четыре сорок четыре

      Март дарует Москве тепло, но безжалостно отбирает рассудок.       Антон однажды просто просыпается от удушающей жары и понимает, что наступила весна. За окном солнце греет во всю силу, снег стремительно уплывает ручьями, а еще везде орут коты. Март. Протяжный и длинный, размеренный и обещающий, неправильный и тревожный своим спокойствием он в какой-то момент обрывается на очень странном дне.       В тот день все пошло не так еще с утра. Глупый сон про Веронику, духота в квартире, разбитая спросонья кружка и отвратительно долгие даже для Москвы пробки. Из машины Антон вылетел злым, тяжело дышащим и с забинтованным пальцем. Дети, надо отдать им должное, сразу почувствовали опасность и ретировались в здание, бегло поздоровавшись. Ковалев им только кивнул. Звонок звучит где-то далеко, и на это совершенно все равно, поэтому он закуривает. Настроения сегодня совершенно не было. Как и последние полгода. Он чувствовал себя потерянно и неправильно. Какое-то кислое чувство утраты слишком медленно покидало его, оставляя осадок, но взамен приходило что-то новое, трепещущее, живое и сладкое, неуловимое и скрытое.       Кто-то прерывает поток его рассуждений тем, что врезается ему в спину. Сигарета падает на мокрый асфальт. — Ой.       Фил стоит перед ним с совершенно задумчивым лицом. Оно, впрочем, быстро приобретает выражение заинтересованности. — Ты че?.. — Извиняй, голова кружится, я бежал, — Белов порывисто дышит и растерянно улыбается. — Куда? — Сюда, — он чешет затылок. Волосы на его голове вздымаются от легкого ветерка, и сам он выглядит от чего-то очень комично.       Ковалев какое-то время пытается сдержаться, но все-таки прыскает со смеху и рвано вздыхает. — Горе ты луковое. Давай на урок.       Фил таинственно кивает и действительно спешит на урок. Антон ловит себя на мысли, что все еще улыбается, черт возьми. Слащаво.       День проходит вполне спокойно. Палевые стены Центра последний раз освещаются сумрачными лучами солнца, перед тем как совсем погрузиться в вечернюю тьму. Пыльная Москва пропадает в щебетанье птичек, под клубящимися заводами, на поле сражения вечерней мерзлоты и отчаянного солнца.       Антон уже собирается ехать домой, когда замечает курящего на крыльце Фила. Он выглядит раздраженным и чересчур гневным. Белов со всей силы отпинывает еще дымящийся бычок носком кроссовка, лежащий рядом маленький камень отправляется следом. Новая сигарета не заставляет себя ждать. — Ты в норме? — Ковалев может поклясться, что как бы запах смол и табака не был силен, он чувствует сквозь него жгучую мяту. Фил вздрагивает от неожиданности. — Да… Устал… — он выглядит испуганным и сразу теряет всю свою злость.       Антон не верит ему, но все-таки оставляет и прощается. Ему становится страшно: это, возможно, была большая ошибка. Однако к этому моменту он уже входит из лифта на своем этаже.       Вечер теряется где-то в темных углах квартиры. Он устраивает внеплановую уборку, открывая все окна нараспашку. С улицы плывет дурманящий запах весны, шум вечерней Москвы лишь немного касается его двора, закатное солнце напоследок отражается в окнах дома напротив. Вместе со сладким запахом наступающей весны приходит и жажда чего-то нового. Порывы прохладного ветра отрезвляют тяжелую от мыслей голову. Антон решается позвонить Филу — разведать обстановку.       Тот звучит удивленно и еще растеряннее, чем утром и днем. — Зайдешь на чай? — мягко вставляет Антон как бы между делом, слегка смущаясь прямолинейности этого вопроса. — Зайду, — Белов, очевидно, оказывается в таком же смятении.       На том и решают.       