла.       Так сложилось, что группе «Б» за «выдающиеся заслуги» на летних сборах подарили путевки на базу отдыха от какого-то фонда. В микроавтобусе, в котором они ехали, кондиционер почти не работал, так что приходилось высовываться в окошки, подставляясь под встречный ветер. Поля по дороге желтели, листва горела от по-летнему яркого солнца, птицы грелись на ветвях деревьев — природа отчаянно пыталась урвать последние теплые деньки. И не только природа: компания подростков шумела и веселилась, несмотря на духоту. Ковалев же мирно спал в наушниках где-то впереди, пуская все происходящее на самотек.       Спустя час они добрались до базы, и автобус опустел, выпуская из себя толпу уже поддатых подростков. Антон раздобрел, позволяя им делать все, что вздумается (в рамках приличия), пока не стемнеет. Все сразу кинулись к речке. Там и спасались от аномальной жары. Плескались и плавали прямо в футболках или даже без них, пускай вода и стала заметно прохладнее с лета. Антон был, разумеется, против купания, но кто его спрашивал. Фил вынырнул и усмехнулся. Его забавило искривившееся от раздумий лицо Ковалева. Он хотел и дать детям свободу, и предостеречь от необдуманных действий. Правда, ни в первом, ни во втором он никогда не признается, а Белов уже знал — чувствовал, поэтому с интересом наблюдал за такими душевными муками. Впрочем, скоро это сменилось на вполне реальную муку: поставить палатки. Это добавляло еще больше комичности. Когда же сумерки закрались на опушку, все поспешили вылезти из воды. Расшумелись у костра, где простуженные еще неделю назад бегом под ужасным дождем Яна, Влада и Макс жарили хлеб. Они не были в речке по принудительно-добровольной (больше, все-таки, принудительной) рекомендации Ковалева, однако очень участливо стали играть в карты и рекламировать свою ленивую похлебку, поддерживая всеобщее веселье.       Антон обнаруживает Белова в одиночестве на берегу. Тот шевелит ногами в воде, вытягивая пальцы к пылающему на горизонте солнцу. — Ты чего не со всеми? — присаживается рядом, замечая небольшую горку из очень симпатичных камней разных форм и цветов, отложенную ближе к земле и лесу. — Не знаю. — он знал, что Ковалев все понимает, и вопросы задает чисто ради приличия. — Не хочу. — Ясно. Ты не затягивай с этой своей купелью, а то писька отвалится. Иди ешь и отдыхай. Мы завтра утром в лес пойдем, так что лучше выспись, — он устало улыбается, треплет Филиппа по голове уходит. Как и не было его. А запах табака и жженой картошки еще не пропал. На горке из камней появляется еще один — серо-бирюзовый, гладкий, сплющенный по середине и в белую крапинку. Упрямый Белов лишь показывает фак куда-то в сторону берега тому, кто его криком пытается его завербовать на ужин и глубоко ныряет. Там тише, спокойней. Чистая и прохладная вода обволакивает его, открывая обзор на чудесное речное дно: пугливые мальки разбегаются за камешки, водоросли колышутся от волны, блестит какой-то мусор; Фил невольно вспоминает детские книги с цветастыми картинками рыб.       Он вылезает из воды и шипит, хватаясь за ногу. Жгучая боль пронизывает кожу, и как-то сильно на ней ощущается перепад температур воды и крови. Вот ты ж блять. — Белов, скажи, пожалуйста, каким ты хуем и на что напоролся? — раздраженно бросает Антон. — Ногой, а не хуем… — отшутиться не получается совсем.       Вот если бы не это все, то плавали бы они все в реке еще и ночью (тайком), и утром, и завтра…       Но все получается скомкано, а Фил приходит в себя только когда Ковалев сам лично туго бинтует его ногу в палатке. Появляется горячее, колкое чувство вины где-то в животе. Он надеется, что не краснеет, но все же не выдерживает и отводит взгляд, задумчиво закусывая щеку изнутри. Становится вдруг стыдно за всю хуйню, которую он творил, не задумываясь о последствиях, а Антон его вытаскивал. — И давно ты спортивный врач? — язвительно выплевывает Фил скорее от привычки. Самому мерзко становится. — С вами и не такому научишься.       Гудение на улице как будто под всю эту ситуацию тоже приобретает тоскливо-пьяный характер. — Ты че, живой вообще? У тебя жар, — прохладная ладонь касается лба. Белов резко подскакивает. — Живой. Есть хочу. Пойдем на улицу? Пожалуйста.       