Посмотри на мои руки, неужели ты не заметил, что ладони уже давно алые от клюквы, а не от малины?

Бойся их, прогоняй,

Главное — не подпускай,

Не позволяй им полюбить себя,

Ведь их поцелуи — укусы,

А любовь горька как смоль.

И, черт возьми, он помнил эту странную и до одури глупую присказку ещё со времён юношества, но как всегда и бывает слова лишь созданы для того, чтобы украшать действительность и не более того. Но глупое предательское сердце учудило самую ужасную ошибку — полюбило. Влюбилось в чужое мутировавшее сердце, что было настолько добро, что могло бы спасти этот бренный мир, если бы захотело, но было скрыто за каменным лицом, читать которое с годами казалось только сложнее, а взгляд жёлтых кошачьих глаз никогда не был однозначным. Теперь же бесполезный орган разбит на сотни осколков, сияющие в строфах его песен и баллад острыми углами, но сейчас Лютику лучше, он оставил своё сердце в словах, похоронил, спрятал за красивой игрой, мимикой и музыкой. Барду не нужна была эта глупая любовь. К чёрту, она должна была оставаться эфемерными метафорами в его произведениях! Он должен был надеть маску и притворяться, что всё хорошо, даже если придётся играть этот спектакль для себя самого, а не изливать свои чувства в новых стихах! Но публике нравились и новый репертуар, и другой имидж, да Лютик зарабатывает на своих страданиях, ну и пусть, значит такова его судьба, и пусть всё пропадом пропадёт вместе с Мясником! Сегодня публика была к менестрелю благосклонна и не заметила, как он на своих отчаянных последних криках, желающих спалить его любовь до тла, задыхался от невидимой крови, что текла из его рта, из-за слов, режущих его горло как копья, как на его глазах появилась незаметная пелена, уже давно высохших слез. Ему надо выпить, всего-то пару мгновений и глотков отвратительного пойла, и Лютик поведёт эльфов к кораблю, только дайте ему пару минут, и он, надев самую лучшую свою маску, поведёт остроухий народ к надежде на относительную безопасность в кругу своих сородичей. Опустошить бы ещё один стакан, а то его раны опять начали кровоточить. — Бард, — с отчётливым еле уловимым из-за вони запахом крыжовника проносится за его спиной. — Ведьма, — на самом деле Лютик надеялся, что это наваждение, игра тупого не просыхающего сознания, но вот она — Йеннифэр из Венгерберга стоит перед ним, и даже как будто хочет сказать что-то ещё. — Так ты помогаешь эльфам добраться до Цинтры? — наконец спросила она нерешительно, так словно её беспокоило не совсем это. — Каждый делает то, что в его силах, Йеннифэр. Если тебе нужна помощь, то можешь отправляться с нами, но на улице ещё слишком много лишних пьяных глаз, так что мы выходим через полчаса, — наливая себе ещё одну кружку пива, которую будет преступлением не назвать ослиной мочой, ответил менестрель, — А теперь если ты не против, я выпью ещё. — Твоя последняя песня. Она… — Прекрасна? Конечно, кто её написал! — слова нарочно звучали слишком насмешливо, будто бы издеваясь, эти строки не должна была услышать ведьма, они принадлежали другому, тому чей острый слух никогда их и не услышит. — Нет, Лютик, я хотела сказать, что она очень чувственная, — чародейка стояла слишком близко, не смотря на то, что их разделяет барная стойка, а её фиалковые глаза смотрели на него с сожалением и даже каким-то странным пониманием. — Я — артист, Йеннифэр. Я зарабатываю на чувствах и эмоциях, пускай они и идут из разбитого сердца, — ему стало совсем невыносимо ощущать этот взгляд напротив, Лютик ушёл из-за бара и начал бесцельно ходить между пустых столов. Он сомневался стоит ли унижаться ещё больше, стоит ли раскрывать секрет своей израненной души, ради призрачной надежды, что ведьма поможет ему исцелиться, а не выставит посмешищем. Какова будет её реакция, когда он покажет незаживающие укусы на его теле, подтверждающие, что глупое народное суеверие о любви ведьмака и не идиотское вовсе, а самое что ни на есть настоящее. Что она скажет ему, когда увидит, что менестрель умирает не только морально, но и физически. Слишком много «но» борется в его мыслях, но и умирать от проклятья он не собирается, слишком бы красивая история для баллад получилась, и только Лютик хотел бы её исполнить, но он не сможет петь из могилы. — Йеннифэр, ты можешь мне помочь? — стоя к ней спиной, подал голос бард, расшнуровывая завязки на рубахе, — Я, конечно, не знаю сможешь ты меня исцелить или нет, но я на это надеюсь. — Лютик, я не… Но не успела чародейка обезнадежить мужчину, как в глаза ей бросились две пары кровавых, чуть гноящихся, полумесяцев-следов от укусов. Она сразу поняла что это, и как ни странно вздохнула про себя с облегчением, ведь ведьма оказалась права тогда на горе, сказав что между ними с ведьмаком только магия джина, ибо тогда у них с были бы противоположные роли. И Йеннифэр не завидовала, а искренне сожалела, что так вообще вышло, любовные проклятья самые отвратительные с мерзким послевкусием во рту. — О, боги, Лютик, — всё что успела произнести чародейка, прежде чем обнять застывшего на месте барда, — Мне жаль, но я не могу тебе помочь. Хаос отрёкся от меня. — Ничего, я найду другой путь, — невидимый флер надежды сгорел прямо на его глазах, а руки сами собой потянулись обнять ведьму в ответ, возможно, им обоим уже давно не хватает обычного человеческого тепла, — Йеннифэр, мне тоже страшно. Страшно, что наступит день, и музы перестанут разговаривать со мной. Ведь кто мы, если не можем делать то, для чего родились на Континенте? — Значит мы найдём другое предназначение. — Значит найдём другое, — тихо согласился менестрель. И они простояли так ещё пару мгновений, прежде чем разойтись, а Йеннифэр так и не смогла себя перебороть и спросить, знает ли бард, что это ужасное проклятие рождается только из взаимных чувств. Она сделает это позже, когда будет уверена, что её слова не убьют Лютика до конца, только когда окончательно поймёт, что новость о том, что сейчас скорее всего страдают они оба, не размажет его душу по земле сотней осколков. Что же хуже, страдать из-за своей любви, или знать что твоя любовь страдает из-за тебя?

