зеркало раскрытия демонов

Водоворот бесконечных образов прошлого тисками сдавливает и лишает спокойной ночи. И, впрочем, тут нечему удивляться: каждый сценарий Цзян Чэн выучил досконально, мог бы процитировать в любой ситуации, если бы на то были желающие. В том-то и дело, что даже он не желает это выслушивать вновь, приваливаясь к стенке пещеры и сползая по ней.       — Объяви всем, что я предатель. С этого момента, что бы ни натворил Вэй Усянь, это никаким образом не касается ордена Юньмэн Цзян! Одна и та же песня. Уже бы что-то новое услышать… Но нет, у зеркала очень скудная фантазия. Цзян Чэн, конечно, в ближайшем будущем пожалеет о том, что сделал такие выводы, а пока лишь смотрит снизу вверх на Вэй Усяня, решившего в миллионный раз оборвать все связи с родной Пристанью Лотоса. Нет, так-то он так сделал всего один раз. Но во снах Чэн уже сбился считать.       — Мне не требуется твоя защита, Цзян Чэн. Я и сам могу за себя постоять!       — Конечно, — устало поддакивает, поправляя Саньду, что ножнами неприятно упирается в кости. — Тебя бы кто защитил от самого себя же, было бы славно. Удар приходится в скулу — Цзян Чэн даже не пытается избежать его или дать сдачи. Что бы он сейчас ни начал рассказывать Вэй Усяню отсюда — сценарий не поменяется. Своего рода бесконечная камера пыток, и здорово было бы уже проснуться, но, видимо, вымотанный организм предпочитает кошмары невыспавшейся яви.       — История не знает таких примеров, но я стану этим примером!       — Станешь, — Цзян Чэн слегка стушевался: обычно, после этой реплики Вэй Усяня картинка менялась. Они назначали битву — неправдоподобную, разумеется — и пытались доказать всей Поднебесной, что их отныне связывает лишь ненависть. Однако… — Тебе есть, что ещё мне сказать? Вэй Усянь напротив молчал. Зеркало дало сбой? Тёмному артефакту наскучило подкидывать Цзян Чэну одни и те же истории? Или же пришло осознание, что ни один образ из прошлого не способен всколыхнуть в нём ненависть, лишь нескончаемую горечь вкупе с печалью и сожалениями?       — Почему ты не остановил меня? Брови у Цзян Чэна взлетают в удивлении, а сам он поднимается и беспомощно хватает Вэй Усяня за грудки. По крайней мере, в мире кошмаров он может наговорить ему всё, что думает на самом деле, и это не повлечёт за собой никаких последствий — прошлое изменить нельзя.       — Издеваешься? Я тебя чуть ли не умолял не творить глупостей!       — Ты знаешь, что мне нужно было услышать, чтобы остаться рядом с тобой!       — Тебе не нужны были мои слова. Ты решил всё для себя. Твоя неподконтрольная справедливость требовала, чтобы ты ценой своей жизни защитил остатки Вэней. Вэй Усянь достаточно реалистично задохнулся возмущением и отвернулся. Цзян Чэн же почувствовал, что на место усталости уселось сожаление — он понял, о чём говорит тот.       — Зная исход, я бы встал на твою сторону. Даже на защиту Вэней. Но на тот момент у меня такой возможности не было. Сочти это за оправдание моей трусливости или эгоистичности, мне всё равно, — выдохнув, Чэн отпустил его и отступил, вперив пустой взгляд в скудное спальное место Вэй Усяня в пещере. — Меня волновали лишь ты, сестра и орден. Вэй Усянь потянулся к его мечу, и Цзян Чэн позволил. Пусть этот сон закончится тем, что он его просто убьёт. В конце концов, в настоящем между ними пропасть помасштабнее, но, несмотря на это, — Цзян Чэн помнит — он уснул под молчаливое пыхтение Усяня, что елозил на нём, ища позу для сна поудобнее. А сейчас толку нет развозить эту драму. Исправлению история не подлежит.       — Ты меня ненавидишь? Меч покинул ножны, и Цзян Чэн даже не вздрогнул, преспокойно ожидая, когда его коснётся лезвие. Вэй Усянь тянул, пришлось даже досадливо усмехнуться.       — Я любил тебя даже в тот момент, когда ты на всю Поднебесную славился убийцей и предателем. О чём вообще речь? Тишина заскрежетала в пещере и разразилась ударом меча о человеческую плоть. Правда, Цзян Чэн боли не почувствовал — в плане, физической. Эмоционально его раздавило от ужаса, и забылось осознание сна, потому что лезвие Саньду пронзило самого Усяня, пугающе упавшему ему в руки. Цзян Чэн подорвался на постели. Со свистом втянув воздух, он сжал кулаки и попытался отогнать от себя жуткие образы. У зеркала всё-таки всё в порядке с фантазией, и Чэн впредь не будет зарекаться об обратном, ведь сердце пульсирует в висках неадекватно, вот-вот норовя стать неработоспособным вовсе. Свесив ноги с постели, Чэн побоялся обернуться и посмотреть на спящего Вэй Усяня. Мгновение, ему нужно всего мгновение этим ранним утром, он успокоится, возьмёт себя в руки. Окно всё ещё открыто, и холодный ветер способствует мурашкам, но первостепенно им способствуют прикосновения к спине. Цзян Чэн напрягается под ладонью Вэй Усяня, выглаживающей его позвонки и поднимающейся к лопаткам. Жмурится, но сил встать и уйти в себе не находит — даже проворчать, чтоб отцепился, оказывается неспособен. Тем временем, Вэй Усяня становится больше, а прикосновения заменяются аккуратными объятиями со спины. Цзян Чэн заставляет себя сквозь зубы выдохнуть, но расслабляется действительно, когда обнаруживает сцепленные руки на своей талии и ощущает тёплое дыхание промеж лопаток. Снова позволяет, проклиная конченную слабость. А этот… бесстыже льнёт ближе. И сказать нечего. Точнее, много чего, но присутствует уверенность выдать дрожь в голосе, что ему нужно в последнюю очередь, когда он соберётся костерить его, на чём свет стоит.       — У всех бывают кошмары, А-Чэн. В этом нет ничего позорного, даже главы орденов от этого не защищены! Ересь очередную мелит. И пусть продолжает — это всяко лучше отгоняет сон и демонов в голове.       — А в детстве ты тоже храбрился, пока лил слёзы в подушку, чтобы я не видел. Что тебе там снилось, да простит меня Поднебесная? — Цзян Чэн фыркнул, но осознанно потянулся своими пальцами к рукам Вэй Усяня у себя под рёбрами. Завис, но так и не решился коснуться. А этот всё болтал чепуху ему на ухо. — Прощание с твоими тремя исчадиями ада? Невкусный суп? Порванный воздушный змей? У маленького Цзян Чэна поводы для слёз были, пусть и на фоне его взросления это всё кажется глупостью. За собак, конечно, по сей день неприятный осадок присутствует, но, в то же время, абсолютное понимание отсутствия в этом вины Вэй Усяня: в конце концов, Пристань Лотоса большая, отец бы мог оградить псов от тех местностей, где они гуляли. Цзян Чэн бы спокойно наведывался к ним без Вэй Усяня, как делал это с нынешними собаками, когда тот… гостевал некоторое время.       — Зато под твоей кроватью никогда не было монстров! Ну, да.       — И пыли тоже. Услышав ответ Чэна, Вэй Усянь заметно оживился и будто ненарочно скользнул губами по плечу. Цзян Чэн закатил глаза.       — Откуда у наследника именитого ордена возьмётся пыль под кроватью? Скажешь тоже!       — Если у каждого наследника именитого ордена периодически под кроватью прячется от гнева матушки его… друг, то, очевидно, неоткуда. Вэй Усянь засмеялся ему в плечо, затрясся весь, и Цзян Чэн почувствовал гадостное тепло в груди.       — Да, в этом и смысл. Под твоей кроватью никогда не водилось монстров, потому что там водился я.       — Я бы подумал, конечно, о том, что из перечисленного страшнее.       — Эй! И эти объятия сродни пыточной камере. Нежной, как распустившийся лотос, вселяющей надежду, что обязательно разобьётся осколками, потому что у них всегда так. Потому Цзян Чэн и не пытается осмыслить действия Вэй Усяня, логику его постичь и вовсе не представляется возможным. Это его слабость и его вина — с этим ничего не поделаешь. Вэй Усянь наиграется, отпустит чувство вины и снова развернётся, отправится в противоположную от него сторону. Это в нём действие тёмного артефакта говорит или благоразумие с опытом?       — Слезь с меня. Поразительно, но дважды повторять не приходится: холодный ветер сразу настигает его, когда согретый сном Вэй Усянь нехотя отлепляется от него. Цзян Чэн сразу же поднимается с постели, чтобы не давать себе шанса подумать о том, чтобы лечь к нему обратно, особенно, когда разворачивается и видит его взгляд. Вэй Усянь смотрит немного растерянно, и Чэн вспоминает, каким лихорадочным блеском сияли его глаза вчера, когда они выцеловывали друг из друга недосказанности. Цзян Чэн делает мысленную пометку, как совет своему отнюдь не железному сердцу: до завтрашнего дня, как минимум, не пялиться на него, словно он сделан из золота.       — Поднимайся, умывайся, мы отправляемся в долгий путь.       — Решил, на какой из артефактов стоит обратить внимание скорее? — Цзян Чэн отворачивается и подходит к их скудным запасам одежды, выуживает оттуда отстиранное ханьфу Усяня и бросает ему вслепую. — О! Даже дырок прежних нет. Когда ты научился шить?       — Очень смешно. Фэн Цин поблагодаришь позже. Тот позади нечленораздельно бормочет, и когда Чэн поворачивается, то обнаруживает, что Вэй Усянь не постеснялся переодеваться прям при нём. Тут же закрывает глаза ладонью, ругаясь под нос. Хоть бы совесть поимел! В какой-то из жизней.       — Мы отправляемся в Ланьлин для начала. Прежде, чем снова связываться с этой тёмной дрянью, нужно выяснить способ обезопасить себя, чтобы не было… как вчера. Молчание длится недолго.       — С чего ты взял, что мы в Ланьлине найдём что-то полезное? Ну, кроме А-Лина, который наверняка снова загорелся идеей пырнуть меня мечом. Так ведь? Цзинь Лин — первое и наиболее важное. Цзян Чэн хочет его лично убедить в своей и усяневской целостности и сохранности. Но об этом самому Усяню знать необязательно.       — С того, что у нас в Юньмэне отродясь не водилось свитков о тёмном искусстве. А вот в Ланьлине во времена правления Цзинь Гуаньшаня… — в принципе, о подробностях упоминать не стоит, но Цзян Чэн зачем-то говорит, лишь бы отвлечься. — Ты держал свитки о тёмных артефактах в своих руках. Почерк никого не напомнил?       — Напомнил! Значит, это переписанное, а не изначальный вариант?       — Верно. Помимо них, я обнаружил и письма матушки. Она на тот момент была близка с госпожой Цзинь.       — Матерью Цзинь Цзысюаня? — Цзян Чэн кивнул и решил, что на этом с объяснениями покончено, оттого засобирался на выход, всё ещё не глядя назад, но Вэй Усянь допёр до истины и поразительно ахнул. — Значит, то были записи госпожи Юй?!       — Сомнительно, что она воспользовалась ими, но да.       — Как я мог не узнать её почерк! Она ведь столько раз, наказывая меня, заставляла переписывать со своих официальных документов всю непонятную на тот момент несуразицу…