С божьей только помощью они выползают наружу к размазанным теплым вечером ребятам, поющим старые грустные песни. — О, калека очнулся! — улыбается Никита, вручая Платону гитару. — Тебе картохи? Или суп? Правда суп пересолен немного, а картоха подгорела. — хозяйничает Макс, ловко орудуя ножичком, сдирая почти черную кожуру с горелок. — И того, и того ему, — говорит Антон, почесывая затылок. Он оставляет Фила на попечительство относительно трезвым Лене и Дрочеру, а сам пропадает из поля зрения.       Спустя полтора часа все потихоньку расходятся. Только Женя догрызает подерганный огурец-закуску, сверля рассеянным взглядом Белова. — Можешь спать идти, Жень, — Ковалев материализуется на бревнышке рядом. Девушка желает им спокойной ночи и прячется в розовой палатке.       Сидят молча, пьют почти остывший чай с чабрецом и медом. Он приятно горчит и оставляет сладкое послевкусие. Где-то вдалеке жужжат редкие машины, а здесь, в кустах, устраивают концерт многочисленные сверчки. Противные мушки облепляют фонарик, одиноко томящийся на бревне напротив. Неизвестного вида птицы разбавляют окружающие звуки своими грустными воплями. Угольки в костре лениво догорают, звезды мерцают из-под уходящих облаков, тоненький месяц блестит в черной, будто маслянистой, поверхности воды. — Это… Сорян. Ну, я уебок, короче, — констатирует Фил, наконец-то чувствуя облегчение. — Я знаю.       Ковалев загадочно ухмыляется и пихает Фила в бок локтем. Они сидят так недолго, но и этого хватает, чтобы набраться сил хотя бы для перемещения в палатку, которую им по стечению обстоятельств приходится делить. Спать ложатся еще не скоро, выясняя, какой спальник удобнее.       Фил просыпается без жара и боли и с отличным настроением сворачивать горы. Он выглядывает наружу, вдыхая прохладный запах сонного леса, ощущая всеми частями тела спокойствие окружающей среды. Начинают щебетать птички, последние звездочки освещают суховатую траву, деревья шелестят желтеющей кроной. Небо трогает сиренево-розовая полоса восхода. Осень начинает чувствоваться нотками сырости в воздухе и редкими сухими листьями под ногами. Кажется, скоро совсем похолодает. Только уже надолго — как минимум до апреля. Прохлада лесного воздуха кружит голову и хочется только совершить какую-нибудь детскую глупость. — Ковалев, подъем! Пойдем чай пить, — Фил пихает его ногой, — Слышь, футболист, вставай! — Фил, ты ебу дал? — Антон смотрит в экран телефона, соображая, какое время там высвечивается, — Даже пяти нет! — Да похуй, пойдем.       Утреннее внеплановое чаепитие заканчивается обоюдным обещанием сходить на рыбалку как-нибудь летом.

***

      Октябрь моросит мелкими дождями и не радует противным солнцем.       Когда Платон в присутствии Фила корячится от тошноты, у него появляется почти не странное желание помочь. Он поддается своему влечению и выводит уже синеватого цвета друга на улицу, аккуратно поддерживая за поясницу. Потом с такой же бережностью усаживает на асфальт возле невзрачного клуба, где они оказались совершенно смешно-случайным образом: Платон дозу хотел кому-то загнать, а Фил от банальной скуки. — Платонов, бля, не смей спать! Ты лось здоровенный, я тебя не утащу, — ругается он почти по-настоящему, с легкой ноткой бессилия в голосе. Открывает бутылку с водой, до сего момента находящуюся почему-то у Платона в руках. — Ф-фил, хв-ватит по Л-ленке угор-рать, з-заеб. — тихо смеясь вдруг заявляет он, снимая кепку и проводя рукой по реденьким, тоненьким и почти неосязаемым волосам, — Он-на тебя не л-л-любит. — Дурак, — констатирует факт Фил, выливая половину бутылки на голову товарища. Тот только отрешенно глядит куда-то далеко и фыркает от капель на носу, — Это ты так тактично в кандидаты напрашиваешься? — П-пошел ты. Д-дай воду.       Фил раз пятьсот видел Платона уебанного в хлам, пьяного, под наркотой, в ломке, с пугающей пустотой в глазах и с веселыми чертиками там же, и все эти пятьсот раз (ну хотя бы четыреста — точно) он со всей серьезностью, присущей пьяному и укуренному человеку, заявлял, что Лена — хуйня вариант для отношений. Белов смеялся, улыбался, курил. Он знал, на самом деле. Они давно уже не встречались. Та вообще стала пропадать куда-то с завидной регулярностью, и это теперь совершенно не его дело, даже если сильно хочется. Конечно, порой, он все еще думал о ней. В основном когда совсем грустно становилось. Вспоминал все, что между ними было и представлял, что могло бы быть. До нормального разговора, правда, они так и не дошли никогда. Однако он был уверен: позвони она ему хоть в три часа ночи — он возьмет трубку. И с бандитами сразу разбираться полезет, и с сожителем ее матери, да с кем угодно. Иногда становилось немного тоскливо, но не настолько, чтобы снова начать по ней страдать.       