Пусть чувства эти

Казаться могут горстью спелой малины,

Миг — и ладони уже красные от самой кислой клюквы с самых затопленных болот,

Ты не можешь заставить камень полюбить.

Она стояла перед ним такой же, как он и помнил. Геральт так много хотел ей сказать, но слова и мысли никак не хотели покидать его рта, оставляя стоять безмолвной рыбой. Ведьма же рассказала, как ей удалось выжить, о том, что лишилась магии, и даже о том, что Лютик помогал ей и другим эльфам сбежать, но на этом резко остановилась, будто бы может сказать лишнего, будто бы ей есть что скрывать. «Он оказался сильнее, чем я думала», — сказала ему Йеннифэр на последок с какой-то грустью в глазах, вызвав у ведьмака непрошенные воспоминания о последних сказанных им же словах барду, отвратительно отдающих вкусом воды с самых затхлых болот. Недосказанность между ними была нарушена группой головорезов, пришедших за Цири, и Белый Волк возненавидел людей за их твердолобость и вероломность, сколько раз он говорил им, что не отдаст княжну и не позволит сделать из неё оружие в их руках. А теперь ещё и чародейка объявилась, и мало того, что она живая, так ещё и вздумала бредить не успокаивающееся чувство вины, преследующее ведьмака последние месяцы. Йен явно знала больше, чем говорила, возможно, даже могла сказать, почему его регенерация ухудшилась, ведь свою единственную догадку Геральт гнал от себя прочь, как только та пыталась зарождаться в его мыслях. Но теперь ведьма исчезла вместе с Цирилой, преследуемая своими эгоистичными целями, и похоже Белому Волку ничего не осталось, кроме как найти единственного человека, которому он всё ещё может доверять на всём Континенте. Местонахождение Лютика выяснить было не сложно, как и вырубить парочку стражников, но вот увидеть, как менестрель смотрит на него, как загнанный в угол зверь, готовый бороться до конца, было невыносимо. Он изменился и не только внешне, поверхностные изменения ведьмак списал на новый образ барда, кроме трёх злосчастных мелких успевших почернеть капель крови на подбородке, от вида которых ведьмачья челюсть непроизвольно сжалась. — Геральт, — как-то совсем глухо сорвалось с губ барда. — Лютик, нет времени объяснять. Мне нужна твоя помощь, — наконец отмерев, сообщил Белый Волк и сделал шаг вперёд, но сразу же замер, увидев, как менестрель непроизвольно отошёл на один шаг назад. — Что? — прозвучало ещё более тише и больнее чем в прошлый раз, и Геральт не уверен услышал ли он это, или просто прочитал по губам. — Лютик… — Не «Лютикай» мне тут! У тебя хоть совесть есть? — голубые глаза за секунду воспылали праведным гневом, а сам он в миг преодолел дистанцию между ними, вставая почти вплотную к ведьмаку, — Ай, ладно можешь не отвечать. К чёрту, я и так тут слишком сильно засиделся. После Лютик сделал ещё более странную вещь. Он подошёл к мышам, сидевшим на старом деревянном ящике, и попрощался с ними, сказав, что они были самой лучшей публикой в его жизни, и сделав это, как ни в чем не бывало вышел из камеры, оставив за собой в раздумьях Белого Волка, тот же в свою очередь был обескуражен на столько, что и не заметил тонкого шлейфа запекшейся крови, следующего за бардом попятам. Стоило им преодолеть стены города, и словесный поток из уст менестреля было не остановить. Рассказ о каком-то вычурном индюке, что посмел исполнить его балладу, сменялся на описание форм очередной любовницы, а оное уже заменялось на негодование о том, какая неблагодарная публика пошла, и так могло продолжаться вечно, по крайней мере так казалось. Пока в один прекрасный момент количество выдаваемых Лютиком слов в минуту не сократилось в двое, а в речи не начали проскальзывать жалобы на усталость, и в один миг он просто взял и остановился. — Геральт, я конечно понимаю, что ты скорее всего уже забыл, что люди обычно чуть менее выносливы, чем ведьмаки, но я чертовски устал, и если мы не сделаем привал хоть на двадцать минут, то можешь идти без меня, — почти на одном выдохе протараторил менестрель, приваливаясь спиной к ближайшему стволу дерева. — Ладно, — где-то чуть в дали слышалось журчанье воды, и Геральт решил, что пока он наполнит флягу, бард сможет получить свой долгожданный отдых, о чем и сообщил своему спутнику. — Давай флягу, я сам схожу, — оживился Лютик, видя, как у ведьмака брови сходятся к переносице от такой резкой смены его настроя, — Что? Да ладно тебе, Геральт, даже я не смогу найти себе проблем за пять минут. И нехотя ривянин всё же протянул вышеуказанный предмет, указывая на место, где должна быть вода, после чего менестрель скрылся в том направлении. Минуты тянулись отвратительно долго, и даже медитативно-задумчивое состояние, в которое впал ведьмак, как только его товарищ умыкнул за деревья, никак не помогало сосредоточиться или хотя бы скоротать время. Сейчас он должен был обдумывать их путь, как им быстрее добраться до разрушенного монолита, где им срезать, а здесь наоборот обойти стороной, чтобы не встрять в какую-нибудь историю, потому что его уже задолбало это омерзительное чувство времени, утекающего сквозь его пальцы словно песок, что никак не остановить, и в последние часы данное ощущение только набирало обороты. Но вместо этих мрачных дум его мысли крутятся вокруг почти постоянно незатихающего барда, что так изменился с их последней встречи. Что-то было не так, и Геральт чувствовал это сильнее, чем хотел бы. Резкие перепады настроения, опечаленный взгляд, почти непересекающийся с его собственным, слишком пустая болтовня, особенно для того, кто казалось бы не затыкается даже на мгновение, будто бы Лютик пытался утаить от него что-то важное. И как на зло в сознании всплыли последние слова чародейки: »он оказался сильнее, чем я думала». Что она имела в