четыре сорок четыре

      Лето.       Фил чувствует себя ужасно выжатым, когда сдает последний экзамен и отправляется гулять. Свои мотивы Белов и сам не до конца понимает, но город так приятно встречает его своей бурной жизнью, что он поддается и растворяется в его шуме. Домой совершенно не тянет, а до Антона можно было дойти в любой момент. Этот момент хотелось растянуть еще чуть-чуть, чтобы потом окончательно и бесповоротно распрощаться с рассудком, чтобы эффект усилился. Тянет до последнего, собирая все дворы и парки на своем пути. Проживает целый день в улицах пестрящей красками лета Москвы; она дарит ему дрожь от предвкушения и дикую слабость в ногах.       Когда темное небо озаряется зеленовато-желтой полоской, Фил понимает: время пришло. Он доползает до двора Антона, чувствуя, что в любой момент может просто свалиться в обморок от истощения. Ебашит сильно. Утренняя прохлада сжимает его в своих крепких, ледяных руках. Ярко-алый кусочек неба возникает перед глазами, фонари перестают гореть, а желтый глаз светофора на углу дома упорно подмигивает. Коленки и руки дрожат, глаза заплывают пеленой вымученных слез, а чуть ниже и правее сердца тянется что-то тяжелое, объемное и искрящееся. Фил ощущает всеми частями тела, как рассыпается на кусочки со скоростью света.       Жар задерживается где-то в животе, расплываясь по всему телу тонкими струйками нетерпимости, задевая каждый нерв. Он перекатывается, заставляя неметь кончики пальцев, а ноги становятся отвратительно ватными. Дух перехватывает, грудная клетка трещит от напора чувств, сердце бешено бьется в тишине улицы. Фил сжимает ткань кофты у горла, чтобы унять противный тремор в руках. Голова кажется слишком тяжелой.       Он спешит к знакомой до скрежета зубов квартире. Они действительно не виделись около месяца. Это время проходило странно: то быстро пролетало во время подготовки, то медленно тянулось на экзаменах. Белов не думает, сдал ли он. Его мысли заняты лишь одним человеком. А еще уютной квартирой, травяным чаем и теплыми руками в своих волосах.       В подъезде до противного холодно. Там пахнет пылью и свежей краской. Лестница будто становится мерзкой и липкой жижей, утягивающей, топящей в своей глубине. Фил хватается за перила, пытаясь не утонуть в этих диких ощущениях и крадется вверх, с трудом переставляя ноги. Игривый лучик света прыгает по его лицу, и он делает последний рывок — начинает бежать. Запыхавшись, на нужном этаже он медленно идет, держась за стены, чтобы окончательно не свалиться от бессилия. Кое-как жмет на звонок, промахиваясь несколько раз, приваливается головой к горящей морозом стене. Необъяснимым страх настигает его, ощущаясь со всех сторон. Белов видит его черные тени-пальцы, слышит шипение. Страх оказывается совсем рядом, щекоча кожу своим дыханием. Фил закусывает руку от беспомощности и трясется еще сильнее.       Дверь открывается.       Он почти падает Антону в руки, повиснув на шее, и улыбается самой счастливой улыбкой, когда чувствует, что его обнимают в ответ. — Я скучал, — бросает он, прикусив губу.       Робкое «я тоже» растворяется где-то около шеи.       Отлипая от Ковалева, Фил украдкой вытирает мокрые от сонливости и дорожной пыли глаза и двигается в сторону ванной. Ему хочется избавиться от этой тревоги, отмыться от всей грязи города, от мыслей и печали.       В ванной комнате уже давно стоит его зубная щетка, подаренная Антоном. Она детская, девчачья, фиолетовая, еще и с кучей блесток. Но нравится искренне, потому что подарок. Еще у него есть личное полотенце и запасной комплект одежды в шкафу. Где-то на кухне, к тому уже, имеется кружка с котами — тоже только филовская. От этого на душе становилось тепло. Словно их уже давно связывало нечто большее, чем Центр. Вообще-то, так и было. Они давно делили между собой многие вещи, даже если не думали об этом. Сигареты, чай, вечер, утро, какая-никакая любовь — все это тянулось через время и оставляло отпечатки в памяти. Безумие.       Фил долго стоит под ледяным душем, окончательно добивая себя. А потом резко включает горячую воду и плавится под кипятком, чувствуя, как умирает в нем весь здравый смысл. Он согревается, и его, наконец, отпускает. Крепко и без осадка отпускает и страх, и тремор, и боль.       Антон, тем временем, все же унимает свое беспокойство и заваривает чай. Цветочный, фруктовый, дурманящий своим запахом он так хорошо вливается в атмосферу, что это сводит с ума. Как в общем-то и все, что даже косвенно связано с Филом.       