Надо, Федя, надо!

I

На тёплой кухонной батарее сопел, растянувшись, полосатый котофей, дешёвенький приёмник ловил волну какой-то финской радиостанции, а Дима, недовольно нахмурив брови, очищал плиту от пригоревшего молока. Утро не задалось с самого начала: сперва в дýше пришлось ждать минут пять, пока пойдёт горячая вода, а теперь вот — казалось бы, совсем ненадолго отвлёкся, чтобы покопаться в рабочем чате, а в итоге залип на какие-то очередные ночные разборки на пустом месте. За что получил убежавшее молоко и испорченную (хотелось бы верить, что не безвозвратно) кастрюлю. Вынырнув из размышлений, Дима краем уха услышал, как за стеной в комнате что-то зашебуршилось. И уже через несколько минут это «что-то» выползло на кухню, кутаясь в огромное одеяло, что тащилось сзади по полу, словно плащ, и уселось за стол. — Молоко убежало? — спросил Федя тёплым, как это самое молоко, слегка хриплым после сна голосом. Дима утвердительно кивнул и, источая всё ту же ауру недовольства, выбросил в мусорку ни на что более не пригодную губку. Ни тебе какао, ни тебе каши на завтрак, ни тебе спокойного утра в принципе. Но, по ощущениям, волновало и злило это только самого Диму, готового, словно щенок, крутиться на месте и кусать себя за хвост, чтобы хоть как-то выплеснуть негативную энергию. Привычная утренняя раздражительность на пустом месте, которую удавалось умерить разве что созерцанием познавшего дзен Феди. Тот находился где-то на своей сонной волне, вообще ни о чём не парясь: закутался в одеяло поплотнее и склонил голову. Буравя взглядом приёмник, он вслушивался в прервавший музыкальный чарт диалог финских радиодиджеев. — Оперный фестиваль в Савонлинне обсуждают, — непонятно зачем вбросил он спустя время. — В июле будет. Дима угукнул, хотя сам ничего из всей этой тарабарщины не понял. Сколько бы Федя ни пытался обучить его финскому — всё без толку. Дима-то и в других славянских языках отдельные слова разбирал еле-еле, а тут совершенно незнакомый финский, который разве что для Феди, проводившего каждое лето в деревне у самой границы, уже стал вторым родным. И теперь он с горящими глазами и сияющей улыбкой использовал знание языка абсолютно везде, где мог. Особенно нравилось ему разбирать, что же там «за бугром» по радио обсуждают — Федя обожал подобную эстетику прошлого, приёмник сам же и раздобыл когда-то. Всё остальное его в такие моменты совершенно не волновало, в то время как Дима чувствовал себя исключительно каким-то шпионом времён советско-финской войны. — Ладно, — попытался привлечь он чужое внимание, развернувшись. Хлопнул в ладоши и выкрутил драматизм на максимум. — Раз в неравной схватке с остатками молока я проиграл, а холодильник пуст, то идти добывать еду на сегодня придётся сейчас. Желает ли herra Fedor чего-то особенного? Федя, уже с головой погрузившийся в радостный щебет по радио, не сразу перевёл на него взгляд. А как посмотрел — задумался. Но совсем ненадолго. — Нет, не нужно. Возьми то, что я тебе написал вчера. «Тебе никогда ничего не нужно», — сведя брови, подумал Дима. А тот вчерашний список он видел: сплошь всякая зелень и пресные полезности, аж во рту загорчило невольно. Эти пп-шные приколы Дима никогда не мог понять. — Будешь святым духом питаться — сдохнешь. Федя рассмеялся. — Правильно — это святым духом? Буду знать. Дима на это лишь вздохнул, чмокнул своё сонное чудо в макушку и пошёл собираться, благополучно спотыкаясь о кинувшегося под ноги кота. — Персик, блядь! Обуваясь, Дима поглядывал на Федю, самозабвенно слушающего радио, и думал. За два года знакомства, год отношений и несколько месяцев сожительства уже, казалось бы, свыкся с этой «Нет, не нужно» замашкой партнёра, научился пожимать плечами и отвечать «Ок». А теперь ни с того ни с сего снова начало скрести в груди от подобных реакций. Как будто Федя не хотел его «напрягать» даже такими бытовыми мелочами или просто так и не научился принимать заботу. И Дима не был уверен, на сколько его терпения ещё хватит.