***

Полдня в пути никоим образом не сказались на Цзян Чэне — заклинателе с золотым ядром, а вот по Вэй Усяню было заметно, что он бы не отказался присесть, а то и прилечь на ближайшей горизонтальной поверхности. Тем не менее, он молчал, да и идея пешего путешествия тоже была его — Цзян Чэн неоднократно предлагал полететь на своём мече. Вэй Усянь неоднократно отшучивался и шагал дальше, приговаривая, что большая часть пути в Юньмэне и так проделалась по воде. К тому моменту, как они подобрались к другой границе Юньмэна, Цзян Чэн измаялся от усталости Вэй Усяня, да и они ничего толком на перекус не собрали. Потому при первой же возможности затащил его в заведение приличного вида. Обслуживающий их молодой парень очевидно пытался подавить свою восторженность, пока принимал заказ, а Цзян Чэн почти безотрывно глядел на Вэй Усяня, сидящего напротив, и вполуха слушал болтовню о том, какая честь для их заведения принимать столь высокопоставленных гостей. Вэй Усянь посмеивался, отвечая за двоих, но замолчал сразу же, как только принесли кувшин с водой. Выглушил моментально.       — Цзян Чэн, а, Цзян Чэн, — подал голос, прерывая размышления. Еда тоже не заставила себя долго ждать — приятные плюсы статуса главы ордена. — У нас, получается, свидание? Благо, что Цзян Чэн ещё не принялся жевать, а только поднёс палочки ко рту. Иначе непременно бы глупо подавился.       — Тебе рот нечем занять? — а ведь он только начал думать о том, что в поведении Вэй Усяня высматривается нестандартность! Так нет, всё в порядке, и нежелание вместе лететь на мече явно должно объясняться чем-то иным, а не смущением. О каком смущении и Вэй Усяне, впрочем, речь? — Ешь молча. Вэй Усянь тихо засмеялся, но послушно уткнулся в свои маньтоу. И всё было бы здорово, тишина уютная, они по дороге наболтались достаточно. Конечно, болтал в основном Вэй Усянь, беспрестанно комментирующий изменившиеся виды Юньмэна, нахваливая руку главы ордена, будто это Цзян Чэн самолично помогал в строительстве. И всё было бы здорово, если бы Вэй Усянь не начал ёрзать на месте, раз за разом поворачиваясь в разные стороны, высматривая что-то или кого-то. Глаза оказались в лёгком прищуре, заискрились, и Цзян Чэн стал выжидать, когда тот соизволит ляпнуть то, что задумал.       — А-Чэн, — ему не нравилось это ласковое обращение, граничащее с прошлым и нежностью к настоящему. Но что он мог сказать против, если почву из-под ног выбивало так, будто её там никогда не существовало? — Дай-ка карту. Хотелось фыркнуть на то, что Вэй Усянь болтает с набитым ртом, но Цзян Чэн лишь без слов выполнил просьбу и налил себе из кувшина персикового сока, чтобы чем-то занять руки. И рот.       — О! — одна из несчастных надкушенных булочек полетела на пол, когда Вэй Усянь подскочил и подлетел к Цзян Чэну, почти усевшись на стол. Разложил карту, ткнул пальцем, принявшись причитать. — Я же чувствую, что что-то не то. Ты нет? Взглянув на показанное, Цзян Чэн не удивился: очередной тёмный артефакт в примерно той же местности, где они сейчас находились.       — Я не настолько чувствителен к тёмной энергии, в отличие от тебя.       — Ерунда! — на его голосистость несколько посетителей обернулись, и Цзян Чэн с трудом удержался от того, чтобы не помассировать переносицу. — Сейчас быстренько найдём его, уничтожим и пойдём дальше к любимому племяннику. Цзян Чэн скептически оглядел Вэй Усяня, выражая одними глазами всё то, что он думает об этом. Но, видимо, этого оказалось недостаточно, потому что Вэй Усянь всё ещё пылал энтузиазмом.       — «Быстренько» найдём и уничтожим? Ты как себе это представляешь? Тебе известно о его местоположении? — про любимого племянника Чэн умолчал, пусть Усянь дальше думает, что тот пылает негодованием и не горит желанием видеть своего неродного дядю. — Тем более, вариантов уничтожения у нас толком нет. Повторная импровизация погубит когда-нибудь и тебя, и меня.       — Не недооценивай меня, — Вэй Усянь сполз со стола, задев пиалу Цзян Чэна задницей, что та затряслась и чудом не свалилась на пол. — Сиди здесь, сейчас я всё узнаю.       — Дурень ты, — уж чересчур трогательное вышло обзывательство, благо, что негромкое, но Вэй Усянь всё равно услышал: обернулся, улыбнулся, мол: «да, я». Цзян Чэн пожелал, чтобы на него свалилась тяжеленая вывеска, но он уже скрылся за чужими столиками. Недооценивать Цзян Чэну его не приходилось, говорила обычная благоразумность: после вчерашних фокусов им и так чудом удалось выбраться живыми, а снова во что-то вляпываться без должных знаний было сродни глупости. Но у Вэй Усяня — блохи в одном месте, не иначе, ведь не успевает Цзян Чэн и кувшин с соком допить, как тот возвращается с сияющей улыбкой и падает напротив с самым довольным видом.       — Озеро.       — Озеро?       — Да, Цзян Чэн, озеро. Пойдём, — он же с ног валился от усталости! А тут уже чуть ли не на месте скачет. Но Цзян Чэн не двигается, ещё руки на груди складывает, во взгляд вкладывает максимальную степень возмущения. — Ну, что ещё?       — Поспешные выводы твои поражают! Наплели тебе всяких баек, а ты и веришь, решив, что именно в этом месте стоит искать! Не всё так просто, в Юньмэне, тебе бы стоит знать, почти в каждой деревне во всех бедах виновато озеро. Это могут быть обычные гули.       — Не тот случай, — этот болван принимает задумчивый вид, а после начинает цитировать кого-то из опрошенных им. — Молодые жёны своих мужей перестали на рыбалку пускать, потому что возвращаются они оттуда другими. Говорят о том, что нашли другую, разлюбили. А кто-то и вовсе не возвращается, а после их находят утопленниками! Ладно, в этом уже что-то есть. Но недовольство во взгляде всё же никуда не делось — пусть продолжает сыпать аргументами в свою пользу.       — Цзян Чэн, ты доставал свитки госпожи Юй? Читал описание этого артефакта? — тот качает головой, и Вэй Усянь совсем загорается рвением обо всех своих знаниях поведать. — Я их наизусть выучил! «Лишь нечеловеческая красота способна одурманить разум; лишь оболочка пленит и заставит сердце стучать учащённее. Но если сердце другому отдано, то нечего страшиться: красота — грех, дурманит только неискренних лжецов». Цзян Чэн всё же вытащил свитки и сверился со сказанным: слово в слово. А Вэй Усянь вошёл во вкус и все свои поэтические таланты демонстрировал на всю непонимающую, но восхищённую публику. Пришлось встать, оставить плату за их еду на столе и вытащить его за локоть прочь отсюда, пока лишних ушей на них навлёк.       — Заканчивай! Вэй Усянь вовсю хохотал, согнувшись пополам, а Цзян Чэну смешно не было. Прохожие оборачивались на них, разве что у виска пальцем не крутили, и хвала небесам: Цзян Чэн, конечно, негодовал, но оскорбительные жесты от других в адрес этого болвана бы терпеть не стал.       — Веди на своё озеро.       — Чтоб ты меня в нём утопил?       — Да. Для будущего утопленника Вэй Усянь выглядел слишком самодовольно. Лишь минуты спустя перестал ломать комедию и собрался, зашагав в предположительную сторону, указанную опрошенными — и очарованными им — людьми. Цзян Чэн всю дорогу причитал о том, что озеро — это не маленькая лужа, и если каким-то чудом им удастся найти артефакт, то вариантов уничтожения у них под рукой нет. Вэй Усянь просил перестать нудить и довериться ему. Несмотря на ходившие слухи об опасностях, на озере всё же развлекались мальчишки. Цзян Чэн шёл следом за высматривающим в водной глади очевидную дрянь Вэй Усянем, придумывающим оптимальные варианты поиска.       — Раздевайся. Цзян Чэн не споткнулся, но был близок к этому. Этот придурок в могилу сведёт своим ртом.       — Ещё что сделать?       — И ныряй, — а сразу договаривать фразу, чтобы не звучало подтекстом, видимо, тяжело. — Цзян Чэн, я бы сам полез, но я ведь тяжело раненый! Ещё руку ко лбу приложил, будто в обморок вот-вот упадёт. Актёр недоделанный.       — Головой ты раненый! — солнце светит тусклее, чем этот дурак смеётся. Всё ему шутки! — Я, по-твоему, должен исследовать всё дно? Каким образом? Это не лужа, а огромное озеро!       — Стоило придумать компас, — и этот задумчивый взгляд не сулил ничего хорошего. Они оба затормозили, и лучше бы тварь и впрямь вылезла на поверхность; и в том, что она там была, Цзян Чэн не сомневался. — Как тот, что ведёт к энергии инь.       — Я понял.       — …Нам не стоило уничтожать предыдущие артефакты совсем. Маленького бы образца хватило, чтобы связать с каждым артефактом. И поиск был бы легче. Ведь если бы…       — Всё, Вэй Усянь, тебя унесло, — Цзян Чэн, не задумываясь, закрыл ладонью ему рот и наткнулся на совершенно растерянный и расфокусированный взгляд. — Ты… И следом прозвучал крик со стороны резвящихся мальчишек. Оба не растерялись, мигом рванув туда. Дети, увидевшие спешащих к ним взрослых, прекратили звать на помощь, стали наперебой объяснять о случившемся. Из галдежа чётко выяснилось только одно: их было четверо, а на суше стоят трое, последний по своей воле пошёл ко дну, не иначе, ведь в Юньмэне все плавать умели с детского возраста. Вэй Усянь принялся стягивать с себя верхние одежды, но Цзян Чэн его остановил. Ведь тот прав был: его, раненого, бестолкового, он и сам не пустит нырять в объятия к какой-то дряни. Мечи Цзян Чэн вручил в руки обомлевшего Вэй Усяня, на траву бросил дорогостоящую накидку и впопыхах очутился в озере по колено, через полшага уйдя под воду совсем, потому что резкий спуск и огромная глубина. Самое то для тёмного артефакта. Открытым глазам под водой было неприятно, но выбора особо нет: поплыл глубже, высматривая среди водорослей мальчишку. И почти сразу заприметил его! Тот сидел на самом дне, обняв какой-то булыжник и силясь, видимо, упокоить себя в водных недрах. Цзян Чэн, подплыв, церемониться не стал, вырвав из рук камень и за шиворот потащив на поверхность. Хорошо, что тот повис безвольной куклой, а ближе к солнцу в воде показалась рука, и Цзян Чэн её бы не спутал ни с чьей, моментально вручив ребёнка, потому что первостепенное и важное, а ему помощь всплыть не требовалась. Или же нет? Уши заложило оглушительным воем, и его самого потянуло назад, подальше от поверхности. Слова нечеловеческим языком складывались во что-то понятное в сознании родным голосом. «Тони, тони. Ради меня. Ради меня. Утонешь? Мы всегда будем вместе, я тебе обещаю. Два героя Юньмэна, как ты и хотел всегда, помнишь?». Цзян Чэн засопротивлялся. Конечно, на такую дурость он ещё не вёлся! Обладатель этого голоса, конечно, порой такую чушь несусветную морозил, но не до такой же степени! А тьма обнимала, ласково вплеталась в волосы и желала сомкнуть их руки вместе, и Цзян Чэн повёлся на её провокации лишь потому, что на дне рассмотрел что-то сверкнувшее и сочащееся неправдоподобной чёрной дымкой. Было одно «но» — Цзян Чэн, конечно, пловец отличный, но такие рекордные задержки дыхания уже ощутимо сдавливали лёгкие. И всё же… Достигнув дна, он ухватился за кончик ожерелья, торчащий из-под песка. Энергия инь весомо надавила на плечи, умоляя, нет — приказывая остаться с ней. Цзян Чэн ещё крепче сжал тёмный артефакт в кулаке, что порезал ладонь, и зажмурился, отгоняя от себя эту жалкую пародию на усяневские интонации в голосе. Рванул было на поверхность, но не тут-то было: тьма сдавила шею, заставив выдохнуть оставшийся воздух и наглотаться гадкой воды. В целом, это было несправедливо: эту дрянь он бы на суше одной рукой сделал! А в её владениях, конечно, позорно проигрывал, но безустанно сопротивлялся, не решаясь воспользоваться Цзыдянем — опыта использования духовного оружия в воде у него, к сожалению, не было, но что-то подсказывало, что ничем хорошим и для него это не закончится. Ласковое бормотание продолжалось, и Цзян Чэн бы когда-то многое отдал за то, чтобы услышать это наяву от конкретного человека, но сейчас-то в этом надобности не было! Вэй Усянь и так беспрерывно мелит что-то на грани лихорадочного бреда, что и в кошмарах не приснится. Но тьма негодовала отсутствию подчинения, оттого, видимо, связала по рукам и ногам, и потянула ещё дальше, но Цзян Чэн её дальнейшие мольбы остаться с ней так устал слушать, что, видимо, предпочёл отключиться. Очнулся он от поцелуев. Целовавшему в лицо он выплюнул воду, и его следом заботливо перевернули набок, чтобы он выкашлял оставшееся на траву. Слышимость отвратительная, словно он всё ещё под толщей воды, и при попытке открыть глаза нависший над ним поплыл рябью. Но не узнать его, конечно, Цзян Чэн не мог. Ещё когда тот радостно завопил, что и мёртвый бы услышал.       — Цзян Чэн, ты меня кошмарно напугал! Извиняться будешь за это до конца своих дней, уяснил?! Утопиться не просит, остаться с собой тоже, а просто орёт, значит, всё в порядке. Цзян Чэн привстал, заозирался по сторонам, не увидев на берегу больше никого, а лишь лежащее неподалёку проклятое ожерелье, и оказался снова прижат к траве объятиями совсем бессовестного Вэй Усяня. И опять поцелуи — только теперь в щеки — значит, не приснилось, не померещилось.       — И что это такое? — риторический вопрос, подкрепленный попыткой отодвинуть его лицо от своего. Тщетно.       — Ты, неблагодарный, я тебя спасал!       — Поцелуями?       — Это называется искусственное дыхание, ты, неуч! Несмотря на недовольство, Цзян Чэн устал и слышал дрожащие нотки в голосе Вэй Усяня. Потому позволил развалиться на себе, уткнуться носом в щеку, не стал дальше пытаться оттолкнуть, всё равно бесполезно. Но всё же…       — И при искусственном дыхании обязательно в рот лезть языком? Вэй Усянь аж вскочил, зарябив перед очухивающимся взглядом красными и чёрными цветами.       — Не было такого, не придумывай.       — Конечно. В целом, они недолго так пролежали. Пролежал Цзян Чэн, точнее, пытаясь отдышаться, а Вэй Усянь сидел молча рядом и обеспокоенно кусал губы. Невозможный, ну. Рассказал о том, что с мальчишкой всё в порядке, его отправили к местному лекарю. Потом потянулся к ожерелью, и Цзян Чэн не успел одёрнуть его, чтобы руками своими к нему не лез.       — Оно, выходит, очаровывает окружающих до желания утопиться по просьбе носимого? — как у него просто подобное словами выходит говорить. Цзян Чэн приподнялся, чтоб забрать у него эту дрянь из рук. — Эй!       — Ввиду того, что у нас не имеется способа его уничтожить пока что, ожерелье будет при мне. Вэй Усянь завозмущался, встал, куда-то отошёл, и через некоторое время на плечи Цзян Чэна опустилась его накидка. Оба меча же висели на поясе Вэй Усяня, и Цзян Чэн даже не пожелал себе их возвращать на мгновение — оттого картина неописуемая, уж точно нарочно напоминающая о далёком прошлом.       — Почему это при тебе? — он ещё зачем-то ринулся помогать ему вставать! Цзян Чэн и без того твёрдо стоит на ногах, а вот когда всякие Вэй Усяни с объятиями лезут, то твёрдость уже становится под вопросом.       — Ты сам мне зачитывал наизусть?       — А? Цзян Чэн принял оба меча и даже не попытался напустить на себя поэтический вид, он ведь не клоун, в отличие от некоторых.       — «Но если сердце другому отдано, то нечего страшиться», — Вэй Усянь недолго продолжал непонимающе глядеть, вскоре его взгляд вспыхнул пониманием, и он, кажется, даже почти пошатнулся. Цзян Чэн невозмутимо повёл плечами и ещё раз всмотрелся в ожерелье. — Не хватало ещё, чтобы ты ляпнул что-то невпопад, а люди вокруг тебя по твоему слову принялись это тотчас выполнять. С тебя и так внимания предостаточно!       — Я не согласен!       — Придётся согласиться! — развёл тут спор. Упрямец бестолковый! — Если написанное в свитках соответствует действительности, а оно, как мы выяснили уже, соответствует, то на мне это ожерелье не сработает. Я не жажду внимания, а моё… э… сердце давно другому отдано, люди не будут по одному моему слову с Башни Золотого Карпа прыгать!       — Так, моё тоже! — резко выпалил Вэй Усянь, что Цзян Чэн снова почувствовал шанс задохнуться. Балабол! — Сердце моё тоже другому отдано, оттого и на мне эта дрянь не сработает! Теперь он не спрашивал, прежде чем забрать у обалдевшего Цзян Чэна ожерелье и запихнуть себе в карман. Отвернулся, всем своим видом показывая недовольство. Или Цзян Чэну померещились его заалевшие щеки? Почему-то эта сцена слегка смягчила его пыл.       — Вэй Усянь, — тот дёрнул плечом, демонстрируя, что слушает, но душевно очень задет, и Цзян Чэн закатил глаза. — Не нужно мне ничего доказывать. Ответа не последовало, и пришлось плюнуть на эти выходки: да пожалуйста, разгребать последствия будет потом сам!       — Ты будешь дальше выделываться, или мы всё же преодолеем оставшийся путь на мече? Мне, знаешь ли, не очень прельщает в мокрых одеждах шататься на людях.       — Следи за языком, Цзян Ваньинь! — тот всё же соизволил повернуться, и оказалось так трудно не рассмеяться. Почему-то. Цзян Чэн, в принципе, не из тех, кто привык смеяться или улыбаться. Просто этот идиот… — Я не выделывался, чтоб ты знал. Просто не хотел сковывать тебя и чрезмерно нарушать личные границы. А на мече лететь вместе пришлось бы впритык. Цзян Чэн ошеломлённо уставился на него и всё же не удержался от того, чтобы коротко прыснуть.       — Получается, следуя твоей логике… Искусственное дыхание, как ты именовал попытку вторгнуться в мой рот языком, а после и объятия… вышло из твоих благородных побуждений? И… с утра… что ты там делал. Вэй Усянь совсем зардел и пихнул его в плечо. Цзян Чэн чуть очевиднее рассмеялся, вызвав во взгляде напротив какой-то бешеный шквал чувств и явную заторможенность.       — Я тебя спасал, неблагодарный! — почему-то с улыбкой уже пробормотал ласково Вэй Усянь. — А утром были объятия, дурень! Ты проснулся после кошмара! Как я мог игнорировать твоё состояние?       — Конечно. И всё же Цзян Чэн от своего не отступил, и они полетели на мече. Вэй Усянь со своими благородными побуждениями прижался так близко, что буквально чуть не заставил взять Цзян Чэна свои слова обратно. И впрямь впритык. Слишком.

