зеркало раскрытия демонов

В голове шумело. В глазах рябило. Не совсем понятно: слёзы, выпитое ненормальное количество алкоголя или задушенная истерика. Истерика, так-то, подавленной не была: его немыслимо трясло в этом тёмном углу таверны, а из горла то и дело вырывался всхлип. Разбитость ощущалась материально. Он пролил вино на стол, и пальцы, неуклюже попытавшиеся нейтрализовать ущерб, теперь были липкими. Но Вэй Усянь всё равно вытирал ими глаза, заставляя те же щипать ещё больше. Так глупо, так неправильно, так больно. Несчастный владелец заведения поглядывал в его сторону исподтишка, наверняка моля богам, чтобы кто-то другой решился выпроводить единственного незадачливого посетителя посреди дня. Да ещё и ревущего. А потом горько, почти по-сумасшедшему, смеющегося. Впрочем, Вэй Усянь даже в таком состоянии осознавал эпичность и трагичность своего нынешнего состояния, оттого проникался сочувствием к этому мужчине: он никому не хотел доставить неудобств, он не хотел причинить вред… снова. Больше всего на свете — ему. Вэй Усяня снова затрясло, пришлось сжать ребро ладони зубами, чтобы не заскулить. Но боги вскоре смиловались над владельцем таверны, послав сюда единственного, способного взашей и без последствий вытащить Вэй Усяня за шиворот на улицу. Цзян Чэна он заметил моментально — красивейшего в полумраке заведения, уставшего… обеспокоенного? Вэй Усянь мигом шмыгнул носом напоследок и стёр рукавами слёзы с щёк. Прижался к стенке ещё плотнее, не надеясь, что Цзян Чэн сядет рядом, но тот так и сделал. Его тяжёлый вдох побудил повторно сорвавшуюся с крючка истерику к действию. Вэй Усянь вцепился в кувшин с вином сильнее дрожащими пальцами. В глаза смотреть не осмелился. — Вэй Усянь. В его тоне — мягкость, волнение, тепло. — Всё хорошо. В тоне Вэй Усяня — сорванность, отчаяние, ложь. Боль. — Послушай… — он боковым зрением заметил, как Цзян Чэн запустил руку в собственные волосы. Вцепился, оттянул. Решительно повернулся к нему. — Нельзя быть менее неочевидным? Я обошёл семь таверн, прежде чем найти эту. Вэй Усянь подавился смешком, прежде чем подтянуть ноги на скамейку. Уткнулся в собственные колени лицом. Цзян Чэн звучал устало. — Прости. Он не видел лица Цзян Чэна, зато услышал его дрожащий вдох. Больше почувствовал, чем услышал, как он немного пододвинулся к нему. — Уже поперёк горла твои извинения. Прекрати, ради бога, — ворчит, бурчит, возмущается. Почти музыка для влюблённых ушей Вэй Усяня, но пока он слишком занят попытками сожрать себя в вине. — Посмотри на меня? Вэй Усянь замотал головой, но Цзян Чэн — упрямый баран. Забрал у него из рук кувшин, поставил его на стол. Вэй Усянь ждал прикосновения, затаив дыхание, но его не последовало. — Понимаешь, что это не имеет никакого значения? То, о чём мы говорили, — Цзян Чэн вздохнул, а Вэй Усянь вцепился пальцами в ханьфу, всё ещё отказываясь поднимать голову. — Это просто… сны. Они неспособны отнять у меня тебя. Задохнувшись, Вэй Усянь сцепил зубы на губе, чтобы не завыть. Та под его укусом опухла, но он продолжил давить. Несравнимая печаль стояла позади и хотела его в свои объятия, но Цзян Ваньинь с этим преуспел первым: видимо, устав ждать от него хоть какой-то реакции, подвинулся ближе, Вэй Усянь аж вздрогнул от исходящего от него… холода? Цзян Чэн сейчас постоянно был холодным, и Вэй Усянь наконец понял — почему. Почувствовав поцелуй в колено, у него возобновилась истерика. Он заставил себя рвано выдохнуть и поднять голову, вцепившись виноватым взглядом в самые красивые глаза Цзян Чэна. Уставшие, болезненные, но всё ещё… — Блядство, Вэй Усянь, — он не хотел ему спешить напоминать, что они в общественном месте, когда за ругательством