виду? Что, черт возьми, между ними могло произойти такого, чтобы Йеннифэр так отозвалась о барде, а тот в свою очередь даже не упомянул, что недавно её встречал? Каким, блять, образом вместо того, чтобы взаимно плеваться в друг друга ядом, они заимели общие секреты? Однако поток гневающих ведьмака до скрежета зубов и приглушенного рыка мыслей быстро оборвался, стоило ему лишь почуять свежую человеческую кровь. — Лютик, блять! Белый Волк в считанные секунды добрался до мелкого водоёма, на камнях посреди которого стоял менестрель и поспешно надевал свой плащ, и тут острый взгляд золотых глаз зацепился за странный кровавый полумесяц на трапециевидной мышце, что своими концами уходил куда-то на переднюю часть тела. — Ты ранен? — осторожно спросил ведьмак, ступая по воде, отчего его сапоги быстро начали наполняться хладной водой. — Геральт! — бард резко обернулся на звук, всё ещё держа в руках свой жилет и рубаху с кровавыми пятнами в районе плечей, — Почему ты так подумал? — А, ты об этом? — смекнул Лютик, заметив, что взор жёлтых глаз слишком старательно прожигает дыру в вещах на его руках, — Это старые раны, Геральт. Они почти зажили, а я по дурости сковырнул корку. Всё нормально. — Я могу помочь, — вставая рядом, предложил ривянин, понимая, что с каждым часом проведённом вместе вопросов к его спутнику становится всё больше и больше. — Нет, не можешь, — ответ вышел неоправданно грубым, что понял и сам менестрель, резко меняясь в лице, — Я не это имел в виду. Они почти затянулись, ты меня вообще слушал, Геральт? Кстати, я уже готов идти дальше, и твоя фляга полная валятся вон на том камне. Белый Волк так ничего и не ответил, просто забрав свою вещь с рядом стоящего камня, внутренне борясь с отвратительным чувством, что он опять что-то упустил. Как ни странно дальше они пошли в тишине, что напрягала ведьмака больше чем тонна бесполезной непрерывной болтовни, вечно льющаяся из уст барда. Правда продолжалось это недолго, стоило им наткнуться на лагерь знакомых краснолюдов, и не прошло и двух минут, а Лютик уже растворился среди разговоров и шуток маленького народа, словно случайно встретил их в таверне или постоялом дворе, а не среди леса. И тут Геральт запутался окончательно, он и ранее не шибко понимал почему поэт так часто встревает в разного вида дерьмо, и с какого вообще дыба за ним увязался столько лет назад, но сейчас менестрель, всем своим видом показывающий, что до сих пор обижен на ривянина, просто продолжает идти рядом. Ещё и эти «старые раны». Откуда они? Неужели городская стража стала ещё более «дружелюбней»? И почему Лютик солгал ему о том, что они затягиваются, если даже сейчас ведьмак чует запах свежей крови? Зараза, им точно надо поговорить. — И какая кошка между вами пробежала, Геральт? — отвлёк оного от прожигания взглядом дыры в спине барда Ярпен. — Боюсь эта история как минимум для пары кружек пива. — Пива, конечно, у нас нет, но думаю, смогу найти самогону, — усмехнулся гном, предвкушая, что сегодняшний вечер может пройти веселее чем предыдущие. — В другой раз, Ярпен. Мы спешим, — если бы не Йеннифэр и Цири, он бы определённо не отказался от выпивки. — И куда же путь держите? — К Монолиту возле Цинтры, — услышав ответ, краснолюд невольно усмехнулся и сказал, что на своих двоих идти будет долговато, и предложил Белому Волку взять с собой вороную кобылу, что стояла чуть в стороне от других лошадей. Геральт гладил свою новую спутницу за ухом, когда к нему подошёл бард. — Ты так и не сказал, зачем мы туда идём. — Йен забрала Цири, — при упоминании имени чародейки поэт горько усмехнулся, поняв, что ничего не изменилось. — Точно, как я мог забыть, — съязвил Лютик, мрачнее ещё больше. — Лютик, может хоть ты соизволишь рассказать, что между вами произошло? — спросил ведьмак, осознав, что начинает закипать. — Что произошло? Она попросила помощи и я ей помог, а потом она вытащила меня из рук того мудака, что меня пытал, и я ей за это очень благодарен. А после она исчезла прямо посреди погони, неся какую-то чушь про избу! — по менестрелю было видно, что он хотел сказать что-то ещё, но осёкся, увидев, как лицо ривянина перекосило от злости. Мужчина в считанные мгновения запрыгнул на лошадь и протянул руку опешившему барду. — Лютик, залезай. Он ошибся, просчитался, как вообще ему в голову могло прийти, что этот несносный магнит для неприятностей не найдёт беду на свою голову самостоятельно. Если бы не безопасность Цири, Белый Волк вытряс бы из Лютика всю душу, но узнал, кто и что с ним сделал, правда тот пока что только делал, что ошарашенно смотрел на протянутую ведьмачью руку, и казалось, даже не дышал. — Лютик, залезай быстрее, или я сам закину тебя на эту лошадь! Вороная кобыла сорвалась в карьер, как только ощутила вес второго наездника, ловко маневрируя между деревьев, но всё же через полчаса перешла на более медленную рысь, почуяв, что новоиспечённый хозяин начинает успокаиваться. С каждым резким поворотом тело менестреля прижималось всё ближе к его собственному, а из-за спины раздавалось тихое ворчание на тему того, что ещё немного и они точно расшибутся, и сведённые от напряжения мышцы наконец начали понемногу расслабляться. Им ничего не угрожает, но сладковатый запах крови всё ещё бьёт по обонянию ведьмака. Вот зараза, надо было обработать раны Лютика, даже если бы он стал препираться. — Прости меня, — вдруг сорвалось с губ Белого Волка, и сзади сразу послышался нервный смешок. — О, Геральт, я польщён, — голос казался слишком уставшим и язвительным, будто они спорили уже несколько часов, и бард выбился из сил. — Лютик… — И почему же с ним стало ещё сложнее, чем с Йен? — Я знаю, что ты хочешь сказать, Геральт. Но мы оба знаем, что ты не умеешь извиняться.