***

Чем ближе становился Ланьлин, тем нервнее был Вэй Усянь. Цзян Чэн даже по этому поводу никакие едкие замечания не вставлял, замечая его бегающий взгляд и сжатые кулаки. Ясное дело, он несерьёзно боялся, что Цзинь Лин и впрямь полезет на него с мечом. Боялся действительно он того, что те возникшие между ними в Пристани Лотоса крупицы доверия рассыпались, разбились с его уходом. Ну, не зря переживал. Перед самим входом и стражей Вэй Усянь почти трусливо развернулся на пятках и предпринял попытку сбежать, пролепетав что-то о том, что у него неотложные дела появились, но Цзян Чэн не растерялся, отвесив ему приводящий в чувство подзатыльник. Больше Вэй Усянь от него и на шаг не отходил. И впустили их без лишних вопросов, известив, что глава ордена Цзинь сейчас в зале для приёмов. Без сомнительных взглядов прихожан, естественно, не обошлось. Но Цзян Чэн давно не бегает за чужим вниманием и одобрением, оттого чхать он хотел на то, как выглядит в сопровождении устрашающего Старейшины Илина. Слухи поползут — да на здоровье. Лишь бы это не коснулось племянника, иначе он найдёт каждого и уже не только на словах переломает ноги. Вэй Усянь издал какой-то писклявый и паникующий звук перед входом в приёмную, но остался на месте под насмешливым взглядом Цзян Чэна и двинулся за ним шаг в шаг, гордо задрав подбородок. Впрочем, стоило им увидеть Цзинь Лина, восседающего на троне, вся напускная уверенность стёрлась не только с Вэй Усяня, но и с Цзян Чэна — только потому, что они давно не виделись, и ребёнок тотчас растерял формальности, подняв на них взгляд, и расплылся в широченной улыбке.       — Дядя, ты…! Тем не менее, Цзян Чэн его быстро осадил, посмотрев строго и покачав головой. Поднявшийся было Цзинь Лин сел на место, метнул глазами в сторону стушевавшегося и опустившего виновато голову Вэй Усяня и прочистил горло.       — Рад вас приветствовать, глава ордена Цзян, господин Вэй, — Вэй Усянь, вопреки своей панике, захихикал, Цзян Чэну даже пришлось его пихнуть плечом, чтоб завалился, и одобрительно кивнуть Цзинь Лину, который всё же расплылся в улыбке. — Оставьте нас наедине. Известите остальных об аудиенции, приём на сегодня окончен. И начинайте подготовку к совету. Цзинь Лин обратился к стоящим адептам, и они тут же подчинились, принявшись расходиться. О каком совете речь — Цзян Чэн не понял, но это неудивительно, учитывая, что он отсутствовал на посту. Когда за последним закрылась дверь, Цзинь Лин всё же вскочил со своего места и начал спускаться к ним, чем заставил Вэй Усяня ещё ниже опустить голову. Болван.       — Дядя, — Цзинь Лин удержался от объятий, хотя Цзян Чэну чётко виделось, как у того руки чешутся вцепиться в его плечи. — У тебя всё в порядке? Я наслышан, что…       — Всё поправимо, — Цзян Чэн перебил, чтобы не тараторил волнительно так, и всё же позволил себе вольности ответственного взрослого, принявшись поправлять верхние завязки на ханьфу Цзинь Лина. — Кто этот криворукий?       — Не начинай!       — А ты не дерзи! Позади Цзян Чэна послышался кашель, и он услужливо отступил в сторону, представив во всей красе Вэй Усяня, успевшего спрятаться ему за спину.       — Вэй Ин, — показательно недовольно сведя брови вместе, Цзинь Лин сделал шаг к нему. — Рассказывай, какой дурости ты на этот раз натворил, что дяде теперь нужно разбираться с новыми проблемами?!       — А-Лин.       — Нет, дядя, не вмешивайся, — Цзян Чэн возвёл глаза к богато разукрашенному потолку, пока Вэй Усянь с самым заинтересованным видом разглядывал пол, сложив руки за спиной. — А ты, Вэй Ин, хоть бы совесть поимел! Сначала появляешься так неожиданно, потом уходишь без предупреждения… В этом его прирождённый талант. И незачем Цзинь Лину знать, что ушёл Вэй Усянь по другим причинам. Но для ребёнка, лишённого родителей, это достаточно травмирующе, Цзян Чэн это понимал.       — …Я, вообще-то, места себе не находил от беспокойства! И дядя тоже!       — А-Лин! Но было поздно: Вэй Усянь уже всё услышал и встрепенулся так, будто молнией шарахнуло. Поднял взгляд, полный щенячьего сожаления и надежды, что его не выгонят отсюда взашей, и тут же изменился в лице, застыв глазами на запястье Цзинь Лина. Цзян Чэн тоже обратил на это внимание, пока Цзинь Лин не успел смущённо одёрнуть рукав, и заметил самый обычный оберег. Вэй Усянь, кажется, был почти готов расплакаться.       — Не смей…       — Сними эту несуразицу! Сейчас, — дрожащий голос Вэй Усяня сопровождался его копошениями по карманам под ошеломительными взглядами Цзинь Лина и Цзян Чэна, пока он не выудил на свет оберег другого сорта: богато украшенный, сочащийся сильнейшей энергией. — Глава ордена Цзинь. Вэй Усянь под их обалдевшими видами опустился на одно колено, вытянув ладони вперёд, к Цзинь Лину, на которых покоился старательно созданный оберег ручной работы. Цзян Чэн незаметно потеплел во взгляде, глядя на то, как Цзинь Лин покрывается трогательным румянцем. А Вэй Усянь принялся тараторить.       — …Цзинь Жулань, — удивительно, но на это нелюбимое обращение Цзинь Лин и слова поперёк не сказал. — Когда-то твоя матушка по совету твоего дяди позволила мне дать тебе это имя. На этом моменте Цзян Чэн уже сменил милость на недовольство — и к чему такие подробности? Для накала драмы? Дурак мог бы просто извиниться!       — Тогда я решил, что во что бы то ни стало смастерю тебе такой талисман, который убережёт тебя от зла! К сожалению, на тот момент моих знаний хватило лишь на низших тварей, но сейчас! — Цзинь Лин всё же двинулся с места, даже протянул руку к оберегу, а глаза оказались близки к слезам. — Этот талисман, конечно, неспособен уберечь тебя от всего на свете, как бы мне этого ни хотелось. Цзинь Лин дрожащими пальцами не сумел его самостоятельно прицепить себе на запястье, и Цзян Чэн пришёл на помощь. Драгоценные бусины мягко звякнули, ударившись друг о друга.       — Дядя, я и сам способен себя уберечь, — смущённо пробормотал Цзинь Лин под нос, уложив ладонь Вэй Усяню на плечо. Тот, видимо, не сразу смекнул, что обращаются к нему, а как дошло… — Но спасибо. И встань, пожалуйста.       — Осторожнее, А-Лин, его сейчас удар хватит.       — Цзян Чэн! — Вэй Усянь бросил на него совсем размазанный взгляд, но тут же подорвался, ответно уложив Цзинь Лину на плечи руки. — Прости меня, А-Лин.       — Прощаю, — Цзян Чэна пробрало от того, насколько их улыбки оказались похожи, а вот Вэй Усянь сдерживаться не стал и стиснул взвизгнувшего Цзинь Лина в объятиях. У бедного, наверное, чуть рёбра не треснули, но он ответно умудрился обнять. — Дядя Вэй, «спасибо» и «прости»?       — А? Цзян Чэн подумал, что уместно бы отвернуться и не смущать обоих, но у самого ёкнуло сердце от этой щемящей картины. Надо же.       — Это ведь ты мне сказал. «В этой жизни надо уметь использовать два простых слова: «спасибо» и «прости». Иначе, когда придёт время, ты будешь это говорить в слезах», — Цзян Чэн удивлённо моргнул. Вэй Усянь поднял на него разбитый и одновременно улыбающийся взгляд из-за плеча Цзинь Лина, который почти был с него ростом уже, и пробормотал, глядя ему прямо в глаза.       — Верно. Спасибо и прости, — ну и что это за фокусы такие? Сердце аж затрепетало по-идиотски. — Цзинь Лин, давай твоего противного дядю тоже заставим обниматься?       — Это кто тут ещё противный?       — Боюсь, дядя Вэй, нам его придётся связать по рукам и ногам для этого, — Цзянь Лин отстранился первым, ярко улыбнувшись обоим. — Но как-нибудь обязательно.       — Вдвоём мы справимся!       — Вэй Усянь!       — Так, вы просто в гости зашли по пути, или у вас какие-то дела? — Цзинь Лин прервал их не успевшую начаться перепалку, напомнив о цели визита. — Дядя, ты в письме что-то писал про артефакты и про мою бабушку по линии отца. Да, точно. Вэй Усянь совсем с толку сбил. Вкратце изложив ситуацию, разумеется, не объясняя насчёт печальной истории любви, Цзян Чэн с Вэй Усянем последовали за Цзинь Лином в тайную библиотеку его бабушки, находящуюся в подземельях. Обстановка к комфорту не располагала, но Вэй Усянь без устали болтал, рассказывая подробности героического спасения бестолкового мальчишки его шиди, а после в двух словах объяснял, как спас самого Цзян Чэна. Цзинь Лин хихикал, и у Цзян Чэна руки почему-то не чесались обоим подзатыльники прописать. Но в библиотеке он моментально потерял Вэй Усяня. И, возможно, к лучшему? Он сведущ в тёмных вещах более его, а Цзинь Лин за это время проинформировал Цзян Чэна о совете. Собрал его, как выяснилось, глава ордена Не, по какой причине — пока непонятно. По сути, самому Цзян Чэну на нём присутствовать необязательно, он ведь назначил своего помощника в качестве временного заместителя по неотложным делам. Но тихо отсиживаться в гостевых покоях он не собирался, даже со всей ненавистью к подобным мероприятиям, тем более, что любопытство дало о себе знать — Не Хуайсан редко был инициатором сборов. А вот Вэй Усянь…       — Я посижу в гостевых покоях, повожусь с новыми изобретениями. Кстати, я всё необходимое нашёл! Начну мастерить нам защиту от влияния любовных чар тёмных артефактов, — упомянутый, видимо, в стеллажах недалеко забрёл и их слышал. Цзян Чэн обалдевши уставился на стопку книг в его руках, что за ней только его макушка торчала, и поспешил подхватить верхнюю падающую, впоследствии забрав себе половину. — Ах, А-Чэн, что бы я без тебя делал. От удара книгой по бестолковой голове удержало лишь хихиканье Цзинь Лина, а после и логичное утверждение.       — Тебя уже видели, сочтут за неуважение…       — Да я плевать хотел…       — Не хотел. Ты был с дядей, так что и вопросы будут к нему, — Вэй Усянь насупился, но удивительно кивнул. — Сядешь рядом с моими адептами, я тебе одеяния выдам, пусть считают, что Мо Сюаньюя снова приняли в орден.       — Но…       — Это бессмысленно, А-Лин, все главы орденов осведомлены о том, что это Вэй Усянь. Хочешь лгать им в лицо?       — И что ты предлагаешь? Цзинь Лин состроил такое недовольство, точь-в-точь чэновское, оттого Вэй Усянь аж прыснул. Однако Цзян Чэн даже не переменился, последующее и вовсе произнёс так, будто это изначально было очевидно.       — Сядет со мной. Он был адептом Юньмэна, так что…       — Ни у кого никаких вопросов, думаешь, не возникнет?! — Цзинь Лин аж воскликнул. Вэй Усянь же, в свою очередь, вылупился так, будто Цзян Чэн — безумец настоящий, а не самый взрослый и здравомыслящий в этой комнате.       — Пусть задают, у меня что, рта нет, чтобы им должным образом ответить?       — Цзян Чэн! — Вэй Усяню жестикулировать явно мешали книги в руках, но он всё равно умудрился впритык подойти, заглядывая в глаза со всей осторожностью. — Если они начнут недовольствовать на меня, когда я буду прикидываться адептом ордена Цзинь, то это будут только мои проблемы. Но если я буду делать вид, что… я адепт Юньмэна, — это будут и твои проблемы.       — Я не прошу тебя делать вид, что ты адепт Юньмэна.       — А что тогда? Тишина повисла ненадолго, до Цзинь Лина, видимо, быстрее дошло, чем до самого гениального тёмного заклинателя.       — Не притворяться, что ты адепт Юньмэна, а быть им, дядя Вэй, — как-то неловко пробормотал племянник, и Цзян Чэн кивнул ему в качестве благодарности. Он развернулся и прошествовал обратно к лестнице, не став дожидаться, пока голова Вэй Усяня соизволит заработать. Позади послышался звук удара — это книжки в чьих-то кривых руках полетели на пол.       — Цзян Чэн! А ну стой! Нет уж. Не намерен. Пусть переваривает полученные знания без него, а то ещё прицепится, как банный лист, с расспросами своими дурацкими. Цзян Чэн и сам пока не знает, что ему на его вопросы отвечать! Тем более, что их известили о приготовленных гостевых покоях и подогретой воде. Цзян Чэн после принудительного купания в озере всё ещё чувствовал себя облепленным песком и водорослями, оттого Вэй Усянь подождёт. Потом, возможно, — Цзян Чэн надеется — забудет об этом разговоре.

