Зачем ты пришла, Алина?

Как будто страшной песенки Веселенький припев — Идет по шаткой лесенке, Разлуку одолев. Не я к нему, а он ко мне — И голуби в окне… И двор в плюще, и ты в плаще По слову моему. Не он ко мне, а я к нему — во тьму, во тьму, во тьму.

Анна Ахматова / Встреча (1943)

      Иногда голоса возвращались. Они терзали меня своими требовательными возгласами, монотонными бдениями, робким зовом, постепенно, растворяющимся в пустоте. Я не тосковала по ним. Больше нет. Едва дыша, я лежала на сыром тряпье в одной из сотен келий Белого собора и безразлично таращилась в потолок, испещрённый миллиардами трещинок. Тени в их крошечных разломах шевелились. Чьи-то руки бережно касались моих пересохших губ влажным платком, пока я наблюдала, как надо мной бесновалась пульсирующая бездна. Я не боялась её. Больше нет. Теперь я принадлежу ей больше чем кому-бы то ни было.       Или она мне?       Когда я впервые очнулась в холодных бездонных кишках подземного лабиринта, Апрат громогласно заявил всем присутствующим, что Санкта Алина вернулась в мир живых. Но по искаженным в ужасе лицам, что склонились надо мной, моим родным и самым дорогим лицам, я поняла, что вернулась не до конца. Мои тонкие бледные пальцы безжизненно лежали в крепкой мозолистой руке. Меня кормили и переодевали. Мои длинные седые волосы расчесывали, заплетали, а иногда даже мыли, напевая грустные песни волшебным голосом. Но больше никто не осмеливался ловить мой взгляд.       — Что ты видишь, Алина? — произнёс Мал однажды, с содроганием сжимая мой лик, отмеченный смертью. — Видишь меня за этой чернотой? — его брови хмурились, губы сжимались от нетерпения и волнения. — Хоть что-то? — голос срывался на отчаянное шипение, которое отзывалось в моей израненной душе бессильным гневом. Я хотела огрызнуться в ответ! Хотела, чтобы звон пощечины слышали все паломники, все солнечные солдаты. Чтобы своды алебастровой клоаки обрушились, погребая под собой всех нас! Сама не зная зачем. Вместо этого, собирая все крупицы разодранной воли, я отвернулась. Отвернулась от Мала. Раз ему так ненавистны мои черные глаза — я больше не стану доставлять ему такие неудобства. Обида топила меня в горячих углях. Пронзала их железной кочергой, била и распаляла жар сильнее.       Мне больно, Мал! Меня сломали и спустили во всеми позабытый склеп.       Мне страшно! Я лишилась силы! Я проиграла! В очередной раз.       А тебя волнует…это? Смешно.       Проклятые слёзы застилали глаза, но оставались беззвучными. После долгого молчания, в котором безжалостным набатом стучало его сердце, Мал тяжело поднялся и растворился в тенях моей темницы. Просто ушел, унося с собой последний свет, что мне удавалось видеть.       Бездна над моей головой всколыхнулась, изгибаясь лоснящимся хребтом, чуть было, не коснувшись моего тела. Я бездумно вскинула руку, обтянутую синеватой кожей. Ладонь тут же задрожала на весу, пальцы едва ли не изошли судорогой, а черная хищная волна вновь приблизилась ко мне. Будто откликнулась на мое безмолвное приглашение к контакту. Она медленно пульсировала снопами черных искр, переливалась серыми нитями, мерцала обсидиановым мороком.       Была рядом. Всепоглощающая, надёжная, влекущая своей мощью и покоем.       Рука налилась свинцом и медленно накренилась к скомканным простыням. С губ слетел разочарованный всхлип, и прежде, чем мои скрученные пальцы упали на сырую постель, манящий волнующийся мрак коснулся их и утащил меня во тьму.