Не влюбляйся в ведьмака,

А коли влюбишься — не злись,

Ведь знаешь, что у любви, у этой

Конец всегда печальный.

Какой же он идиот, думал, что Белый Волк пришёл за ним, а он пришёл за помощью. С чего Лютик вообще решил, что его любовь сможет когда-нибудь заменить пленительный взгляд фиалковых глаз чародейки. Его чувства умрут вместе с ним, как брошенная бродячая собака под чьим-нибудь забором, и менестрель это понимал, но как это объяснить глупому сердцу, что разрывалось, когда ривянин сказал ему, доставить маленькую княжну в Каэр Морхен, а сам остался один на один с ведьмой. И теперь он пытался угнаться за Львенком из Цинтры на одном из двух оставшихся от нифльгардстких наездников жеребце, стараясь не упустить её из виду. Под вечер они поравнялись, и бард был этому несказанно рад, потому что девчонка оказалась совсем неразговорчивой и строптивой прямо как её бабка, и на его доводы, что гнать лошадей так нельзя, только отмалчивалась. И как только окончательно стемнело, а на виду показалась знакомая развилка, у Лютика созрел план, поэтому приблизившись почти вплотную, менестрель ловко перехватил поводья из девичьих рук, и повёл за собой к маленькой глухой деревеньке, что была в паре минут езды. — Что ты творишь? — возмутилась Цирилла, совершенно не ожидая такого выпада со стороны своего временного спутника. — Тише, Маленькая Княжна, тут безопасно. Этой деревни нет даже на указателях, нас здесь никто не найдёт, а нам и нашим коням надо отдохнуть, если ты не хочешь, чтобы они скопытились, через пару часов, — ловя на себе раздражённый взгляд, сказал Лютик, — Здесь даже некому розыскные листовки оставлять, на всей деревне только человека три читать могут! И это была чистая правда, ведь поселение это было и так не шибко большим, так ещё и вымирало. Какому дураку вообще пришло в голову строить что-то на высохшем болоте? Даже они с Геральтом набрели сюда случайно, а по итогу им пришлось иметь дело со стаей мерзких гулей, что жрала деревенских мужиков, которые ушли слишком далеко в лес. Бард же тогда тоже опять полез на рожон и даже размозжил голову одного монстра своей лютней, за что получил нагоняй от ведьмака. Интересно сохранили ли деревенские его сломанный инструмент, который он оставил им как напоминание, что в лесу помимо медведей живут твари пострашнее? — Йолаф, друг мой, как у вас дела-то? Больше никто не донимает? — с порога начал Лютик, обращая на них внимание всех постояльцев и так скудной на посетителей таверны. — Лютик, ты ли это? Вот уж ты и изменился! А кто эта прекрасная леди рядом с тобой? Неужто кочевая жизнь с ведьмаком наскучила и ты решил остепениться? — хозяин заведения расплылся в улыбке. — Сплюнь, Йолаф! Это моя маленькая подмастерье. Учую её своему мастерству, — мужчина за стойкой добродушно расхохотался. — Эвона как! Неужели стареешь, Маэстро Лютик? — Ещё чего! Мне придётся учить ее ещё лет пятьдесят, пока я позволю ей исполнить хоть одну из моих баллад! — и тут он вспомнил, почему путешествия всегда так радовали его душу, зная столько людей по всему Континенту, невозможно остаться одному без пустой болтовни, что хоть как-то разгружала его ноющее сердце. — Тогда позвольте мне узнать ваше имя, юное дарование? — Цири немного растерялась, и тогда Лютик слегка подтолкнул её локтем, чтобы никто не заметил. — Сирена, Сирена из Вызимы, — хозяин поначалу сузил глаза в сомнении, а потом резко рассмеялся, оставляя девочку в непонимании, что это сейчас было. — Да, Лютик, до тебя ей ещё далеко, но мы будем вас ждать, Сирена из Вызимы, может хоть твои песни не будут крутиться только вокруг Белого Волка, — улыбка Йолафа стала ещё шире от вида смутившегося барда и его возмущённых возгласов. Внимание же княжны из Цинтры теперь было приковано к её стушевавшемуся спутнику, и мысли, почему же Геральт никогда не упоминал менестреля. — Йолаф, есть свободная комната с