четыре сорок четыре

      Елка упала. — Да ебись все конем!       Утром пасмурного декабря Фил пытался поставить елку прямо, но та ужасно упрямилась, вечно заваливаясь набок.       Белов был без сна тридцать восемь часов, поэтому к временному упадку сил прибавилась еще и раздражительность невероятных размеров. Казалось, что все летело из рук, падало, разбивалось, трескалось. И от этого хотелось начать ломать и бить вещи специально — хуже уже не сделать.       Новогоднего настроения как не было, так и не предвидится, судя по такому раскладу дел. А через пару часов, между прочим, уже надо сидеть в автобусе и ехать на зимний фестиваль с ущербным названием «ЗимСпортФест» и еще более ущербным лозунгом «Начни Новый год со спорта». Ковалев при встречах с журналистами выдумывал пафосные фразы про то, что этот фест очень важен для его ребят, ведь Новый год — это же действительно отличный повод начать жизнь заново. С таких приколов все знатно смеялись, сидя у центра, пока их пальцы, держащие сигареты, мерзли на холоде. А Филу было даже немного жаль, будто бы он опять не оправдывает чьих-то надежд. Даже если это были надежды совершенно неважных ему людей. Впрочем, иногда после таких мероприятий кому-то и в правду хотелось заняться спортом, бросить вредные привычки, начать жить в полную силу, пускай это желание и существовало не дольше пятнадцати минут. Филу, правда, пока хотелось только повеситься. Или выброситься с окна вместе с этой дурацкой елкой, будь она неладна.       Он, наконец, подпирает ее удачно подвернувшимся стулом и, оценив результат на троечку, собирается в центр. Задумывается, закуривая.       Группа «Б» и здоровый образ жизни были несовместимы. Из здорового в их жизнях были разве что салаты в столовке, хотя кто знает, насколько добросовестны повара. Кроме того, они всегда отмечали победу или проигрыши, что тоже вполне заслуживали бурных обсуждений. Детали игр стали неплохой темой для разговоров за слабоалкогольным. Антон не позволял им пить что-то крепче этого, а они, в целом, и не были против. Такая у них компания за лето сформировалась, что и без сильных веществ теперь можно было хорошо провести время. И Белов невольно улыбался этому осознанию, хотя радоваться здесь было практически нечему, кроме чуть более спокойному времяпровождению их команды. Он смущался, но ему нравилось это ощущение таинственности, будто никто кроме него никогда не находил в своих мыслях причины, чтобы умиляться толпе пьяных детей.       В голову вообще много интересного приходило в состоянии бессонного аффекта. Все по-другому раскрывалось. И от этого, порой, болело у сердца и тянуло в животе. Но это так, лирика.       Фил тушит сигарету, еще раз оглядывает печальную елку не менее печальным взглядом и торопится в центр.       Погода, к слову, нормализуется, посыпая два раза в неделю снегом, а в остальное время оставаясь в осторожной неподвижности. Деревья кажутся пластилиновыми, снег похож на измельченный полиэтиленовый пакет, солнце не выглядывает уже вторую неделю. Все словно являлось застывшим пейзажем на картине какого-нибудь русского классика. Та же неизмеримая ничем тоска, разве что с поправкой на время. Холод влетает в открытое окно вместе с острым ветром. Фил морщится и решает оставить комнату непроветренной, зато теплой. Он не особо планировал болеть, поэтому наматывает на лицо колючий шарф и заменяет кеды на утепленные кроссовки. Перспектива больничного в данный момент давала как плюсы, так и минусы. Разумеется, он бы хорошо отдохнул и, возможно, соизволил бы подготовиться к экзаменам. Но для нормальной жизни Белову уже требовалось отсутствие сна, как бы парадоксально это не звучало. Ему нужно было устраивать себе такие забеги, чтобы совсем не свихнуться. Свихнуться было с чего.       