последовало ошеломляющее действие. Цзян Чэн вытянул его ноги, вынудив их уложить на свои бёдра, чтобы оказаться совсем вплотную. Вэй Усянь откинулся головой на стену позади и сбито задышал, прикрыв глаза, тщетно пытаясь задушить в себе плач. — Ничего не изменилось, слышишь? Это не твоя вина. Это последствия моих действий. Переста… — Ты не понимаешь, — он сдавленно залепетал, а выпитое вино дало о себе знать едва ли заплетающимся языком. — Меня убивает это… твоё отношение. Ко мне! Я не… — Не заслужил? — Цзян Чэн горько усмехнулся. — Вэй Усянь, в моих глазах ты заслуживаешь больше, чем такого эгоистичного самопожертвования. Из-за чего ты убиваешься? Чем ты восхищаешься? Я обратился к тёмному искусству потому, что хотел избавиться от тяги к тому, что у меня не могло быть. Наивный слабак, который не смирился с тем мироощущением без тебя. Что тут здоровского? Мне было плохо. Я чувствовал, что вот-вот сорвусь и начну писать тебе любовные письма в Гусу. Это было бы возмутительно. Вэй Усянь снова подавился горьким смешком. И всхлипом. Цзян Чэн перед размытым взглядом сиял приглушённым светом и казался самым правильным в жизни Вэй Усяня. Но он… будто не заслуживал всей той любви. Не теперь. Не после всего. Цзян Чэн… он сопротивлялся тёмному артефакту! Он подействовал на него! Но этот упрямый баран заявил, что эффекта как такового всё равно нет, так что не о чем беспокоиться. Вэй Усянь не мог в это поверить. Тем более, сегодня Цзян Чэн выглядел хуже некуда. Ошибка воздействия?.. Неправильное использование?.. Маловато в пещере той просидел? Почему?! У Цзян Чэна ответ был элементарен. — То, что я чувствую по отношению к тебе, не может взять под контроль ни одна тёмная дрянь. Разрушить. Это не разрушили годы, целая жизнь, даже смерть. Нарочно больно ударившись затылком о стену, Вэй Усянь возвёл глаза к потолку в паутине. По щекам всё ещё текли слёзы, и ему так невыносимо оказалось снова посмотреть на Цзян Чэна. Но тот настойчиво требовал. — Я умру. — Потому что посмотришь на меня? — Или потеряю сознание. Знаешь… я чувствую, — Вэй Усянь провёл языком по пересохшим губам и закрыл глаза. Внутри него всё искрилось любовью. Она его душила, хватая за горло. Он не мог посмотреть на Цзян Чэна, но в то же время так сильно хотел на него смотреть безотрывно. — Чувствую… твою любовь ко мне. — Эм, хорошо, — Цзян Чэн голосом улыбнулся. — Ничего хорошего! — Вэй Усянь взвился, хлопнув того несильно по руке. Этой же рукой Цзян Чэн перехватил его запястье, но совсем слабо. Он вырвался и сам сжал холодную руку Цзян Чэна. — Не надо быть гением, чтобы понять, что я этого всего не заслужил. Цзян Чэн наверняка закатил глаза — Вэй Усянь не уверен. Он почти бережно, молитвенно, поднёс его ладонь к себе и оставил трепетный поцелуй на костяшках. Цзян Чэн вздрогнул. Они в общественном месте… стоило бы вспомнить. Вэй Усянь вспомнил. Вспомнил и прикоснулся губами к подушечкам пальцев. Подняв взгляд, он, очевидно, затаил дыхание. Цзян Чэн смотрел на него так, будто Вэй Усянь был создан для того, чтобы его называли балбесом между страстными поцелуями. Вэй Усянь снова всхлипнул. — Дурак ты. — Я даже не… — Помолчи. Цзян Чэн сдвинулся ближе, приподняв его так, что он уже буквально сидел на нём. Схватив ладонями лицо Вэй Усяня, Цзян Чэн наклонил его к себе. Ресницы защекотали кожу, и дыхание оборвалось. Вэй Усянь осязаемо ощутил, что действительно способен потерять сознание, если сейчас не сделает вдох, — так голова кружилась. — Что мне сделать, чтобы ты успокоился? — прошептал Цзян Чэн, стирая пальцами с его щёк невысохшие слёзы. Вэй Усянь прильнул к его лбу своим и закрыл глаза, заключив Цзян Чэна в кольцо рук. — Женись на мне, умоляю.