двумя кроватями? — протягивая несколько чеканных монет, спросил поэт. — Конечно, вторая справа, — сказал мужчина, отдавая ключ, — Могу поинтересоваться, где же ведьмак? — Мы путешествуем одни, — в ответ Лютику было только протяжное задумчивое «о». — Маэстро Лютик, можем ли мы ожидать твоего выступления сегодня? У нас даже инструмент сохранился, что вы тогда оставили, плотник наш Михай его починил, и мы детишкам его иногда поиграть даём, звуки конечно исходят тогда ужасные, но им нравится, — бард согласился за пару кружек пива и две похлёбки с кусочком сыра. Весь следующий час Цири неотрывно наблюдала, как менестрель с удивительной сосредоточенностью настраивал лютню, периодически перебирая струны, пока не добился нормального звучания. В помещении же с каждой минутой становилось всё больше людей, что поначалу напрягало княжну, но как только она поняла, что на неё не обращают почти никакого внимания, сразу же успокоилась. Взгляды жителей деревни были направлены на барда, в ожидании музыки, а кто-то даже подходил и здоровался с ним, всё припоминая то время, когда он был здесь с ведьмаком. И наконец в какой-то момент сам Лютик обратил на себя внимание публики, начав играть. Зрители были не скупы на эмоции и аплодисменты, и сами подпевали менестрелю на знакомых припевах и куплетах, не даром же он выбрал что-то из народного фольклора, а не стихи собственного произведения. Кружка эля — песня, еще одна кружка — ещё одна песня, и бард не успел заметить, как растворился среди шумной толпы народа. Он пытался вспомнить и исполнить всё, что знал или когда-либо слышал; всё, что не касалось Белого Волка, иначе его никто не сможет остановить, а продавать свою истерзанную душу Лютик сегодня не готов, но всегда есть одно «но». И оно заключалось в просьбе сыграть хоть что-нибудь новое. Ну а раз публика просит, то пускай услышит, как горит Мясник. Тон мелодии резко изменился на более мелодичный, а никому неизвестные слова теперь одиноко резонировали от деревянных стен, и весь зал будто бы затаил дыхание в предвкушении. Заученные строки и отточенные движения и шаги — он исполнял её ни раз и даже ни десять, но почему же на сердце с каждой секундой становится лишь тяжелее? Бард не совсем понял как закончил, правда запомнил лишь одно, как все помещение на несколько мгновений погрузилось в абсолютную тишину, пока не взорвалось одобрительными хлопками и просьбами выйти на бис. — Сирена, пошли спать, ты наверняка уже устала, — она все ещё смотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами, но молча согласилась и пошла вслед за менестрелем. — Ты любил его? — подала голос Цири, как только они пересекли порог комнаты. Конечно же она обо всём догадалась, глупо было бы надеяться, что княжна не знала второе прозвище седоголового ведьмака. — Не совсем правильно употребленное время, но это не так важно. — Почему ты не скажешь ему? — девочка выглядела озадаченной, как будто ее и вправду это интересовало. — Всё не так просто, княжна. Геральт меня и другом-то за десять лет нормально не назвал ни разу. Его интересуют красивые эгоистки-чародейки, а какой-то бард, таскающийся за ним как собака на привязи, может и лесом пойти. — Цирилла и хотела бы что-то сказать, но совершенно не знала что именно, слова недавно услышанной песни всё крутились в её голове, поглощая все мысли; настолько живой музыки она не слышала уже давно. — До рассвета есть несколько часов, и у тебя есть время на сон. Ложись спать, маленькая Львица из Цинтры. И девочка послушалась. Аккуратно сняв сапоги, легла на постель и укрылась старым чуть сырым пледом, а только захотев спросить, будет ли бард ложится спать, получила ответ, что тот не сможет сегодня уснуть. Единственное что она не может утверждать до конца, это ощущение чужих пальцев, что ласково погладили её по волосам за пару мгновений прежде чем, усталость усыпила её