Добравшись до центра, Фил пытается не засмеяться с внешнего вида ребят. Когда приходит Антон, он окончательно начинает считать себя сумасшедшим. Смотрит на закутанные рожи друзей, на их очень теплую одежду, на узористую шапку Ковалева со значком «КХЛ» и с помпоном и улыбается во всю. Сам такой же — зимний. — Сигаретку стрельнешь? — потерянно вздыхает Антон, пожимая Белову руку. — А чего так холодно-то? — завяляет появившийся вдруг Даня. Он, в летних джинсах, низких кедах, без шапки и шарфа, вызывает негодование толпы. — Зима, епт, — сухо говорит Никита, беспощадно давля бычок подошвой черных ботинок. — Вадимыч, поехали уже, а? — Платонов перекатывается на носках, ежась от холода. Лена с Яной одобрительно кивают, подбираясь ближе к автобусу. — Так, спортсмены, все на месте? — Антон делает вид, что отмечает кого-то в списке, чем вызывает у Фила острый приступ удовольствия где-то в животе, — Тогда дружненько в автобус!       Ковалев неосознанно жует фильтр сигареты в зубах, привыкая ко вкусу. Ментол — как-то банально, броско, но при этом слишком просто. Слишком просто по-беловски.       Фест проходит даже лучше, чем стоило ожидать. Нагрузки оказываются не такими легкими, как на каких-нибудь сентябрьских эстафетах и детских веселых стартах, однако от этого обстановка только сильнее накаляется. В лучшую сторону, причем. Антон искренне радуется промежуточным победам, почти не скрывая улыбки. Он подбадривает команду всеми силами и даже носит им воду.       В итоге они делят первое место с другой школой и задаются веселым ликованием. После спортивной части мероприятия был организован полноценные отдых и обед для всех присутствующих. Далее состоялась торжественная церемония открытия нового спортклуба для подростков, на которой Ковалева буквально заставили выступить с речью про свою команду и их «путь к успеху». После нее обещался показ спортивных помещений, экскурсия по клубу, фотосессия и ужин. — Да ты вообще жжешь, Ковалев! Все идеально было! — Макс жмет ему руку, хлопая по плечу. — Вы и так останетесь на ужин и фотосессию, можете не стараться, — Антон чуть смущенно улыбается, потирая висок.       Они все впервые получают и обед, и ужин, и фотосессию с подарками (ручки, блокноты, а за победу еще и бомберы с логотипом клуба) за счет очередного фонда, поэтому по-настоящему лыбятся на фотках и кричат название команды со всей душой. Антон в тот момент принимает важное для себя решение: обязательно нужно скататься в самый настоящий спортивный лагерь вместе с этими оболтусами. Не на сборы в Сочи, не на пару дней в сельскую школу, а на две-три недели, как в его детстве. Чтобы тренировки каждый день и греча с курицей на обед. Может, как-нибудь весной на самом деле стоит съездить.       Мероприятие заканчивается общей фотографией команд, занявших призовые места и словами о том, что их ждут в клубе.       Автобус тем временем заполняется музыкой, шумом и победным настроением. Фил смотрит в окно, сминая пальцами противно-розового цвета бандаж для руки, подаренный и расписанный ребятами. Где-то в пучине хуев и матов на нем затерялась роспись Антона, будто пришедшая на замену глупому смайлику. На память останется, судя по всему. Как и рана на локте, после неудачного падения во время эстафеты. Шрам же точно будет. И кофта еще эта дурацкая с феста, оказавшаяся очень большой, но безумно теплой. Она крышесносно пахнет новизной.       Он смеряет взглядом пролетающий вокруг город, вдыхая холодный воздух из приоткрытого окна. Предновогодняя суета будто слишком резко охватывает всех людей. Кафе, магазины, улицы, дома — все украшено гирляндами, игрушками, мишурой. А у него дома только косая елка и пожеванный дождик родом еще из Советов. И мать, которая пытается сохранить иллюзию счастливой семьи и убедить Фила в том, что Новый год — семейный праздник, соответственно в одиночестве отмечать его никак нельзя, да и с друзьями тоже лучше не стоит, ведь она думает, что знает его друзей, поэтому считает времяпровождение с ними губящим. Вся эта ситуация его напрягает до пугающей злости. Пора бы уже разрешить этот конфликт с матерью, иначе рано или поздно он точно сойдет с ума. Грусть и злость подползают мгновенно.       