II

На удивление тёплый (целых восемь градусов) майский вечер, воистину культурная попойка с друзьями и заклинившая дверь — стартовый набор для будет-что-детям-рассказать истории. — А всё начиналось так красиво, — бурчал Женя (он же хозяин квартиры, он же единственный трезвый в компании), дёргая за ручку и толкая плечом дверь. — Третий раз за неделю. Дима, как второй по трезвости человек, благоразумно не вмешивался и, стоя в сторонке, наблюдал за разворачивающимся действом. Ситуация выходила следующая: их в квартире семь человек, в адеквате где-то половина, а в ларьке через дорогу уже наверняка дожидался заказанный шашлычок. Едва Женя отошёл от двери, напоследок оскорблённо пнув её ногой, замок оккупировали три дамы, силясь если не открыть дверь, то окончательно её доломать. — Да не в замке дело! — пытался пояснить Женя, ища в карманах куртки телефон. — Вы же видели, что в падике ремонт, а вся эта ебучая электроника над нашей дверью, опять её проводами заклинило. Пока Женя с максимально хмурым выражением лица звонил дяде, народ всё пытался решить проблему. — Да давайте через окно, первый этаж же. Ну жалко шашлычок! — Вообще не двигается. Она вообще… всё. — Тут немножко там это… Казалось то, что… Да не ржите! — Да куда ты ножницами в щель лезешь. Щас порежешь провода нахуй, и вообще без электричества останемся. Дима ещё некоторое время полюбовался на эту картину маслом и, махнув рукой, вернулся в зал. Лично он никуда не торопился и в окно сигать не планировал. Прихватив со стола подсыхающий бутерброд, он плюхнулся на пол рядом с Федей, которому точно так же было похуй, что они могут из этой квартиры в принципе до утра не выбраться. — Как себя чувствуешь? — уточнил Дима, старавшийся по максимуму вечером следить за своим непутёвым избранником, который любил пить, но совершенно не умел этого делать. На вопрос Федя не ответил, лишь показал свободной рукой что-то вроде «ну такое себе» и положил голову на чужое плечо. Дима легонько похлопал его по спине. — Может, тебе чай сделать? Там ещё торт остался как раз, — спросил он, пробуя заглянуть ему в лицо. Федя смотрел куда-то перед собой мутным, но всё ещё вполне осознанным взглядом. Дима осторожно попытался высвободить стакан из чужих пальцев, но встретил ожидаемое сопротивление. — Да не надо, — буркнул Федя, поднёс стакан к губам, делая небольшой глоток, и всё равно скривился. Дима обречённо покачал головой. Вот ведь упрямый. — Вот только давиться не надо, давай сюда. Он всё же забрал стакан и опрокинул содержимое в себя. С одной стороны, нет так нет, может, сладким только хуже сделает, но хотя бы воды потом обязательно принесёт. К тому же, Федя наверняка ещё долго не отпустит его от себя: нагло обняв Диму за левую руку, спрятал лицо в изгиб его шеи. Последующие десять минут из коридора доносился беспрерывный нервный смех вперемешку с руганью. Дима, сидящий в обнимку с тёплым сопящим телом, уже и сам успел слегка задремать, как вдруг в зал заглянул Саша, улыбаясь и натягивая куртку, и окликнул Диму. — Открыли! Пойдёшь с нами? Курнём заодно. Или ты своего благоверного сторожишь? Дима хмыкнул и тыкнул сонного Федю в нос. — Сторожу.