Антон удивляется, когда около трех ночи ему совершенно не хочется спать. Он слушает подкаст, сосредоточенно оттирая плитку на кухне от жира. Теплый свет кухонных ламп и слабый запах моющего средства создают интересную обстановку уюта. Квартира полностью выдраена: все блестит от чистоты и порядка. В голову приходит мысль о том, что он действует как девчонка, первый раз позвавшая мальчика к себе домой на свидание. Но это не было свиданием, вероятно. Ожидались простые посиделки с чаем и, как надеялся Антон, какой-никакой разговор по душам. Вообще, интересно было наблюдать за Филом. Его мысли, порой, казались совершенно темным лесом, куда он не пускал никого, грозно охраняя тайны своей души. А за корявыми черными деревьями на самом деле скрывался раненый зверь, живущий на прекрасной поляне из хрупких цветов. Кажется, с подкастами по психологии стоит заканчивать.       Он начал слушать их относительно недавно, когда появились подозрения о психическом здоровье Фила. Его интересовало будущее этого идиота со сложной судьбой. Он не хотел ему такой же судьбы, какая была у него, но и не жалел, ведь знал, что жалость никогда не приводит к здоровому общению. Он пытался добраться до закромов оторванного сердца Белова, старался максимально аккуратно приблизиться к пониманию такой сложности. Привыкал, даже перенял привычку не спать некоторыми ночами, пусть и не собирался доводить себя до состояния абсолютной прострации. Стал безразличнее к кофе, предпочитая приторный, пересахаренный чай. И любил его в ответ. Тихо, осторожно, бережливо.       Сложно было не замечать влюбленности Фила. Его терпкие взгляды, очень редкие, но горячие прикосновения, смущение, краснеющее лицо, безумное доверие, пустые и нужные разговоры — это все говорило больше, чем едва ли мог сказать он сам. И Ковалев сначала сомневался, кисло улыбался, размышлял. Он думал, что все это пройдет, исчезнет, выцветет, оставаясь лишь почти незримой меткой на его жизненной линии. Однако когда спустя несколько месяцев все осталось на своих местах, его буквально огрело осознанием: Фил не влюблен, он любит. Любит еще тише Антона, еще осторожнее и еще бережливее. Он не стремится затащить в постель, не стремится выполнить пунктик своей веселой жизни. Он стремится только любить, не ожидая ничего взамен. И любит с невообразимой нежностью, несвойственной подросткам.       Антон, на самом деле, не считал его подростком. Он видео в нем молодого парня с огромным потенциалом и вагоном ума. Фил думал, рассуждал, говорил зачастую складнее своих сверстников, просто прикрываясь детской дурашливостью. Ему просто не нравилось взрослеть, ведь он достаточно насмотрелся на грустный взрослый мир в своем доме. Ковалеву болезненно хотелось уберечь его от этого печального настоящего. Но он понимал, что правильнее будет просто быть рядом. Ведь как бы долго ты не прятался, скрываясь от реальности, все мы рано или поздно окажемся на одном месте.       За лирическими мыслями время прошло быстро. Антон закинул все тряпки в стиральную машину, вымыл руки и поставил чайник. Подкаст кончился. В дверь позвонили.       Фил был тише обычного. Его немного потряхивало, губы были сжаты, а глаза смотрели вниз. — Привет, — робко говорит он, поднимая взгляд на Антона. — Привет.       Ковалев не находит причин сдерживать радостную улыбку.       Они пьют чай в тишине. По полу ползет сквозняк. Фил тяжело вздыхает: его все еще трясет. Он проводит руками по лицу и выходит на балкон на одной футболке. Антон, помедлив, следует за ним.       