Голова начинает раскалываться от внезапной вспышки гнева. Белов нервно трет глаза пальцами и в попытке успокоится шевелит недавно освободившейся от гипса рукой. Его зовут пить коньяк, и он не находит в себе сил отказаться. — Ковалев! — получается слишком громко и хрипло. Он падает на соседнее от Антона сиденье, — У тебя че там, какие планы на тридцать первое? — Ты бухой что ли? Когда это вы успели? — Прости, — улыбается глупо и пьяно, стыдливо посмеиваясь, — Я это, не хочу набухиваться один, замерзну же в сугробе. Я короче приду к тебе, жди.       Все плывет, и он встает, держась за спинку кресла. Уходит, оставляя за собой только шлейф из сладких ароматов вишневого пива и шоколадного коньяка и тонкий запах ментола.       Доезжают благополучно. Прощаются все рукопожатиями и объятиями, поздравляя друг друга с победой и наступающим праздником. Белов же почти падает, пытаясь вызвать такси, поэтому ему приходится держаться за Антона, который сам вызывает машину. Он снисходительно полуобнимает Фила, стараясь удержать того в перпендикулярном полу положении и смеется, когда тот тянется к снегу, желая, видимо, уронить их туда. — Забери сиги, пожалуйста, — мычит Фил и тычет локтем в живот Антона, — Промокнут же.       Ковалев предусмотрительно забирает из его кармана еще и мятые деньги.       А потом Фил будто сбегает, не проронив ни слова. Садится в красную тойоту, махнув рукой, забывает пачку сигарет, кошелек и уезжает.       В пачке лишь три штуки. Антон быстро расправляется с двумя и тоже хочет сбежать. Сбежать у него получается только домой. И в этом факте, кажется, отражается вся его жизнь. Ему нельзя сбежать никуда, ведь это будет выглядеть смешно. Он же взрослый. На его ответственности все еще эти дети, которые уже почти не и дети, пускай и пытаются хоть немного ими побыть. Плодят проблемы, правда, совсем как взрослые.       Дома становится только тяжелее. В четыре утра он, движимый какими-то рефлексами, встает и уже через полчаса пьет пересахаренный чай из круглосуточного кафе напротив и курит последнюю сигарету, запоминая ее яркий вкус. Впервые чай ранним утром не приносит ему никакого удовольствия. Дом опять встречает его оглушающей пустотой и совсем не праздничной темнотой. Спать хочется ужасно, нового года не хочется совсем. А филовский мятный Винстон все еще саднит в горле и остается жаром где-то за ребрами.

***

      Тридцать первого декабря Фил не приходит. Антон идет на поводу у своих мыслей и все-таки звонит ему пару раз. Ну или пару десятков раз. А потом сам пытается не набухаться, чтобы не замерзнуть в сугробе, несмотря на то, что на улицу он не собирался. Порывы позвонить еще кому-нибудь, чтобы хотя бы немного разбавить ужасающую тишину, он пытается подавить, как вдруг с ужасом понимает: звонить некому. В пьяном беспамятстве он почти звонит Вероники и тут же откидывает телефон с невероятным испугом, будто бы резко трезвея. Выдыхает так тяжело, что воздуха совсем не остается и приходится задержать дыхание. Зарывается руками в волосы, вдруг замечая, как сильно они отросли. Это же сколько времени прошло с… — Вадимыч, а чего у тебя дверь открыта?       Все, пошла пизда по кочкам.       Фил, не разуваясь, шагает навстречу абсолютной темноте, включая за собой свет. Ковалев еле успевает собраться с мыслями, поднимаясь на ноги. Они встречаются взглядами и синхронно переводят их на лежащий на полу телефон с открытым списком контактов. — А я тут с новым годом всех поздравляю. Кстати, ты куда пропал? Не дозвониться, не дописаться до тебя. — Телефон сел. Ты меня ждал? — Ты же сам сказал «приду тридцать первого, пить будем вместе, иначе я замерзну в сугробе». — А. Про пить я ничего не говорил, но раз уж ты предлагаешь… Кстати, час до нового года, так что я успел. Я к тебе с подарками!       Фил раздевается и тут же начинает хозяйничать. Он оставляет пакет в коридоре, находит тряпку, затирает свои же следы, потом командует Ковалеву накрывать на стол, а сам берется кромсать салат. Тот отрешенно кивает и проводит по лицу ладонями, прикрывая глаза. — Ты нормально? — Кто, я? Я нормально. Абсолютно. — Хочешь поговорить? — Давай в следующем году.       