Белов выходит из ванной смешным и домашним, закуривает. Его вид напоминает сразу все: синяки и шрамы — осень; ментоловая сигарета в руках — зима; мокрые волосы в солнечном свете — весна. Синяки под глазами у него уже не сползают, заметно исхудавшее лицо освещается искрящимися лучами, глаза пылают томлением. Фил в теплой флисовой кофте Ковалева, ведь в июне еще прохладные ночи, и он замерз на улице. Антон смотрит на это и щурится от количества тепла внутри. — Чаю? — Да. — Пизда.       Выходят на балкон. Там немного промозгло, и Фил поджимает пальцы босых ног. На ванильных облаках вдалеке жарится солнце, еще не слепящее, но уже алеющее. Оно сладко катается в собственном тепле, нежась от утренней прохлады. Разморенная Москва начинает мелко закипать своей жизнью, наполняя новый день своим присутствием. Серая тучка, завидев светлость сонного города, хмурится и стремительно растворяется в бледноватом изжелта-рыжем небосклоне. Она сливается с дымом пыхтящих заводов и уносит непогоду, лишь капнув на несколько районов грибным дождиком. Тонкие шпили небоскребов протыкают розовые облачка-подушки, задевая солнечные лучики, и солнце, будто разозлившись, поднимается выше, ослепляя застекленные стены высоток своей краснотой.       Утро выдается славным и тихим. Но Фил вдруг вспыхивает не хуже солнца, выкидывая бычок. Его щеки трогает багровый румянец то ли от холода, то ли от… Он резко допивает чай, громко ударяя кружкой о широкий поручень. Поворачивается к Антону, который вдруг теряется и замирает. Белов наклоняется чуть ближе, хотя они и так стояли почти впритык плечами.       А потом…       Целует с жаром, со сладостью цветочного чая. Проводит руками по шее, мягко прижимая ближе, касается пальцами выступающего позвонка, царапает ногтями кожу, задевая волоски, из-за чего Антон извивается от мурашек и довольно мычит. Его ведет от удовольствия, и он залазит руками Филу под кофту, под футболку, сжимая ребра, ощущая разгоряченное тело под своими шершавыми, сухими ладонями. Нежность, с какой Фил к нему ластится в ответ, поражает.       Когда они отрываются друг от друга, Антон роняет голову ему на плечо, принимая поражение. — Я люблю тебя, — выдыхает он, понимая, что больше терпеть не может. Любит до одури и Фила, и его ментол, и его серьезность, и его насмешливость. И злость, и усталость, и боль — все. И это не глупо, это страшно и сладко. Ковалев мешкается. Его руки, все еще лежащие у Фила на животе, дрожат, а сам он, кажется, сейчас расплачется от чувственности. Страх подступает к горлу, ведь он говорил это так искренне третий или вообще второй раз в жизни, но даже в те разы это было не так сильно и безумно. Сжимает зубы, легко проводя пальцами по выступающим немного ребрам, опуская руки вниз, словно прощаясь с той терпкой сахарной радостью, одолевшей его на некоторое время. Любить — слишком серьезно, и от чего-то мысли путаются в клубок, вытесняя всякую здравость. — И я тебя, — Белов целует его в шею с бесконечной лаской. Он берет его запястья в свои ладони, крепко сжимает. Улыбается лучезарно и счастливо, — Охуеешь как.       Антон чувствует, как слезы все-таки накрывают его, поэтому прячется в капюшоне свой же кофты, вдыхая дурацкий ментол. Забыл, что его любят в ответ. Испугался собственных мыслей. Глупый здесь только он сам.       Они стоят в обнимку минуты две, пока злое солнце не разжаривает их до слипающихся глаз.       Кухня да и вся квартира наполняются уже желтыми, золотистыми цветами, отсвечивая стеклами и зеркалами. Ленивые солнечные зайчики потягиваются, разбегаются по всем поверхностям, играючи прыгают на чайник и застывают там, пока чайник не отправляется на кухонную тумбу, покидая стол. Кружки следуют туда же, с интересом заглядывая в раковину, но не решаясь там оказаться. Пылинки радостно сверкают, поднимаясь и приветствуя зайчиков, вступая с ними в игру. Веселая тишина замирает. Лишь звук от босых ног, шлепающих по паркету, нарушает общее безмолвие. Однако быстро стихает и резко сменяется на шуршание: кто-то расправляет кровать, кто-то задвигает тяжелые шторы. Наконец, эти кто-то успокаиваются, заваливаясь на синюю хлопковую простынь. Игры в кухне набирают обороты, пока спальня дремлет в темноте, наполненной шорохом ткани.       Кутаясь в пахнущее чистотой и кондиционером с ванилью одеяло, Фил не может улечься и дважды проезжается ногой по спине Ковалева, смеясь над «Фил, блять, сейчас на полу спать будешь». На третий раз Антон что-то гневно шипит и разворачивается к нему, затягивая со спины в медвежьи объятия. — Заебал. Спи, придурок.       Белов послушно затихает. Спустя несколько минут, прислушавшись к размеренному сопению, он смаргивает смешинки, кротко улыбаясь. Сон, наконец, одолевает его, и Фил с трудом разлепляет глаза в последний раз, вглядываясь в прикроватные электронные часы. На них темно-серым цветом знаменуется четыре часа сорок четыре минуты утра. Он засыпает.