Курят сначала тоже в тишине. Небо, еще чернеющее ночью, блестит осколками звезд, смело вырывающихся из туманной пелены. Ветер гуляет хорошо, но слабо, принося с собой влажность воздуха и легкое тепло приближающегося дня. Деревья во дворе теряют старые, гнилые листья; утром их унесет ручьями, а сейчас лужи на месте сугробов покрылись тоненьким слоем льда. — Ты хочешь поговорить? — Антон пытается начать издалека, однако расслабленность развязывает ему язык. — Наверное? — Фил снова прячет лицо в ладонях.       Тонкие пальцы проходятся по скулам, трут синяки под глазами, задерживаются на шее. Белов мотает головой, вздыхает и поджигает новую сигарету. — Ты весь трясешься. Это, должно быть, ненормально? — Не очень.       Антон понимает, что Фил не тянет время, не играется с чувствами и интригой. Он безумно боится говорить об этом.       Еще полчаса проходят в молчании. Они уже не курят. Просто оба ежатся от холода, вглядываясь в предрассветную синеву небосклона. Белов сжимает челюсть и держит руки на поручне балкона. Ковалев отчаянно подавляет желание накинуть свою кофту ему на плечи. Когда яркое малиновое облако всплывает из-за горизонта, Фил достает сигарету и начинает говорить. — В общем, есть у меня такие… Э-э… Закидоны, — он крупно дрожит затягиваясь. Ищет, куда бы пригвоздить свой взгляд, тускло улыбаясь, — Я типа срываюсь, что ли. Херня всякая в голову лезет, вот и нервы сдают иногда. Это быстро проходит, но, бывает, могу долго истерить.       В его словах хорошо слышится усмешка — не более, чем защитная реакция. Однако Антон знает его достаточно, чтобы понять, какое количество боли и саморазрушения скрываются под этой фальшивой улыбкой. Он знает, что не понимает и малой части, но того, что есть, было достаточно для них. Их общение и без того было шатким, хоть и устоялось за последние полгода. Торопиться было не к чему и не за чем. Антон соскучился по спокойной жизни, пусть спокойствие и было мнимым. Он чувствовал, что где-то лежит бомба замедленного действия. Это, безусловно, пугало. И затягивало еще больше в этот круговорот новых, абсолютно правильных ощущений.       Фил посмотрел на него, видимо выжидая ответа или хотя бы какой-то реакции. В его глазах блестели печаль, тревога, страх. Он ждал, что сейчас от него отвернутся, оставят. Кроме того, он даже желал этого, ведь в таком случае он сможет легко найти пути отступления, забираясь в свой уютный и безопасный мирок где никто больше его не бросит. Но вопреки этому он надеялся на понимание и принятие. Что-то еще загадочно плескалось в его темных глаза. Вера в лучшее.       Ковалев укоряет себя, что не находит слов. Фил отворачивается на город, внимая его размеренный шум.       Антон смотрит с искренним беспокойством. Его мир не переворачивается с ног на голову, не взрываются звезды и планеты, ничего толком не происходит. Он предполагал, что такое может произойти. Знал, что все не может быть таким легким и простым, даже если изначально таковым казалось. Его немного подергивает от неизвестного чувства полного доверия. Его волнует будущее и держит прошлое. Начинается какой-то новый этап его жизни, и на это стоит как-то реагировать. Но все остается на своих местах, как и Фил с необычайно тоскливым лицом, стоящий перед ним. Он выглядит забитым и сжатым. Сгорблен сильнее, нервничает больше, курит быстро и резко, совсем не задерживая в себе дым.       Антон понимает, что в тот момент что-то в его душе дает слабину. — Все будет хорошо.       Он зарывается в филовские волосы рукой, чувствуя как тот вздрагивает от внезапного прикосновения, но сразу ластится к ладони, боясь спугнуть.       В этой фразе таится намного больше, чем он может сейчас сказать. Они синхронно выдыхают. Напряжение уходит.