окончательно. Звук выжимаемой воды из тряпки в ведро разбудил Цириллу, ещё когда солнце только начинало окрашивать в рассветно-розовые тона небо. Лютик же надеялся поднять девочку через час, край два, как только закончит промывать свои отвратительно выглядящие кровавые полумесяцы, которые, казалось, покрыли почти половину его верхней части тела, но удача как всегда была к нему не слишком благосклонна, и с кровати он услышал удивлённый вздох. И менестрель даже не знает чему смутиться больше: тому что он стоит без рубашки, или тому что так он выглядит, как обкусанный стаей гулей труп. — Ты… — пытаясь подобрать слова, протянула княжна. — Проклят, — закончил за неё поэт, в то время как сама Цири, уже натянув сапоги, подошла к нему и осматривала всё это кровавое месиво на его теле. — Я могу помочь? — в место ответа бард только протянул уже успевшую заалеть в некоторых местах тряпку. — Геральт и об этом не знает, да? — аккуратно стараясь не задеть и так разодранную кожу, девичьи руки стирали запекшиеся разводы крови. — Конечно, нет, — сказал Лютик, сразу же уловив на себе укоризненный взгляд. — Лютик, но он же ведьмак! — Есть некоторые проклятья, что не подвластны даже ведьмакам, Маленькая Львица, — тонкие брови свелись в сомнении, но спорить она не стала,— Уже рассвело, нам пора уходить. Они попрощались с ещё не отошедшим ото сна Йолафом и двинулись в путь. В этот раз Цирилла уже не так гнала своего коня, за что менестрель был ей очень признателен, потому что ещё раз так отбивать свой зад он был не намерен. Ещё они говорили и много; в основном, конечно, об искусстве и культуре, потому что именно об этом его и расспрашивала княжна, которая казалось бы и сама поверила в придуманную легенду об юной трубадурке Сирены из Вызимы, что училась мастерству у самого знаменитого барда на всём Континенте, а Лютик был и рад рассказать ей всё, что помнил со времён своей учёбы в Оксенфурте. Правда всему хорошему конец приходит слишком быстро, поэтому спустя пары часов езды по леденящему морозу поэт закашлялся, и лучше бы он просто начал заболевать. Но судьба-злодейка решила снова напомнить какое место у поэта в этой истории, теперь медленно наполняя его лёгкие чёрной омерзительной смолой, заставляя после каждого приступа чувствовать горькое послевкусие во рту. Лютик не заметил, как они подошли к Каэр Морхену, из-за ужасного ветра, от которого слезились глаза, но, увидев здоровенную многовековую стену крепости, спешился со своего коня, что в ту же минуту сделала и Цири, правда по несколько другой причине. Из-за ворот вышел какой-то ведьмак, такой же седоголовый как и Геральт, вот только ниже и уже в плечах. Девочка радостно поприветствовала мужчину по имени, и хотела бы пойти к нему навстречу, но недоумевающе обернулась на барда. — Ты не идешь? — Нет, мне сказали, доставить тебя до Каэр Морхена, и вот мы здесь, моя работа на этом закончена, — ответил ей менестрель, в сердцах надеясь, что на этом их разговор закончится. — Но как же ты! Весемир, Ламберт или кто-нибудь ещё из ведьмаков точно знает, как тебе помочь. Даже если нет, то мы что-нибудь придумаем. Скоро вернётся Геральт и может быть… — она подошла ещё ближе к нему, стараясь перекричать ветер. — Цири, мне здесь нет места. Я должен идти, — его сердце разрывалось, ведь княжна просила остаться искренне только из желания помочь, прямо как Белый Волк, изо всех сил пыталась протянуть руку утопающему. — Лютик, тогда обещай мне, что ты исцелишься и мы увидимся снова, — девочка обняла барда, сжимая его рёбра до боли, будто бы боялась, что ещё одно мгновение и он раствориться в воздухе, как не бывало. — Обещаю, Маленькая Львица из Цинтры. Чувство вины за то, что он так нагло соврал ребенку, будет давить на поэта чуть позже, где-то на обратном пути, ведь не мог же Лютик, обнимая её в ответ, сказать княжне, что скорее всего не доживёт даже до весны.