Все это не было бы чем-то, помимо чистосердечной дружеской помощи. Так было нормально. Это уже вошло в порядок вещей.       Фил зевает, чувствуя, что еще пару минут — и он заснет прямо здесь, на асфальте, в бесконечном спальном районе, чувствуя только глухую неудовлетворенность и что-то вроде печали. — Не еб-би себе-е мозг, Фи-ил. Ты ж-же ее т-тоже не л-любишь. Я вижу, — Белов закрывает глаза и трет виски, — Ты спишь, ч-что ли-и?.. — Ты в рожу хочешь, наркоша? Заебал со своей Ленкой. Пошел ты нахуй, и она тоже пошла. Мы давно не вместе. Я уже устал от конфликтов и разборок. Вставай давай, а то я сейчас Варе позвоню. — Не надо Варю. — Ого, живой. Неужели отпустило? Все, пойдем. Доползем тут до тебя? Холодно чего-то, мне бы еще кофту. — Погнали, что ли.       Из подъезда Платона Фил вываливается с затуманенным рассудком и в чужом растянутом худаке. Спать ему уже почти не хочется. В голову опять лезут глупые и навязчивые мысли об огромной куче проблем, которые совершенно не хотят решаться. Белов чувствует себя горько, одиноко и беспомощно; когда на телефон приходит сообщение от матери с вопросом о том, где он, Фил решает пойти куда угодно, но только не домой. Голова трещала от мыслей. Руки дрожали от утренней прохлады. Ноги несли в район, куда он мог показать дорогу будучи в любом состоянии.       Вообще, хер знает, чего Филу приспичило идти именно туда. Дома у Антона он бывал всего несколько раз, обычно когда у него были дичайшие проблемы, не решаемые в одиночку. Вспоминая тот безрассудный период жизни, он почувствовал очередной укол вины, но теперь вперемешку с каким-то нежным ощущением тепла. Белов вспомнил тот дерьмовый вечер, когда они с Ковалевым, после гущи странных событий, оказались вдвоем в машине. У Антона тогда тревожно блестели глаза, лицо выражало искреннее удивление, и что-то незримое, доброе и сочувственное оттеняло беспокойство. Не жалость — Фил знал, что он последний человек, который будет жалеть его. Более того, он даже предпочтет откупиться деньгами, чем из жалости действительно будет стараться чему-то научить глупых подростков. Доброжелательные побуждения казались чем-то бредовым. Не с ними, не в этом случае. Но еще Фил прекрасно знал, что Ковалев уже притерся к группе «Б» на столько, на сколько это вообще было возможно в таких обстоятельствах. В целом, Антон мог действительно являться неплохим примером для подражания, разве что вредные привычки не брать во внимание.       Белов не мог себе объяснить причину, почему ему доставляло удовольствие наблюдать за ним, а особенно за его, казалось бы, вредными привычками. Антон смешно хмурился, когда курил, и смешно хлопал глазами, когда напивался достаточно сильно. Он в целом был до ужаса смешным и интересным. В груди опять потеплело.       Белов задумывается об этом, прежде чем заходит в подъезд за каким-то подозрительным человеком. Тот странно шатается и держится за стенки, а до этого пытался найти ключи в двух карманах минут десять. Фил ловко миновал этого типа и поскакал по ступенькам с невероятной бодростью. На пятом этаже настроение ожидаемо улетучилось, и он зашел в лифт, прислонился спиной к зеркалу; боялся увидеть рожу похуже того наркоши. На нужном этаже уже стало немного легче. В окне на лестничном пролете показался темный двор, освещенный лишь несколькими фонарями. Насмотревшись на утренний пейзаж, Фил зашагал прямо — до последней двери по левой стороне. У нее он замер, размышляя о верности своих действий. Оглядел коридор, в котором резко погасла лампа, опуская все в кромешную черноту осеннего утра. Чувствуя нарастающую тревогу, он все-таки позвонил в квартиру и привалился головой к стене, погружаясь обратно в мысли. Его пробило на дрожь, когда дверь открылась. На пороге стоял сонный и полуголый Антон, старательно потирающий глаза. Фил почти смеется, безумно радуясь возможности наблюдать такое чудо. — Ты че? — зевает Ковалев, снимая цепь и открывая дверь шире, впуская гостя внутрь. — Ни че, — давится то ли веселым, то ли нервным смехом Филипп, заходя в квартиру, — Я чаю попить пришел. Честно. Без сюрпризов и стволов. Антон смотрит на все часы, попадающиеся под руку и констатирует факт: — Позднорано для чая. И от этого становится еще… смешнее. — Прости, — уже совсем невежливо смеется Белов, заглядываясь на вихор, неловко выбивающийся из и без того растрепанной прически Антона. Красивый. И вихор, и…