***

      Апрель разрывается внезапными ливнями и грозами.       В конце апреля Антон везет группу «Б» в спортивный лагерь. Советской постройки здания, до забавного маленький стадион и столовская пища — все действительно как будто из его детства. Дух прошлого всегда присутствовал в таких местах: облупившаяся штукатурка, треснутая плитка, выкрашенные в противный зеленый цвет скамейки. Все было наполнено чувством тоски по ушедшему времени. Антон чувствует в этом часть себя. Ту часть, оставленную в далеком детстве, когда ему было не сильно лучше, чем сейчас, но еще не было такого груза ответственности. Его детство не было беззаботным, не было счастливым или хотя бы немного приятным, однако он с теплотой вспоминал детские шалости. Они были доступны только избранным и знающим, в этом и крылась вся прелесть детства. Ковалев скрепя сердце признавался в том, что хотел отдать этому поколению безбожных идиотов частичку своей души, а душа его навсегда оставалась где-то в спортивных лагерях, в таежном запахе мимолетной свободы, в скрипучих кроватях всегда живых корпусов.       Подростки сначала возмущались отсутствием связи и комфортных условий проживания, однако ближе к экватору недельной смены принимали это уже как должное. Они умудрялись курить даже в оздоровительном лагере, бегая в лес по вечерам или после отбоя. А еще Антон подозревал, что в особенно тихие вечера они опустошали стратегические запасы алкоголя. Другие отряды особой дисциплиной тоже не выделялись, пускай и делали вид, что они намного выше уровнем. Ковалев пару раз замечал бледных и нескладных мальчишек, тревожно курящих около второго корпуса — корпуса их отряда. Его ребята хотя бы не прятали свои изъяны и не играли в хороших детей перед старшими. Они сами казались старше этих кретинов, завистливо обсуждающих всех, кто отличался. Они были бешеными псами, держа в страхе другие отряда, но Антон знал: это все — театр. Весьма полезный, на самом деле, ведь никто не донимал их, не лез в драки, не ввязывался в конфликты. Удобно было.       Сам же он выходил на балкон поймать сеть и проверить сообщения в мессенджерах. Вид внизу, тем не менее, был намного интереснее. Часто там кто-то ссорился, кто-то кричал, кто-то старался максимально тихо выпить. Иногда на балкон к нему приходил Фил с вопросами о распорядке дня, о мероприятиях на следующие дни, о советах на тренировках — с абсолютно глупыми и очевидными вещами. Антону хотелось верить, что он правильно понимает Белова, когда начинает отвечать, быстро переходя на более интересную тему, когда позволяет ему остаться дольше, чем того требовал разговор. Спроси он на прямую — Фил ответит что-то про свои бессонные марафоны, что, конечно, могло быть правдой, но в это слабо верилось. Не мог он спать всего одну из четырех прошедших ночей. Истинные причины оставались загадкой, ответ на которую маячил перед носом, но все никак не был схвачен.       Тренировка на природе в последний перед отъездом день обрывается резкой грозой с чудовищным ливнем, и всем приходится прятаться. Девчонки визжат, забегая в корпус, парни хмуро выжимают носки на крыльце и тоже стремятся в сухость и тепло. Ковалев ловит спешный порыв ветра с запахом сырости и ели, закрывая за собой двери. Прибитая тяжелым дождем пыль в последний раз клубится, и небо прорезает косая молния.       До вечера двор пустует, журча потоками ручейков.       Около пяти часов Антон зовет Никиту и Даню накрывать на ужин. Они знают, что не имеют права отказаться, поэтому торопятся в главный корпус, с доблестью принимая удары стихии. Спустя полчаса уже весь отряд врассыпную добирается до столовой. После ужина Ковалев ведет отряд на второй этаж, где администрация собиралась провести заключительную линейку и устроить дискотеку для детей. Занятый своими мыслями о поездке домой, он поздно замечает отсутствие Фила. Понимая, что не видел его даже в столовой, он сильно теряется; спустя пару мгновений его резко охватывает дикое, бурлящее чувство беспокойства. — Где Фил? — спрашивает он у веселящихся подростков с железной серьезностью в голосе, судорожно сжимая кулаки.       