От таких шуток удержаться не получается. Пиздец, точно стареет он. Но Филу заходит, пускай он и продолжает косить на Антона взгляд с легким волнением. — У тебя че, даже елочки нет? — Белов моет овощи и пихает в курицу мед с горчицей (авторский соус мамы, который он нес из дома, ведь она передала его специально для «того самого тренера»). — Сейчас будет, — Антон лезет в кладовку, перебирая весь бардак перед собой и ныряя в него с головой. Роется во всех коробках и наконец вываливается оттуда, держа в руках маленькую елочку. Волочит следом гирлянду, замотавшуюся у него на ноге, — Игрушек и шаров нет, но есть гирлянда.       За полчаса до первого января Ковалев ставит елку, расслабляется и снова пьянеет, воруя у Фила овощи для салата; включает новогодний плейлист. Он шуршит по всей квартире, разбирая ее захламленные углы и пьет виски по пути. Случайно находит машинку для стрижки и откладывает ее недалеко, чтобы подстричься в ближайшее время.       Фил украдкой ставит пакет под елку вместе с остальными подарками и зовет к столу.       Куранты, наконец, отбивают свое. По телевизору начинается эстрадная бурда, салюты перебивают друг друга, спиртное летит легко вместе с интересным салатом (Белов обозвал это произведение искусства «подвискарик»). За окном взрываются фейерверки, и выходят во двор кучки людей с мишурой на плечах. Новый год, все-таки, невероятная пора…       Первое января проходит в сонном пьяном тумане.       Второго ранним утром (или позднейшей ночью) они начинают опохмеляться. Вернее, Фил лениво разбирает последствия их импровизированной вечеринки и заваривает чай, состоящий почти из одной ромашки, заправляя его щедрой порцией меда. Он стучит в ванную, где Антон пытается привести себя в порядок и в рассудок с помощью горячей воды. — Выходи, алкаш, я тебе средство от похмелья сделал.       Ковалев честно пытается открыть глаза полностью, но даже после душа у него не получается. Он щурится, выдавая Филу полотенце и какую-то одежду. — Щетка в шкафчике над стиралкой, мойся чем хочешь. Подожди, Фил, мое средство от похмелья — это чай? Ты уверен? — Ну типа.       В квартире тепло, уютно и сухо. Белов листает ленты в соцсетях, сидя на барном стуле, и пьет чай. Антон составляет ему компанию, открывая подарки от коллег с центра. — Это что? — Ковалев быстро расправляется с кислотно-фиолетовой упаковкой и вытаскивает из коробки кошмарно голубую кружку с надписью «Лучшему тренеру», — Ебать… Это от тебя?       Фил не удерживается и скрипит от смеха.       Умиротворение прячется где-то в кружках с чаем, в чистоте и в новогодних пряниках с цветастой упаковкой.

***

      Февраль ожидаемо метелит. Однако ближе к концу месяца совсем неожиданно озаряет всю Москву солнцем.       Фил прячется от полугодовых контрольных дома с простудой. Все-таки болезнь его сковывает высочайшей температурой и отсутствием голоса. Он лежит целыми днями, недовольно пялясь в телефон, при этом совершенно бесстыдно игнорируя все сообщения и звонки. Голова болит, настроения нет, желания контактировать с обществом тоже. Когда мать со страдальческим лицом заходит в его комнату через пару невылазных дней, он окончательно срывается. Ничего не говорит, резко начиная собираться. — Я прогуляюсь, — хрипит серез силу. — Куда ты прогуляешься с температурой? — В магазин.       Она смотрит до дрожи грустно и встает в проходе. — Филипп.       Конец. Белов чувствует, что это реально конец, потому что иначе быть не может. Они садятся на его кровать, оба на грани слез, но Фил никогда не покажет свою слабость ни перед ней, ни перед кем бы то ни было, кому он не доверяет. — Филипп, давай поговорим, пожалуйста.       Они нормально не разговаривали с лета точно. Когда он пришел домой веселый, радостный после игры, захотел обнять мать, сообщить о победе и увидел ее грустные глаза, глубокие разочарованием. Тогда, кажется, вся чушь в голову и полезла. И спать расхотелось, и жить, в целом, тоже. Мысли были только о том, как это скрыть. Как никому не выдать эту тайну об отчислении. Фил совсем не думал, по какой причине его отчислили, он думал лишь о глазах матери, впервые за долгое время полных слез и тоски. От всей этой ситуации хотелось выть диким волком, а еще расплакаться, хотя он так и не позволил себе ни того, ни другого.       