III

— Федь, может, обогреватель включить? Не мёрзнешь? Федя слегка вздрогнул, прекратив обнимать себя руками, но уверенно сказал: — Не надо, мне тепло. А ты спаришься. Что правда то правда. Удивительно, но из них двоих именно Федя, всю жизнь проведя на севере, был мерзляком и носил вещи на порядок теплее, чем «нормальные люди». Ещё и круглый год спал под зимним одеялом. Диме же наоборот всегда было жарко (то ли из-за проблем с щитовидкой, то ли из-за чрезмерного употребления кофе). Поэтому в летние ночи их кровать представляла собой занимательную картину: Федя в коконе из пухового одеяла, из которого торчат разве что пятки и светлая макушка, и растянувшийся на правой половине Дима с пододеяльником, накинутым на бёдра ради приличия. — Давай хоть плед принесу, — не сдавался Дима, ведь взгляд то и дело косился с экрана ноутбука на упрямое мёрзнущее создание. — Да не надо, правда. Нет, ну это уже последняя капля! — Да ты заебал! Надо, Федя, надо! Поставь на паузу. Дима, что-то грозно ворча себе под нос, скрылся в спальне, чувствуя спиной растерянный взгляд Феди. Пока доставал из шкафа клетчатый шерстяной плед, всё не переставал мысленно возмущаться: вот что это за манера отвергать любую заботу, пользуясь тем, что у Димы позиция «на нет и суда нет»? Это он наконец-то и высказал Феде, укутывая того в плед. — Да не стои… — Спасибо!!! Спа-си-бо! Пожалуй, сейчас тебе действительно стоит вспомнить о существовании этого слова, — не прекращал ругаться Дима. Плюхнувшись обратно на диван, он едва не прожёг взглядом дыру в Феде, который уже хотел было скинуть плед чисто из принципа. Ну что за детское упрямство? Федя отвечать не торопился. Дима, шумно втянув носом воздух, некоторое время молча залипал в потолок, чтобы отвлечься, и нервно стучал ногой по полу, думая, что сказать. А открыв наконец-то рот, понял, что с языка сейчас сорвётся очередная раздражённая колкость, но заткнуть себя не успел. — Я тебя покусаю, поколочу, привяжу к кровати и замучаю заботой до смерти, если не перестанешь отказываться от всего на свете. — Впрочем, прозвучало это скорее заёбанно, чем злобно. — Какая изощрённая угроза, — буркнул Федя, всё же кутаясь в тёплый плед и тем самым признавая своё поражение. Дима ещё раз оглядел его и тяжело вздохнул, пытаясь отбросить в сторону природную вспыльчивость, чтобы вывести Федю на человеческий разговор. Он закрыл крышку ноутбука, думая, что с подобным настроением они вряд ли досмотрят фильм, и закинул на диван ноги, садясь по-турецки лицом к Феде. — Прости, я просто… Я уже больше года слушаю твоё «Не надо» в ответ на всё, и мне это ну пиздец как не нравится. Особенно когда я предлагаю, ты отказываешься, а буквально через пять минут берёшь и делаешь всё сам. Я же не предлагаю тебе вещи, которые как-то умаляют твоё достоинство или… я не знаю даже. Вот ладно, если бы ты остановился у меня в гостях на несколько дней и отказывался от всего из вежливости. А так — я тебя не понимаю. Объяснишь? И только попробуй сказать, что это фигня и мелочь, мою угрозу ты слышал. Федя, явно недовольный тем, что его окутали заботой так агрессивно, зыркнул насупленно, но вскоре чуть оттаял и придвинулся ближе. — Мне просто не нравится доставлять людям неудобства. — Ты умудряешься делать это иначе, так что твои отказы погоды не делают, — парировал Дима, но тут же прикусил язык, понимая, что выразился грубо и вообще не о том. Примирительно поцеловав Федю в краешек губ, поспешил извиниться: — Прости, я не имел в виду, что меня бесит что-то ещё и что от тебя много хлопот, скорее… Уф, какую же херню я несу. Забудь, что я сказал. Давай мы просто с тобой договоримся, что забота друг о друге это не неудобство, а нормальное явление? Федя, поразмышляв, кивнул, видимо, неуверенный, ждут ли от него ещё каких-то откровений и объяснений. Дима и сам не понимал, что хочет услышать. Разве что проверить как-нибудь потом на практике, дошло ли до Феди. А тот, ещё о чём-то подумав, снова кивнул, но уже сам себе. Придвинулся совсем близко к Диме и привычно уложил голову ему на плечо, неспешно связывая слова в единую мысль: — Мне всегда очень приятно, когда ты пытаешься заботиться обо мне. — Вот именно, что пытаюсь! — чуть вновь не вспылил Дима. — Не перебивай! Просто, — он запнулся, — это до жути непривычно и мне кажется, что я действительно сейчас у тебя в гостях, а оттого не имею права обременять даже такими глупостями, как сходить в соседнюю комнату за пледом. — Почему тебе непривычно? — принялся развивать тему Дима, внутренне обрадовавшись, что разговор вроде как клеится. — За год можно к чему угодно привыкнуть, мне кажется. — Не знаю, дай подумать. Федя тяжело вздохнул, и Дима успокаивающе погладил его по спине, давая время на раздумья. — Знаешь, а ларчик-то просто открывался. Я треть жизни провёл в деревне у тётки. Вроде как второй дом, а вроде, считай, в гостях. Ты мне сейчас напомнил, что когда-то она точно так же пыталась меня убедить, чтобы я чувствовал себя как дома, ведь она сама всегда предлагала родителям «избавиться» от меня на лето. Просто, видимо, те слишком меня зашугали своим «не мешай тёте, у неё и так полный дом детей; будь самостоятельным; не требуй к себе много внимания» и всё такое. Родители в принципе никогда ничего для меня не делали, приучая заботиться о своём комфорте самому. Так что, как там это называется — детская травма? Вот похоже у меня такая. Короче, фигня какая-то, скажи. — Не скажу, и я тебя предупреждал не называть это фигнёй. — Но ведь это правда! Ты всегда так спокойно принимал мои отказы, что я думал: значит, он правда спрашивает из вежливости, а я правильно делаю, что отказываюсь. Дима обречённо потёрся носом о чужую макушку, жмурясь. Так вот оно что. Они почти не говорили о семьях друг друга, как-то интуитивно чувствуя болезненность этой темы. Дима задумался: а, может, стоило всё же поговорить? — Из какой, нахрен, вежливости? Мы же встречаемся. Федя завис, не найдясь с ответом, и поспешил увести тему немного в другое русло: — Может, из-за этого я почти не забочусь о тебе, кстати. Наверное, это очень неприятно. Дима склонил голову, заглядывая в эти ясные честные глаза, и задумался: а ведь правда. Федя не только не умел принимать заботу, но и не знал, как её дарить. Дима не мог даже навскидку припомнить хотя бы одну ситуацию, когда Федя предложил ему какую-нибудь мелочь из чувства заботы. Звучит, и правда, «очень не очень», так что Дима поспешил успокоить зарывшегося куда-то в дебри Федю: — Пожалуй, ты действительно не тот человек, который может искупать в заботе, но… Я не жалуюсь, я даже особо не замечал этого. Зато теперь мы с тобой знаем, над чем стоит поработать, что скажешь? Федя счастливо закивал, окончательно развернувшись к нему. Дима, оглаживая взглядом вскинутые брови, изогнувшиеся в улыбке губы и бледные веснушки на щеках, внезапно цапнул Федю двумя пальцами за нос и спросил то, о чём задумался минутой ранее: — Меня вот что интересует, блин: а почему я только сейчас узнал, что тебя в детстве недолюбили? — Потому что ты только сейчас меня об этом спросил? И вообще, сам весь такой терпила — целый год молчал, что тебя бесит моя вежливость! — Это кто из нас терпила?! — с притворным возмущением воскликнул Дима. Он тут же завалил смеющегося Федю на спину, защекотал бока и принялся яростно покрывать его лицо поцелуями. — Пощади! — хохоча, взмолился Федя и крепко обнял его ногами. — И вообще! Ты же сам говорил, что я подарок судьбы. А дарёному коню в зубы не смотрят! И лишь где-то через десять минут, когда они чуть не свалились с узкого дивана, разгорячённые и взлохмаченные этим приступом ребячества, пришедшим на смену злости, Федя тихонько муркнул: — Спасибо.