***

Он должен был догадаться гораздо раньше, ещё когда от их ссоры прошло месяца два, а его раны от недавней стычки с грифоном затягивались медленнее, чем следовало. Но чтобы быть честным до конца, тогда ривянин всё спихнул на Йеннифэр, ведь это делало его правым в их споре на горе, а по итогу получилось как и всегда, он не заметил очевидное — Геральт никогда не отвергал чувства чародейки, а вот… К чёрту, время на рефлексию и самокопание закончилось, он и так слишком долго не мог сложить два и два, и вот что вышло. Ещё и Лютик, зараза, ни слова не сказал. Им надо поговорить и чем скорее тем лучше, спутанные глупым желанием джинна чувства и так отняли у них слишком много. Главное, чтобы не стало совсем поздно. Иногда ведьмак забывает, насколько человеческий идиотизм может достигать неизмеримых масштабов, но ему всегда любезно об этом напоминают. В этот раз это умудрился сделать один умирающий от проклятья бард, который, как оказалось, просто взял и ушёл, как только маленькая Львица пересекла ворота крепости. И Белый Волк сорвался бы в тот же миг на поиски несносного менестреля, но… В их отношениях присутствует слишком много «но», и это раздражает, поэтому, как только Цири перестанет угрожать опасность, он приложит все свои силы, чтобы это исправить, иначе его потеря будет слишком велика. Ведьмак слишком поздно понял, что хотел бы слушать знакомый мелодичный голос наяву, а не узнавать его в повторяющимся пару ночей подряд кошмаре. Звук хлюпающих в трясине сапог преследует Геральта уже ни одно утро, а отчаянный зов и мольбы о помощи гудят не одну минуту после пробуждения. Воспоминания о дурных снах только подстегнули ривянина искать запропастившуюся где-то в крепости Цириллу быстрее, напрягая все свои органы чувств, чтобы понять её местонахождение. Это были перегонки со временем, в которых победитель изначально предрешён, а проигравшему остаётся всего лишь делать вид, что между ними борьба, и всё может измениться в последний момент. И возможно ведьмак в большей степени второй чем первый, но он слишком упёртый, чтобы это признать и опустить руки. Фортуна же, к сожалению, не сильно любила Белого Волка, поэтому Геральт разве что и может, сражаясь со здоровыми крылатыми тварями, смотреть, как его собратья умирают, а сама княжна марионеткой выполняет указы ведьмы, явно охваченная каким-то мороком. Он должен достучатся до неё, найти способ сбросить пелену с её глаз и сознания, привести девочку домой… Домой? Да, определённо именно сюда. Ведьмак пытался дозваться до Цири уже какое-то время, когда ему повезло и он смог прорваться через магический барьер вокруг девчонки и аккуратно взять её за руку. И стоило ривянину это сделать, как через один миг перед его глазами предстал зал для торжеств из Цинтрийского замка, а в двадцати шагах от него стояла княжна и о чём-то говорила с Калантэ. — Цири! — крикнул он, и она обернулась на него, ошарашено глядя своими зелёными глазами. — Геральт! — Цири отозвалась в ответ и хотела подойти, но её тут же остановила Павшая Королева, схватив за руку. — Не стоит, — сказала Калантэ, и взгляд её был не читаем, а куча народа до сих пор находящаяся в зале заключила их в круг, став безмолвным наблюдателем, перекрыв все пути отхода. И тогда ведьмак услышал его. Я заверяю тебя, я не разбит, Я обещаю тебе, грядёт нечто, Нечто большее, то, к чему стоит стремиться, ради чего стоит биться в двери. Геральт застыл на месте, вслушиваясь в знакомый тенор, и безуспешно пытаясь найти источник звука. Среди окольцевавшей их толпы не было ни одного знакомого лица, и Белый Волк только сжал сильнее челюсти, тварь решившая поиграть с сознанием Цириллы взялась и за него. Прощай, вся моя тьма, здесь нет ничего, кроме света. И день за окнами сменился ночью, а люди вокруг них исчезли, и теперь на их месте полыхал огонь, становясь единственным источником света во всём помещении. Прощайте все безликие вещи, что спят со мной! Это не макияж, это посмертная маска, Это не пение, это крик по нотам, потому что… И правда голос звучал с надрывом, с такой злостью и обидой, что могла ударить не слабее лапы разъярённого грифона. Слова поэта отражались от стен страшным эхом, из-за чего ведьмак не мог точно определить источник звука. Ужасающе красивый но при этом яростно отчаянный крик разносился по зале сотней ядовитых стрел, от которых ривянин кривился от боли, как от настоящих. Он не может отступить, не сейчас когда княжна стоит в паре метров от него испуганная и растерянная от