Мать осторожно берет его за руку, с опасливой нежностью поглаживая по спине. Говорят о многом. Об отце, о спорте, о девушках, о центре — обо всем, о чем стоило поговорить уже много лет. Получается печально, весело, с душой — вполне неплохо. Смеются, вспоминают прошлое, рассуждают о настоящем, грустят. Фил думает о том, как же сильно ему не хватало такого разговора очень долгое время. Ему все еще обидно и больно, но уже гораздо проще и легче. Расстаются на позитивной ноте. Она уходит на работу ближе к восьми, оставляя ужин на плите.       Около часа ночи Фил наконец-то находит в себе силы поесть. Ко всему прочему, у него появляется хорошее настроение и возникает желание позвонить Лене. Он еще не уверен в том, что хочет сказать, но это точно должно быть что-то хорошее. — Привет. Не спишь? — Привет, нет еще. Куда пропал? — Болею. Как вы? Все, в смысле. — Да нормально, вроде. Ты там как? — Супер, — тянет он, крепко сжимая телефон, — Короче, я это… извиниться хочу. За то, что нормально говорить не умею о том, что чувствую и думаю. И за то, что врал тебе про Кристину, и не только… За все, короче. — Мне начинать переживать? — она тихо смеется, совсем беззлобно. Фил понимает, что ее не саркастичный смех ему всегда безумно нравился, — Да ладно тебе, все хорошо. Если я когда-то и злилась, то теперь нормально. Ты меня тоже прости, я с этим ребенком… — Спасибо. — За что? — все еще с улыбкой. — Не знаю, за многое, наверное. Правда спасибо. Привет там всем передавай, кстати. Пусть не скучают. И… Пока? — Ну пока.       Ему становится немного проще, и он тоже улыбается. Необычно было благодарить кого-то. Извиняться, в целом, тоже. Он еще крепче сжимает телефон, пытаясь удержать чувство облегченности в душе.       Белов сбивает температуру фильмом и ванной с обжигающей водой. Мышцы приятно расслабляются, голова пустеет, весь мир за окном растрачивает свою значимость. Фил не привык отдыхать. Сейчас для отдыха наступил, кажется, самый подходящий момент. Спустя полчаса он досматривает фильм кутаясь в одеяле, как в дверь резко начинают звонить и стучать.       За дверью оказывается… Ковалев. Рассеянный, потерянный и взъерошенный. — Ты в порядке? — выдыхает он, держась за дверной проем. — Полностью, не считая горла. А с тобой что? — Фил, а почему мне Лена звонит в три утра, почти плачет и говорит, что ты умирать собрался? Сказала: «позвонил, извинился за все, сказал, что ему плохо и попрощался, попросил не скучать». — Да бля. Пройдешь?       Сбивчивые объяснения Антон принимает легко, хотя все равно немного дуется на ситуацию. Но на чай все равно остается.       Они впервые чаевничают у Фила дома. В квартире кроме них никого, поэтому сквозь тишину прорезаются только уютные звуки гудения батарей и мычания холодильника. В этом всем горько чувствуется какая-то вселенская тоска. — Хочешь вишни? У меня мамка разморозила зачем-то, — Фил почти шутит. — Давай, че, — Ковалев чувствует скованность из-за присутствия в малознакомом месте и желания куда-нибудь деть свои руки и мысли.       Вишня кислит и оставляет вязкость на зубах, но под чай заходит хорошо. Терпкость и легкая сладость ягод скрашивают темноту за окном и заставляют забыть про неловкость. Фил начинает первым: он повествует сначала о разговоре с мамой, потом с Ленкой; грустно смеется и глядит в окно, будто пытается разглядеть там что-то. Антон поддерживает его слова, завязывая диалог. В момент, когда Фил искренне ему смеется в ответ на шутку, Ковалев ловит себя на мысли, что тот сейчас невероятно открыт. С этим знанием все остальное будто бы резко теряет свою значимость. Фил же ему доверяет, ебать… Впрочем, Антон чувствует себя не менее открытым и спокойным. Душа теплится, а сердце немного сбивается с ритма. — Ты меня поражаешь. Как можно не спать так долго, но при этом иметь энергию на все это… — он неопределенно разводит руками, имея в виду, видимо, вообще все происходящее.       Фил пожимает плечами, мягко улыбаясь.