Васильки в крови

Весенней ночью в белокаменной вотчине - царской Александровской слободе - вновь было неспокойно. На многие версты вокруг разносился глухой гомон толпы и тяжкий, удушливый запах гари. Небо над вотчиной пылало багровым заревом костров. На главной площади, в самом сердце людского копошения, мрачной тенью возвышался помост. От одного его вида кровь стыла в жилах: в пляшущем свете огней чернели кипящие котлы, плаха и свежевыточенные, еще пахнущие сырым деревом колья. Подле них, в окровавленной робе, исполинский горбун Терёшка с мерзким подобием улыбки на перекошенном лике натачивал огромный, в его рост, ржавый топор. Звенящие чирки резали слух. Всполохи искр летели во все стороны. " ... полетят головушки по дороженькам ..." навевая могильный холод, каркающим голосом довольно напевал под нос палач. В оцепеневшей толпе адскими гончими мелькали грубые рясы опричников. Не заботясь сохранностью холопов, они с саблями на голо грубо расталкивали людей и с особым рвением вынюхивали сострадающих осужденным. Рыскали цепные псы, дабы в зубах, принеся на плаху больший улов, потешить своего государя. Чувствовал в ужасе люд: жаждет, охваченный подлым предательством своего фаворита, царь напиться кровавой жатвой. Багровой, человеческой аль ведьминской, смолянисто-черной. Старшего Алексеева исчадия. Шептались, будто каждый месяц в полнолуние скакал изверг-опричник по своим покоям в венке из сушёных могильных цветов. Магию бесовскую творил: из молодости людской да здоровья младенцев красоту свою ткал. Сам-то, небось, уродством души насквозь прогнивший, нелюдь под личиной ангельской. ​Приворожил царя, давно ходила на рынках и в тесных дворах молва. ​Шептались тихо, потайкой, опасливо оглядываясь на тени. Но ныне — вот же оно! Маленький кожаный мешочек с жабьими костями, срезанный давеча с груди беса, стал тому неоспоримым подтверждением. Ведь не будь тот колдуном, давно бы к праотцам отправился, нося у самого сердца подобную скверну. А тот целехонький да румяный был. Уверовал Иоанн в козни богомерзкие и вынес колдуну смертный приговор. Fleshback За полдня до казни в царских покоях. Облаченная в монашеские рясы высокая фигура, подобно извпянию, склонилась над широким, заваленным грамотами дубовым столом. Зажатое в длинных угловатых пальцах перо причудливой птицы невесомо порхало над письмами от заморских королей, налоговыми сводами, доносами, челобитными и в великом множестве прошениях о помиловании. От последних перед глазами государя уже вовсю шла рябь. Через каждую строку всё сплошь что не ироды, то изуверы. Уповающие на благосклонность бояре вновь слезно жаловались своему защитнику на опричнину: дескать, грабят у них давеча честно награбленное из казны. Тошно. ​Безразлично смятая бумага полетела в камин вслед за остальными. По прочтении следующего письма широкие Ивановы брови раздосадованно свелись к переносице, а постоянная спутница — мигрень — вновь дала о себе знать. Послы Лизаветы Аглицкой прибудут через месяц договариваться о торговых путях. Вновь дражайшая «сестрица» своих людей не досчитается. ​Удивительная страна. Несмотря на собственный ум и целомудренность, родственница окружала себя людьми явно недальновидными и уж слишком любвеобильными. Видел он, как за Федькой эти напомаженные индюки увивались, да глазами маслянистыми его пожирали. И в отличии остальных, сбавлять обороты не собирались. До безрассудства. Смелый, однако, народ. В государственных делах время неспешно клонилось к полудню, когда среди прочего, внимание государя привлекло сиротливо лежащее на самом краю стола желтоватое письмо. Развернув сложенный в двое лист, вначале Иван ошибочно принял написанное за иностранный язык, но, приблизившись к ближайшей свече, с трудом из-за написанных явно в спешке кривых литер на родном языке, вычитал очередное донесение. На Федьку, разобрав пару строк, с усмешкой на губах отметил Иван. Что ж, какими сказочками его на сей раз потешат? Магия али военная измена? Так. Магия уже интересней. Водит дружбу с нечистым. Ясно дело. Землю мертвую с кладбищ в пороги закатывает. И наиболее частое - кровавые дани старым богам приносит. Пока ничего необычного. Мысленно Иван взял себе на заметку показать сей занятный опус Феде. Пусть развлекается, поищет оговорщика. Его волчонок такое любит. Желая прерваться меж дел, посмеиваясь на сказки неудачного доносчика, любивший мистику и всякое диковинное, царь откинулся на кресло и продолжил читать дальше. Авось, что новое поведает. Темные глубокие глаза с интересом бегали по строкам, но в один миг растеряли всю свою веселость. Ястребиными когтями пальцы нервно прошлись по старым отцовским четкам. Тайный посланник в ярких подробностях взялся описывать магический амулет, кои якобы раз в год должен надевать каждый колдун на грудь, дабы не утратили силу его наговоры. "Жабьи кости в маленьком кожаном мешочке." Мешочек. Кожаный. ​Маниакальная подозрительность хлыстом ударила по нервам. Федюша и впрямь каждую весну, в один и тот же день, надевает в память о матушке её ладанку. Подобную деталь никто, не видевший его в исподнем, знать не мог. Удачная догадка аль истина? ​— Бред! — Иоанн резко отшвырнул письмо, словно оно обожгло ему пальцы. ​Но наперекор воле пожирающая остальные чувства мнительность крепла, пуская корни. Вдруг и вправду кости? Его озорной, светлый и до последнего вздохай преданный Федюша маг?