***

Что тут говорить? Справедливости ради, Цзян Ваньиню дважды повторять не приходится! Нет, конечно, он тотчас не схватил Вэй Усяня и не отправился в ближайший храм, чтобы они трижды преклонили колени. Хотя можно было понадеяться… да и Цзян Чэн всё-таки не доделал только вторую часть сказанного выше, а про схватил Вэй Усяня за руку и утащил прочь из таверны — истинная правда. Вэй Усянь понадеялся, что его утащили на эшафот за все злодеяния прошлой жизни; в конце концов, сколько смерти на его руках, сколько боли и предательств? Сколько он, слепец бестолковый, изводил Цзян Чэна, при этом комично отвечая на его чувства взаимностью, но, будучи гениальнейшим, оставался не в силах дать им название! Конечно, по большей части в этом виновато общество. Братья, друзья, бла-бла-бла. Вэй Усянь и подумать не мог, что Цзян Чэн достаточно смел для того, чтобы даже мысленно эти ярлыки перешагнуть. А оказалось, что дурень здесь только Вэй Усянь. И его сейчас изводят поцелуями в шею, едва только звучит хлопок закрытой двери в их комнате. Вообще-то… в комнате Вэй Усяня, если уж на то пошло, но что за постель в роскошных апартаментах, в которой нет Цзян Чэна? Тот ещё целует так воодушевлённо, словно надеется усяневское опьянение тяжелыми вдохами вместе с алкогольными парами из него вывести. Выходит только вывести Вэй Усяня из себя — засранец плотно прижал его руки к стене и не позволяет прикоснуться к нему! И хоть извойся, подавись хныканьем, что он и делает, — ничего не помогает. Цзян Чэн виртуозно над ним издевается. Но благо, что Вэй Усянь больше не давится слезами. Бога ради, сколько можно! И главный вопрос — как можно, когда Цзян Чэн касается его столь настойчиво, то и дело нагоняя табун мурашек и заставляя выгибаться, подставлять шею, льнуть к рукам и прикосновениям. — А-Чэн, я попросил жениться на себе, а не трахнуть… себя. — Мне остановиться? — Не… не смей! Тело уже размякло совсем, а руки этот паршивец соизволил отпустить. Но ненадолго — Вэй Усянь не успел и сцепить пальцы на его непозволительно тонкой талии, когда уже оказался лежащим на постели, растерянно моргая на расплывшийся светлый потолок. Но в такие игры на пьяную голову он играть не собирался! — Я хочу к тебе… вот вплотную, вот прям чтобы чувствовать каждым… — Хорошо, — Цзян Чэн только уселся на край, а Вэй Усянь, не позволив ему одуматься или закончить сказанное, мигом оседлал колени и обвил руками шею. — Больше плакать не собираешься? — А ты не воспримешь это на свой счёт? — случайно захихикалось А-Чэну в губы, но тот и не поморщился, лишь придержал за бёдра, чтобы не сползал и не свалился. — Ну, что плачу, потому что неприятно и не нравится… — Ты же мне скажешь, если не понравится? — Скажу, — он слишком активно закивал — аж голова закружилась. Цзян Чэн медлить не стал, запечатывая его рот сладким и мокрым поцелуем. Ниточка слюны между ними оборвалась на полуслове; Вэй Усянь собирался отстраниться секундно, чтобы наообещать золоту, на котором сидел, любви самых великих масштабов, однако то самое золото лишь прижало его за затылок плотнее — пришлось клясться в любви стонами. И не только. Мычаниями, влажными звуками поцелуев, тихим хныканьем, потому что между ног уже болело ощутимо. — Моё ханьфу второй раунд не переживёт, — жалобно вздохнул, запрокинув голову, потому что Цзян Чэн принялся выцеловывать — снова — шею и разбираться с завязками. Плечи его Вэй Усянь сжал до побелевших пальцев, когда горячий язык прошёлся по одному из сосков. — А-Чэ-эн. — Ничего, я одену тебя в клановые. У меня есть сменные непарадные одежды. С твоими нынешними… габаритами чутка великоваты будут, но не беда. А как вернёмся в Пристань Лотоса, так пошьём тебе по фигуре. Глаза распахнулись, а ладони резко метнулись к чэновскому