непонимания, почему её милая иллюзия зашла так далеко, какие бы игры ведьма с ним не играла, у него нет пути назад. О, Белый Волк, ты был так добр, Ты провел меня через эту тьму и оставил меня здесь одного. И Геральт, опешив, похоже забыл, как дышать, и нет не из-за слов, они конечно тоже жалили не хуже трупного токсина утопцев, но он наконец увидел его. Менестрель вышел из-за пламени, как будто того и вовсе не существовало, плавно ступая по отшлифованному камню, словно по своей сцене. Его белая рубашка пестрила алыми пятнами, а кожа на шее украшена кровавыми следами проклятья, как ожерельем. Крики срывались с сухих изодранных губ барда вместе с чёрной вязкой жидкостью, что до этого наполняла его лёгкие. Так выглядят те, кому уже не помочь, те, кому посчастливилось познать, кого это любить ведьмаков, по чьим трупам люди и сложили свои легенды об этом проклятье. Вот только Лютик, его Лютик, был ещё жив, ривянин чувствовал это, а этот морок принявший его форму и испепеляющий ведьмака взглядом, только игрался с ним, но всегда медленно бьющееся сердце всё равно покупалось на этот омерзительный спектакль. Скажи «прощай» тому, которым ты хотел, чтобы я стал. Он повержен. Он мёртв. — А теперь посмотри, что же ты сделал со мной? — закончил менестрель, ядовито выплевывая последние слова. Он подошёл к княжне и положил руку на её плечо, пока на другом уже покоилась ладонь королевы. Цири всё это время даже не обернулась на него, до сих пор в смятении смотря то на ведьмака, то на свою бабушку. — Оставайся, дорогая, твоё место здесь, — мягко скзала Калантэ. — Цири, нам надо уходить отсюда, — сразу же отозвался Белый Волк, делая два шага навстречу. — Пожалуйста, маленькая Львица, подумай, — начал было бард, и девочка тут же обратила на него внимание, — он не принесёт тебе ничего кроме боли и страданий. Оставайся. Сжав челюсти до хруста одного из суставов, Геральт шумно выдохнул, как от удара под дых. Нет, это не он. Такое Лютик не сказал бы ему никогда, но тогда почему на душе так гадко? — Цири, пойдём домой, — не в силах сделать ещё одного шага, ведьмак протянул княжне руку. Взгляд девочки заметался в сомнении, а нижняя губа была прикушенна, и ривянин примерно представлял насколько тяжёлым было её решение. Но пробормотав на грани слышимости извинения, она резко обернулась к королеве и обняла её, и так же быстро отошла от нее, принимая руку Белого Волка. Далее события слились в какофонию звуков и смазались ярким пятном перед глазами. Другой мир, Дикая Охота, Йеннифэр, ставшая сосудом для магии другой ведьмы — новые проблемы настигли его быстрее, чем он успел расправиться со старыми. Надо было всё обдумать, но у ведьмака нет столько времени и единственное, что он может себе позволить — короткий разговор с Цири и Йен, прежде чем сорвётся на поиски одного несносного барда. — Я правда пыталась уговорить его остаться, — переводя их маленький диалог в другое русло, сказала княжна, которой видимо осточертело слушать на протяжении последних минут пяти распинаний Геральта о том, что нельзя единолично брать вину за всё то, что сегодня произошло. — С Лютиком же всё будет хорошо? — Да, только мне надо будет уехать на пару дней, но я полагаю, Йеннифэр согласится побыть с тобой всё это время, — чародейка, до этого лишь тихо сидевшая рядом с ними, коротко кивнула, подтверждая слова ведьмака. — Я так и думала! Была уверена, что ты знаешь, как снять проклятие. Вот дурак, а ещё убеждал меня, что ты ничего в этом не понимаешь, — слегка обиженно произнесла Цирилла. — Ты знаешь о проклятье? — Это случайно вышло. Я просила его остаться, говорила, что мы сможем что-нибудь придумать, чтобы помочь, но Лютик сказал, что никто из ведьмаков не сможет этого сделать, даже ты, — ривянин даже подумал, что это звучало бы достаточно иронично, если бы не было так паршиво. Они уже начали расходиться, как Геральт поймал ведьму за запястье, останавливая, и только хотел было что-то сказать, как она его опередила: — Да, я знала, бард сам мне сказал, когда просил избавиться от него. Белый Волк же в ответ лишь приглушенно выругался, в то время как его тело, как лопнувшая от напряжения струна, резко пришло в действие, и выпустив чужую руку из своей хватки, устремилось вниз седлать лошадь, чтобы пуститься в очередную треплющую его нервы погоню. Говорят, что упущенное уже за хвост не поймаешь, но так могут сказать лишь те, кто больше всех склонен сочинять небылицы, а к таким людям Геральт всегда относился со своей долей скептицизма.