***

Тот же вечер. ​Пир удался на славу. Всё на нем блистало роскошью и бьющей через край жизнью. Столы, устланные золочёными скатертями, ломились от заморских яств; бархатные кафтаны опричного войска крыльями воронов переливались в свете свечей — то фиолетовым, то иссиня-чёрным. В ножнах холодно сверкала сталь. На плечах гостей соболиные меха и тяжелая парча отливали серебром, а в центре зала под причудливую музыку скоморохи потешали благородную публику. В переполненых палатах царило обманчивое тепло. Расслабленные бояре пили, ели и, позабыв обо всём на свете, предавались веселью. Нет до них дела государю. С начала пира и слова не сказал, даже в лице ни разу не поменялся. Будто вовсе далеко от пышной залы думами. А оно и к лучшему. Лишь трое не разделяли всеобщего веселья, с ужасом ожидая окончания застолья. Не поверил? Или вовсе не дошло до него письмецо? Федька-змей с белозубой улыбкой здесь же, в полном здравии вокруг царя соловушкой порхал. Глазами колдовскими стрелял, вино подливал да ласково что-то нашептывал на ухо. Как пить дать, сегодня же вечером укажет на них. А может, уже поведал, и за дверью их поджидают безмолвные палачи? Страх холодил кровь, превращая тела в неподвижные изваяния. Неужто древние роды их прервутся в одночасье по велению этого безбородого содомита ? Молодой кравчий же, будто не замечая прожигающие его ненавистные взгляды, пытался развеселить внезапно впавшего в хандру государя. Нет. Глух государь, безжалостно к нему, словно вообще насквозь смотрит. Что же могло произойти за последние несколько часов? Почему великий князь, с утра находившийся в добром и даже веселом настроении, нынче ко всему холоден? Вести недобрые от послов получил аль подозрения о ком закрались? Донельзя, встревоженный непривычной скрытностью полюбовника Федя после пира во что бы то ни стало решил выведать причину Ивановой хандры. Лишь бы не хворь. С остальным же он вместе с рыжим псом вмиг разберётся. Кстати, где Скуратов и его самый близкий прихвостень Хомяк? Постовых намного больше, чем предполагалось. Почти весь гарнизон собрался. Не к добру. Внимательные глаза, от которых по позвоночникам многих бояр пробежал холодок, прошлись по зале и вновь не заметили рыжего пса. С начала пира до сих куда-то запропастился. Поставленный ведать всё, что происходит при дворе, Федька своей поистине кошачьей чуйкой чувствовал за его спиной серьезное происходит. Но вот что? Резко во взгляде Ивана обрывается удерживающая его в безразличии незримая струна. Глаза в миг вновь становятся осмысленными и, опираясь на посох, он медленно встаёт с трона. Увидев сие, гости спешно вскакивают с лавок. Музыка замолкает. В зале повисает гробовая тишина. Вот и закончилась благодать, читалось в испуганных лицах пирующих. - Федюш, что у тебя на шее? Расстегни пуговки, покажи нам, - голос Ивана милостиво сочился мёдом. На губах его зияла по-отчески ласковая улыбка. Но никого, тем более самых приближенных, сим было не обмануть. Подобным голосом пару дней назад великий князь приказал кравчему поднести чашу боярину Ильинскому. Земля ему пухом. - Алексей, помоги-ка своему сыну. Видишь, не признает царского слова. В край осмелел, - ласково сетовал государь. По зале от вибрирующих нот растекалась колючая холодная пелена. Тот час двое опричников хватили Федора по рукам, а воевода Басманов, ловко вытянув из ножен маленький кинжал, распорол опричный камзол сына. Был уверен отец, нет ничего у Федьки на груди. Но нет. Вот он, маленький мешочек, висит поверх расписной рубахи. - Это соколик мой, что? - разочарованно просил Иоанн. Конец Fleshback Восседал московский князь на троне, окруженный верными опричниками. Правильные черты лица его были искажены гневом. Заволоченные кровавой пеленой глаза из-подо лба толпу пронизывали, а трясущиеся пальцы перебирали пучок кучерявых волос. Кинул бы в ближайший костер, да руки одеревенели, не разжимаются. Не может. Любил он поглаживать эти кудри шелковистые, пока Федор котом ласковым, едва не мурча, голову ему на колени клал. Короткий кивок и черные тени срывались с мест. Не прошло и мгновения, как под рёв толпы песьи головы выволокли из подвалов измученных голодом и холодом заключенных. Удушающий смрад пронёсся по двору. Порванные рубашки многих были покрыты гноем от незаживающих