лицу. Приподняли, заставили смотреть эти бесстыжие глаза в его — совсем поплывшие и тёмные. Вэй Усянь открыл рот, но ничего, кроме позорного хныканья, из него не вырвалось. Цзян Чэн коснулся ладони губами, и сердце оборвалось. — А-Чэн, я… — Я тоже тебя люблю, но давай не будем разводить сопли, когда я всеми силами пытаюсь заглушить твою истерику удовольствием? Мне кажется, их уже вдоволь было пролито. Словно Вэй Усянь был в состоянии ему сопротивляться, когда он так смотрел. Закивал болванчиком, как дурак, Цзян Чэн аж рассмеялся. И этот смех Вэй Усяню подорожником на все душевные раны. Вернулся Цзян Чэн к занятию с ещё большим энтузиазмом. До Вэй Усяня сначала и не дошло, что тот собирается провернуть, пока он тут рассыпается в его руках, то и дело ерзая и сладостно выдыхая, когда Цзян Чэн за поцелуями ещё царапал чувствительную шею зубами. Резко выгнуло, когда Цзян Чэн окончательно распахнул одежды, и ветерок из-за открытого окна на прохладной коже вынудил захихикать, но тут же хихиканье оборвалось стоном, потому что касание у его паршивца оказалось аналогично холодным на разгоряченной коже. Вэй Усянь потянулся к нему — очень хотелось сумасшедше поцеловать. Цзян Чэн сдался мычанию сверху, тут же заглушив его своим ртом. — У тебя пальцы… мокрые. Когда успел только?.. — Пока ты звёздочки на потолке считал, — Цзян Чэн тоже дышал загнанно, оторвавшись от его губ, но прервал рвения Вэй Усяня на корню. — Любовь моя… руки на мои плечи… да, вот так. Немного приподнимись. Да, я тебя держу. Всё хорошо. Поцелуй меня? Вэй Усянь, словно завороженный, мгновенно подчинился, впившись в чэновские губы. В них же и задышал оборванно, зажмурившись, когда ледяные пальцы коснулись пространства промеж ягодиц. А Цзян Чэн… ласково улыбался, что после увиденного Вэй Усянь больше не посмел сомкнуть поплывших глаз. — А-Чэн собирается трахнуть меня пальцами? — прошептал. — А-Чэн собирается сделать так, как ты захочешь. Пришлось подавить хихиканье, потому что из горла рвалось иное. Вэй Усянь изловчился, самостоятельно желая поглубже пальцы Цзян Чэна, но тот успокаивающе зашептал ему на ухо, пообещав разобраться. И Вэй Усянь доверился. Мягкий дискомфорт спустя минуту аккуратных движений обратился в тепло, что разлилось внизу до полуобморочного состояния. Цзян Чэн всё делал правильно — аккуратно, нежно, бесконечно бережно. Сгибал пальцы, разгибал. А ещё смотрел… и Вэй Усянь, дыша урывками через рот, понял, что тотчас погибнет под этим взглядом. Плечи опустил, сжался весь, смертельно крепко обвил его шею руками и уткнулся в неё же лицом. Задышал непозволительно громко, приподнимаясь и опускаясь. Цзян Чэн его держал. Попытался в ритм, добившись разбитого стона. Вэй Усянь выгнулся в позвоночнике. — Тш-ш, — зашелестело на ухо. И всё как в тумане. Ритм всё же найден был, вот только Вэй Усянь не справлялся с дрожащими бёдрами, и Цзян Чэн всё ещё его держал. И трахал своими восхитительными пальцами, что голова кружилась, а с губ слетали признания в любви на низких тонах. — Да-да-да, А-Чэн, ещё-ещё-ещё, А-Чэн, я… Цзян Чэн проругался вслух, принявшись двигать пальцами активнее. Вэй Усянь, чтобы не вскрикивать, впился зубами ему в шею, получив ответную дрожь, и принялся позорно хныкать в ответ на каждое касание. Чувствовал себя мучеником и счастливцем одновременно — умалишённым, вероятнее. Сжимался вокруг пальцев Цзян Чэна, и видят небеса, он бы давно был на полу, если бы его не держали так крепко. Прикасаться к себе было непозволительно, а закончить эту ласковую пытку хотелось до бормотания и угроз Цзян Чэну. Руки на его шее сжимались крепче, тело натянулось струной, но почему-то казалось, что вполне реально закончиться и вот так — ни разу не коснувшись. Слабое трение с одеждой Цзян Чэна приносило