IV

Дима ворочался в постели, то проваливаясь в полудрёму, то подрываясь и проверяя время на телефоне. А заодно вторую половину кровати на предмет спящего Феди. Время — час ночи, кровать — пуста. Дима с недовольным кряхтением вылез из нагретой постели, зачем-то прихватил с собой подушку и пошаркал босиком в зал. Федя всё ещё горбился за ноутбуком и сосредоточенно стучал по клавиатуре, поправляя очки тычком в переносицу. Дима опёрся о дверной косяк, зевая в кулак, и прижал к груди подушку. Всё-таки, была доля уюта в происходящем, но… — Ёб твою мать, Федь. Хватит мучать домашку до ночи. Я уверен, такими темпами ты однажды в три часа ночи отправишь преподу файл, подписавшись не Зуйло Фёдор, а Хуйло. Федя хмыкнул, но от монитора не отвлёкся и лишь кинул ответную шпильку: — Это мне говорит человек, который однажды поспал ноль часов и поэтому при заполнении документов на социалку в тот день написал, что у него место рождения — Тюремская область? В Федю тут же прилетела подушка, и в обнимку с ней он завалился на диван, беззаботно хохоча, будто это не он только что печатал какую-то серьёзную работу. «Отвлёкся», — с улыбкой подумал Дима и, заразившись чужим смехом, уселся рядом, приобнимая. — Может, тебе плечи помять? Мне твою спину чисто по-человечески жалко. Федя, кое-как отсмеявшись, бездумно выдохнул: — Не на… Ах! — и оборвался на полуслове, то ли вскрикнув, то ли застонав, потому что в шею с рычанием впились чужие зубы. — То есть да! Давай! Ну хва-а-атит, Дим! Тот нехотя отстранился, перестав терзать шею, и оставил на месте укуса лёгкий поцелуй. — То-то же. Усадив Федю спиной к себе, Дима принялся разминать задубевшие плечи, поражаясь их напряжённости. Ничего удивительного, конечно, Федя проводил колоссальное количество времени за книжками или ноутбуком, но Дима раньше не особо обращал на это внимание — у самого ситуация похожая. — Расслабься, — приказал он, нахмурив брови. — Я расслабился. — Нихуя, я же чувствую. Федя не ответил, но хмыкнул — возможно, из-за двусмысленности фраз. Затем поёрзал на месте и опустил плечи, но Диме показалось, что чужие мышцы под его пальцами лишь больше напряглись. Он вздохнул и оставил на каждом плече невесомый поцелуй. — Ничего страшного, Дим, у меня всегда так. Почти не болит. «Это пока так», — хмуро подумал Дима и легонько поцеловал Федю в затылок, размышляя. Сон как рукой сняло. — Давай ты пока закругляйся, а я тебе ванну горячую наберу, а потом уже массаж сделаю, должно помочь. Дима затаил дыхание. И лишь услышав усталое, но бесконечно нежное «Было бы чудесно, спасибо», выдохнул с нескрываемым облегчением.