ран, в которых копошились трупные черви. Этим даже верёвки не нужны. Живые зловонные мертвецы, желающие прекращения страданий, пошатываясь, сами покорно шли, словно овцы на заклание. И не скажешь, что провели в подземельях они всего-то чуть меньше недели. Средь измученной толпы юношу, славящегося утонченной ангельской красотой после истязательств в царских подвалах, было не узнать. На покрытом запёкшейся кровью лице и выглядывающих из ворота сверкавшей когда-то белизной рубашки тонких ключицах кожа была сплошь покрыта огромными фиолетовыми разводами и глубокими рваными ранами. Некогда длинные вьющиеся волосы теперь нервными сосульками прилипнув ко лбу и затылку. На тонких губах стояла густая пелена крови. Некоторым из зевак даже показалось, что были они безжалостно сшиты. Левое ухо мальчишки было порвано. В правом, оставленная палачами, будто в насмешку, колыхалась измазанная в крови сапфировая серьга. Один глаз заплыл, но в другом, наперекор остальным, остекленевшим, всё ещё пылал жгучий огонь. Скрученный собратьями, со связанными за спиной руками, рвался бывший кравчий, извивался, отчаянно упирался ногами о землю. Не сдается до последнего. Пытается выбить хоть пару секунд жизни. Но силы были не ровны. Когда волоком, а когда почти неся, кромешники дотащили своего бывшего главаря к месту его последнего упокоения. Всё это время в полном молчании, хищным ястребом царь, словно за добычей, неотрывно наблюдал за трепыханьями опальника. Тело его с каждым вздохом сильнее содрогалось крупной судорогой. Унизанные перстнями пальцы добела сжались вокруг тяжелого посоха. За левым плечом государя неестественно бледный для ярко рыжего человека Малюта силиться не издать ни единого звука, ни единого шороха. Ему не раз доводилось наблюдать, как государь в приступе гнева забивал посохом до смерти любого, кто попал ему на глаза. Примирить Иоанна в подобные моменты могли лишь царица Анастасия и Федька. Сейчас одна была уже в гробу, а другой скоро туда отправиться. - Начинайте казнь! Удар посоха громом разнёсся по двору. Облившись холодным потом, пошатнулись многие. А старавшийся дышать через раз Грязной и вовсе пообещал себе не выходить из запоя как минимум седмицу. Первого из общей толпы палачи выволокли Мишку Рыжего, удалого разбойника из шайки Ивана Перстня, выловленного, когда тот вынюхивал время смены сторожевых постов. Под истошные вопли кромешники сбили его с ног, крепче перевязали по рукам, ногам и, раскачав за перевязанные конечности, кинули в дымящий котел. Над площадью поднялся нечеловеческий крик. Несчастный пытался вылезти из кипящей воды. Котел ходил ходуном. Во все стороны летели обжигающие брызги. -Айда! Айда! Под дружный, как один, крик Терешка отмахнул голову боярину-казнокраду. Под вдовий крик разделенное тело, казалось бы, целую вечность неистово билось в руках палачей, пока голова, исторгая потоки крови, откатилась к ногам остальных заключенных. Выстроенные в ряд на краю, они на подкашивающихся ногах ожидали своего часа. Вопли ещё долго сотрясали землю, а кровь, не переставая, лилась на пыльную брусчатку. Но вот подходит черед последнего заключённого. Несмотря на то, что казнь и так затягивалась на долгие часы, предателя было велено оставить напоследок, дабы в ужасе умирал. Федьку, ни живого, ни мертвого, схватили под скрученные за спиной руки и подняли над острым колом. Смерть уже протягивала к нему свои когтистые руки. - Пожар! Пожар! Кто-то из государевых людей уронил факел в стог сухого сена, и из слабой искры вмиг разгорелось кострище. Не успев осмыслить близь стоящие холопы бросились затаптывать огонь, но тот мигом перекинулся на их хлопковую одежду и плетеные соломенные лапти. В считанные секунды люди превращались в живые факела. По собственной глупости съедаемые огнем и жаром бедняги, силясь потушить огонь, падали и катались по земле. Огонь разгорался с большей силой. Воцарился хаос. Ближайшие опричники скоро уводят царя в палаты, а остальные, выхватив шпаги и покидав посты, кинулись усмирять людей и тушить стремительно разрастающийся огонь. А тем временем, первым из своих палачей придя в себя, Федя воспользовался всеобщей неразберихой. За читанные секунды, оттолкнувшись ногами о кол, он вывернулся из ослабшего захвата ошарашенных палачей и нырнул в испуганную толпу.