больше боли, чем реального удовольствия, и Вэй Усянь зажмурился сильнее, вдыхая и выдыхая ртом, будучи уже оглушённым мокрыми звуками. И в какой-то момент терпеть больше не осталось сил. Его затрясло, он теснее вжался в Цзян Чэна, тот шепнул ему на ухо любовную чепуху, и это оказалось невыносимее. Он громко застонал ему в шею, отпуская всё, что нужно было и нет. Главное — не отпуская Цзян Чэна, что прижал его к себе сильнее; мир перевернулся перед глазами буквально: они оказались в горизонтальном положении на кровати, и Вэй Усяня всё ещё колотило в объятиях. — Успокоился? — рука ласково гладит по спине, и Вэй Усянь мурлычет под касанием довольным котом, едва ли поднимая веки. — Успокоился, — голос чуть охрип, Цзян Чэн заулыбался ему в волосы, и Вэй Усянь поднял голову только для того, чтобы взглядом, сквозящим сплошной любовью, одарить его. — А-Чэн, а как же… — Отдышись для начала, герой-труженик. Вырвалось хихиканье, и Вэй Усянь, наконец, соизволил обратить внимание на конфуз уже промеж ног Цзян Чэна. Удивительно, как не заметил ранее — видимо, так крышу снесло. Зацеловать этого дурака хотелось с ног до головы — терпел ведь! А сейчас блестит лихорадочно возбуждёнными глазами и даже не смеет жаловаться, хотя румянец на щеках говорит о многом. — Спасибо, А-Чэн. Я сейчас готов распластаться перед тобой на коленях. — На колени падать я тебя не про… — Отсосать я тебе собираюсь, что непонятного! Сейчас, только отдышусь.

***

На самом деле, день изначально не предсказывал быть чудесным. И, несмотря на это, проснувшись в постели в одиночестве, Вэй Усянь всеми силами старался настроиться на лучшее. Цзян Чэна в комнате не было. Сбежал? Вэй Усянь уверен, что нет! Мало ли, каких у него дел там предостаточно. У него свой режим и заботы, это только он бездельник, который бессовестно может проваляться в постели до полудня. Ну, было кое-что ещё, что вселяло в него уверенность. Справедливости ради, после вчерашнего насыщенного дня и душещипательных итогов ближе к ночи, Вэй Усянь не мог сомкнуть глаз. Грудь разрывало от ощущений, тепла и необузданной любви, с которой всё его восприятие действительности перевернулось с ног на голову. Он длительное время не мог отвести глаз от спящего Цзян Чэна в кольце его рук и чуть не скатывался в молитвы, чтобы произошедшее не оказалось сном. Но Цзян Чэн был реален. Он тихо-тихо сопел Вэй Усяню на ухо и был разукрашен созвездиями из поцелуев на шее. И пусть к утру их не окажется, потому что ядро исцеляет травмы, нанесённые и любовью, и любовно, сам Вэй Усянь сможет смущать окружающих и красоваться засосами уже на своей шее подольше. Глупости. Конечно, он не станет так делать. И не потому, что репутацию главы ордена бережёт. Просто… дурнеет от осознания того, что мир снова может сделать всё, чтобы разрушить что-то между ними, если прознает правду. Настоящая любовь для него оказалась отнюдь не умиротворяющей. У Вэй Усяня она яркая, горящая, требующая, как минимум, выхода словами, разбавленными с тактильностью. Но Цзян Чэна, убаюканного прохладной ночью и тёплыми усяневскими пальцами в его ладони, тревожить не хотелось. Оттого пришлось бесшумно, вопреки своей шумной натуре, подняться с постели и вернуться к тому, чем он занимался до прихода Цзян Чэна. Вэй Усянь накинул на плечи простынь, избавившись от испорченных одежд. Уселся на холодный пол и принялся мастерить начатое, обязательно развернувшись к спящему Цзян Чэну спиной, чтобы не отвлекаться на невероятные виды обнажённых бёдер, выглядывающих из-под одеяла, завораживающие изгибы и… Ему удалось погрузиться в занятие целиком и полностью. Он даже умудрился заснуть к утру в груде свитков, всё ещё на полу. Однозначно не успел вернуться в постель! Но проснулся в ней. Чудеса? Нет, Цзян Чэн.