Уже не слышит, кто именно отвечает ему «курить пошел», оставляет Платона за старшего и стремительно уходит.       Фила не было ни у этого корпуса, ни у двух других, ни у стадиона. Ковалев не боялся попасть под ливень — его достаточно защищала ветровка, а Белов вышел дай бог в кофте. Антон начал проходить лагерь по второму кругу. Его давило гадкое чувство предательства. Он нервно хмурился, оглядывая все возможные места. Липкое, тягучее, тяжелое ощущение вины смешивалось с растерянностью и беспокойством. Когда он, кажется, совсем поехав крышей, закуривает прямо на крыльце главного корпуса, Фил как ни в чем не бывало поднимается по ступенькам.       Антон хочет рвать волосы на голове. Он чувствует, как его относительное спокойствие не то, что дает трещину — оно разваливается по частям. Он боится сорваться прямо сейчас на этого идиота, боится схватить его за грудки, боится крикнуть в пылу ярости что-то до боли обидно, что навсегда разрушит и без того хрупкий мостик их взаимоотношений. Но, несмотря на свои страшные мысли, Ковалев просто поднимается со скамейки, тушит сигарету и, сжав кулаки, остается на месте. Он понимает, что если сейчас просто уйдет, то наступит конец всем этим месяцам доверия и близости. Все просто сломается, исчезнет, даст глубокую трещину. Антон переживет свое разбитое на осколки сердце, но вряд ли переживет разбитое сердце Филиппа. Ему только в самых жутких снах снилось ощущение бесконечной пустоты рядом, безразличный взгляд Белова и чертова тоска.       Фил тоже не двигается. Он не смотрит в глаза, не произносит любимых фразочек, его лицо не трогает даже самая мимолетная улыбка, а руки лежат в карманах. Антону хочется высказаться прямо сейчас, рассказать о переживаниях, о мыслях, о глупостях, но он продолжает молчать, не издавая ни звука. Тишину нарушают звуки музыки со второго этажа и редкие раскаты грома. В обоюдном молчании проходят несколько минут.       Музыка прекращается. Из дверей вываливается шумная толпа подростков. Группа «Б» с изумительным непониманием оглядывает сложившуюся картину. Ковалев окидывает их резким тревожно-гневным взглядом и отворачивается в сторону Фила. — Идите в корпус, чтобы через час все спали, — бросает он, больше не взглянув в их сторону.       Две минуты и на веранде остается только Фил, промокший за сегодня, кажется, больше всех. Антон замечает: он тяжело дышит, его грудь неравномерно вздымается, а с носа капает вода. Его бьет мелкая дрожь, поэтому руки не слушаются в попытке поджечь сигарету. — Фил.       Злится, чертыхаясь, выпускает сигарету из рук. — Фил.       Проводит рукой по лбу, прикрывая глаза, почти рычит сквозь зубы что-то болезненное. — Фил!       Антон хватает его за плечи, приводя в рассудок. Фил пугается, смотрит, широко распахнув глаза. Его лицо выражает такое множество эмоций, что Ковалев снова теряется и чувствует больную беспомощность. Он совершенно не умеет утешать людей, более того — не умеет утешать себя. Ему никогда прежде не приходилось сталкиваться с таким сильным взрывом чувств у близкого человека. Не в силах предпринять что-то лучше, он просто тянет Фила к себе, крепко, но аккуратно прижимая его к себе за лопатки. Укладывает голову ему на плечо, держа в руках так сильно, как только может. Белов медлит и все же нерешительно обхватывает его плечи, сжимая руки на шее. Он роняет слезы, перебирая руками сырой капюшон Антона, пытаясь скрыться от всего мира в этом моменте общей слабости.       Ковалев никогда никому не признается, что в тот момент ему ужасно захотелось разрыдаться, и все-таки он проронил пару скупых слез.       Утром следующего дня они уже сидят в автобусе, ожидая поездки домой. Светит солнце, проникая сквозь пыльные окна; оно мягко скользит по лицу Антона. Он молчит и ведет себя как обычно. Они не обсуждают произошедшее, и Фил ему искренне благодарен.       Антон, заметив взгляд Белова, улыбается ему с небывалой радостью. Фил вымученно улыбается в ответ, чувствуя сладкий жар в душе и что-то сродное стыду. Кончики его ушей бесстыдно краснеют.