***

      Ноябрь начинается сотрясением мозга и сломанной рукой. — Белов, ебаный ты нахуй пиздец! — Антон приносит с собой в палату запах апельсинов и первого жалкого снега. — И тебе доброе утро! — Фил неопределенно хмыкает, не решая, злится он или действительно рад его видеть. Его промораживает чувством неправильности. Или это в больницу прорезаются холод и сырость с улицы. — Не огрызайся. Какого хуя вообще? — Антон оставляет пакет с фруктами на тумбочке и садится прямо на кровать. — Упал со скейта, — злиться хочется невероятно, но Ковалев смотрит слишком беззлобно и Фил кривится, все еще подбирая подходящую эмоцию. В глаза не смотрит принципиально. — В ноябре? Не пизди. Мне Никита рассказал, с какого скейта ты упал, даже рожу этого скейта показал, — костяшки на руках Ковалева белеют. Он теряется на пару секунд и прочищает горло, — Мерзкий кстати, скейт твой. И зубы у него кривые. Были…       Фил ловит улыбку Антона в последнем слове и позволяет себе не сдерживаться и рассмеяться. — Ты пересчитал?       В ответ Ковалев только загадочно улыбается. — Болит? — Уже почти нет. Только попробуй проверить. — Угрожаешь что ли? — он драматично выпучивает глаза, но долго не держит роль — улыбается, — Я витаминчиков принес, кстати.       За окном пасмурно. Скоро новый год, а проблем все больше и больше. Нескончаемый поток жизни будто бы замораживается от количества нерешенных дел и погоды, однако не останавливается ни на секунду. Вся окружающая действительность пытается притормозить, отдохнуть, набраться сил перед новым годом и зимой. А люди сопротивляются любым остановкам, ускоряясь в гонке за иллюзией счастья и чистоты перед началом нового года. — Ты чего пришел вообще? Еще и злой такой, — Фил с неведомым упорством чистит апельсин одной рукой. — Ты мне на зимнем фестивале нужен вот вообще позарез. А он через месяц. Если тебя там не будет, то все — покатимся мы. — Я в спорте не особо, ты же знаешь. — Тут не в спорте дело, а в командном духе. Ты ребят сколько раз мог подвести, а они за тебя держатся.       От этого факта на душе становится и пакостно, и приятно одновременно. Он действительно не самый лучший командный игрок, однако факт был фактом — группа «Б» за него держалась сильно. — Когда тебя выписывают? — Завтра сказали уйти уже можно. Но не стоит, — апельсиновая долька кислит, и он перекатывает ее языком, пробуя на вкус, — Говорят: «Мы вас, конечно, отпускаем, но вы очень спешите с выпиской».       Антон уходит ближе к вечеру, обещая забрать Фила с больницы.       Днем следующего дня он действительно его забирает. — Куда едем? Домой? Пожрать? — Только не домой, — Фил трет глаза. Впервые за последние годы жизни он пристегивается ремнем безопасности и планирует подремать в столичных пробках.       Едут к Ковалеву. Едят китайскую лапшу и смотрят телевизор до поздней ночи. Потом сил не остается ни на что, кроме сигареты на двоих на подоконнике. — Я готов к фестивалю твоему. Записывай в команду, — Белов уже почти лежит. Он затягивается крепко, выдыхая дым в потолок. — Может подумаешь еще? — Антон шуршит в кухонной зоне, заваривая чай, — Чай не предлагаю: уже налил, не отвертишься. А вот апельсины предложить могу. — Слушай, а не ты ли меня упрашивал на него поехать? — Фил садится на окне и тушит сигарету, сразу поджигая следующую. — Я просто не хочу, чтобы потом в твоих новых травмах винили меня. Так что насчет апельсинов?       Он упустил момент, когда ему стало настолько уютно пить чай, созерцая унылый городской мир. Хотелось запомнить этот вкус яблочного Кэмэла, смешивающийся с апельсинами и аромат шалфея. Фил смотрит в окно, анализируя происходящее. Весь город резко оказался затемнен густыми тучами, грязь будто застыла в страхе перед предстоящими холодами, провода опасливо скрипели под тяжестью ожидания. Зима уже не просто кралась, опуская солнце раньше, а температуру ниже — теперь зима окончательно забирает права на владение погодой. Пейзаж словно задерживает дыхание перед чем-то грядущим. Антон подходит к окну, вручая Филу апельсин. На лице его зреет хитрая улыбка. Он аккуратно берет его загипсованную руку и рисует черным маркером на гипсе широко улыбающийся смайлик. Белов чувствует, как глупая улыбка остается на его губах, и отвязаться от нее не выходит, да и не сильно хочется. Момент легкой слабости наполняется таинством первого снегопада. Сохранить бы этот миг. — Снеговиков помочь слепить? А еще въебать бы Ковалеву этими сраными апельсинами.