***

      Май выходит несуразно хорошим и очень теплым.       Когда все делают разминку после последней районной игры, распластавшись прямо на поле, Антон случайно замечает, какой же Фил красивый.       Он уже без форменной футболки — в широкой майке. Закатное солнце трогает его голые плечи, опаляя и выцеловывая на них нежный загар. Его черные волосы отливают бронзой в свете янтарных лучей, а карие глаза загораются медовым. Тонкие пальцы держат дымящуюся сигарету, очерченные худобой линии рук налиты мышцами, разогретыми недавней игрой. Лицо его было расслабленным, спокойным, по-доброму хмурым. Он с кем-то отвлеченно говорит, рассматривая здание спортивной школы, в окнах которого играется алый закат. — Ну че, Ковалев, домой? — Платон хитро улыбнулся, покачиваясь на ногах. — Переодевайтесь, автобус будет через полчаса.       Антон отвел взгляд от Белова, проводя рукой по подбородку. Платон махнул парням рукой, и они поплелись в сторону здания, все еще купавшегося в золоте последних лучей. Фил, естественно, остался, ссылаясь на недокуренную сигарету, обещая догнать их позже. Ковалеву стало тепло: это все были отговорки; Фил хотел поговорить или помолчать в его компании без посторонних лиц. Он сделал это так легко, просто и открыто, что колени затрещали от интимности момента. А потом выдохнул дым, широко улыбнулся и протянул тлеющую сигарету с немым предложением.       Сразу вспомнился тот душный событиями прошлогодний май, когда они точно так же делили сигарету после игры. Но он остался где-то в прошлом. Сейчас все было иначе. — Вы молодцы, — бросил Антон, затягиваясь так сильно, как только мог, боясь упустить хотя бы частичку мятного вкуса, — Ты — молодец. — Ага. Спасибо. А почему ты такой напряженный тогда?       Ковалев ухмыльнулся, передавая сигарету. — Думаю, что скоро вы выпуститесь из своих школ, отгуляете свое в Центре и разъедитесь по разным концам необъятной. А я тут останусь, состарюсь, потеряю рассудок, и никто меня не навестит в сумасшедшем доме для престарелых спортсменов. — Не переживай, я буду передавать тебе апельсины, — Фил задорно улыбался. Однако задор его был до одури добрым, светлым и милым, — Если ты все-таки рехнешься. — С тобой я точно рехнусь. Уже, по-моему, схожу с ума.       Антона распыляло ощущение легкости, но оно было таким невинным и трогательным, что он даже немного раскраснелся, смущаясь своей разговорчивости. Он, верно, уже спятил и попросту этого не заметил. — Тогда заранее прошу прощения, — Белов тепло посмотрел на него, наклонив голову чуть набок, передал сигарету, невзначай коснувшись его руки теплыми пальцами, и спешно побежал до раздевалки.       Ковалев так и стоял, очнувшись через какое-то время от резкого ощущения жжения в руке: сигарета успела сгореть до фильтра.       Остаток вечера тянулся в сладкой полудреме. Мысли о будущем без этих трудных подростков не то чтобы пугали — он просто не представлял, что будет дальше. Местами переживал за них, иногда радовался, надеясь на спокойную жизнь. Хотя такое спокойствие несло и ужасную скуку. И все-таки он привязался к этим дебилам, какими бы дебилами они не были. А к одному из них привык настолько сильно, что страшно стало представлять будущее без него. С ним оно, в общем-то, особо тоже не предвиделось.       Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, в тихий вечер ворвался Фил, причем резко и основательно, оказавшись на пороге квартиры около девяти — Ты рано, — протянул Антон, взглянув на часы. — У меня дела ночью. Экзамены скоро, вот и буду готовиться, — Белов ныряет на кухню и сам ставит чайник. — А чего сейчас не начал? Не тратил бы со мной время. — Ты меня выгоняешь? — Интересуюсь.       Фил неопределенно хмыкает, смотрит глубоко в глаза и достает с полки чай. Пакетики отправляются в кружки. — Боюсь, что потом долго не увидимся.       Он кладет сахар и опирается бедрами на кухонную тумбу, ждет чайник. Ковалев берет пепельницу и выходит на балкон, оставляя дверь открытой.       Теперь вспоминается март. Погода сейчас активнее радует теплом, а за остальным все так же: молчание, почти чистое небо и железные перила. — Тебя дома вообще не теряют? — Антон смотрит на него сосредоточено, — Если не хочешь — не отвечай, я не давлю. Мне просто интересно. — Все нормально, — Фил крутит сигарету в пепельнице, — Мамке в целом похуй. Главное, чтобы жив-здоров был и не пропадал больше, чем на два дня. Брат — уебок, ну это ты и так знаешь. Ему наоборот в кайф ночами играть, пока меня нет дома. — А я рад, что ты здесь, — Ковалев тушит бычок и толкает Белова в плечо, — Пошли давай, чайник вскипел.       Майских гроз в этом году не предвиделось — небо заблистало ослепительной ясностью.