***

Этот совет изначально не подразумевал ничего хорошего, перед Цзян Чэном разве что чёрные кошки не пробегали, а так — все признаки беды на лицо. Но выглядел он хотя бы подобающе! Отмытый с эфирными маслами с запахом пионов, а не лотосов, к сожалению. В чистом ханьфу, не парадном, но учитывая обстоятельства… Возможно, всё-таки стоило поступить неуважительно и плюнуть на данное мероприятие, оставив его на плечах доверенных лиц. Но всё же Цзян Чэн явился вовремя, почти сразу увязнув в нежелаемых разговорах. Сначала Вэй Усянь нарисовался рядом с ним как предвестник беды номер один. С широченной улыбкой, от которой глаз оторвать невозможно. Потом Второй Нефрит почтил зал своим присутствием, напомнив Цзян Чэну о том, что встречи изначально было не избежать — глава ордена-то сейчас он. После Не Хуайсан объявил о причине сборов, деловито помахивая веером.       — Предлагаю вам, многоуважаемые главы орденов, прекратить преследование тёмных заклинателей, если они не несут никакого вреда обществу. Учитывая, что рядом с Цзян Чэном сидел Вэй Усянь, тут же подавившийся фруктовым вином, внимание к их столику привлеклось больше, чем они оба себе представляли. Цзян Чэн похлопал его по спине, да переборщил пару раз с силой удара, заметив обеспокоенный взгляд Второго Нефрита в их сторону. Да чтоб ему со своим беспокойством провалилось или на месте не сиделось! В общем, да, настроение изначально не подразумевало ничего хорошего. Стоило бы извиниться, сослаться на плохое самочувствие и закрыться в своих покоях. Но Цзян Чэн остался, даже дослушал речь Не Хуайсана, вещавшего о равенстве тёмных и светлых заклинателей. И это тоже своего рода комедия, учитывая, что его покойный брат всю свою жизнь боролся с теми, кто использует тёмную энергию. И наверняка перевернулся в гробу. Конечно, начался балаган. Про манеры тут же подзабылось, и Цзян Чэн всё ждал, когда в их сторону полетят претензии, но пока что все осекались на полуслове, заметив его недружелюбный взгляд. Вэй Усянь же притих совсем, подливая вино и себе, и Цзян Чэну. Удивительно, но сносный порядок создал именно Цзинь Лин, что Цзян Чэн смягчился, разгордившись племянником. Не Хуайсан сердечно отблагодарил его и снова призвал слушателей к благоразумию, но уже в более мягкой форме. И в качестве примера добросовестного тёмного заклинателя привёл, конечно, Вэй Усяня, тут же подавившегося повторно. Цзян Чэн бы, возможно, последовал его примеру, если бы ненароком не заметил торчащее у того из кармана ожерелье. Как-то другое обсуждение ушло на задний план. Краем уха уловил, что большинство поддержали Не Хуайсана в этом утверждении, но без нелестных комментариев не обошлось. Их оборвал спокойный голос Второго Нефрита.       — На кой хрен ты таскаешь с собой его? Сложно было в комнате оставить? — сжав кулаки, зашипел Цзян Чэн, кивая на карман. — Тёмные артефакты — это не игрушки, мне кажется, ты сильнее всех должен был это уяснить!       — Я ведь сказал, что на мне он бесполезен! — тихо, зато с каким придыханием. Забавно то, как их оторвало от остальной расшумевшейся толпы. Однако Цзян Чэну на данный момент было первостепенно иное, и оно кроилось в дурости Вэй Усяня.       — Твоя самоуверенность и впрямь стоит чьей-то жизни? Вэй Усянь уставился на него. Что сказать, видимо, не нашёл, но к ним вовремя подошла служанка, чтобы обновить вино, и тот для чего-то вцепился в её запястье. Цзян Чэн предупреждающе стал привставать, разгадав его мотив, но тут же был осажен.       — Милая, — приторно и наигранно начал, даже не среагировав на пинок Цзян Чэна. — Скажи мне. Ради меня… Ты бы смогла спрыгнуть с Башни Золотого Карпа? Девушка руку вырвать не попыталась, но молчала. Цзян Чэн не осознал, в какой момент своих возмущений стал с разошедшимся сердцебиением ждать её ответа, словно это не одна из самых конченных идей Вэй Усяня — вот это вот показательное и доказательное мероприятие. Она рассмеялась. Цзян Чэн сжал со всей силы пиалу в руке.       — Что вы, господин! И не только с Башни Золотого Карпа, — разочарование отчего-то наполнило сверху донизу; ну, он знал это, чему тут удивляться?.. — Только меня тёмные заклинатели не интересуют, уж извините. Мир слегка поплыл. В нём Вэй Усянь искренне заулыбался и, наконец, отпустил девушку, развернувшись к Цзян Чэну довольным демонстрацией неработоспособности артефакта.       — И это я молчу про тех, с кем вёл беседы за весь день. Что-то никто у моих ног не валился и вниманием меня не одаривал.       — Я ведь тебе уже сказал, — Цзян Чэн отвернулся от него, вперив взгляд в отражение в пиале. Сердце гулко тарабанило в горле. — Мне ничего доказывать не надо.       — Это я уже слышал!       — И в чём смысл? Ты можешь по-прежнему любить Второго Нефрита, оттого воздействия никакого нет. Бред полнейший. Цзян Чэн, на самом деле, это не говорил с искреннего зла. Ему выбили почву из-под ног, из-за чего пришлось невольно навостриться и не следить за языком. Но для Вэй Усяня этой резкости оказалось достаточно. Он не видел его лица, когда тот поднимался со своего места, зато отчётливо слышал, как тот расстроился, судя по его голосу.       — Прошу прощения, глава ордена, я лучше в комнате отсижусь с изобретениями. Дел полно! Не буду вам мешать своим присутствием. А что Цзян Чэн? Конечно, он не поспешил его останавливать, несмотря на то, что надо было. Лишь крепче сжал пиалу, тут же опрокинув её содержимое в себя. И обсуждения совета продолжались, это только у Цзян Чэна тут драма всей его жизни оказалась поважнее. Ко всеобщему удивлению, а особенно — к удивлению вполуха слушающего происходящее Цзян Чэна, в конечном итоге, предложение Не Хуайсана официально принялось на рассмотрение. А это уже что-то. Значит, в скором времени вся Поднебесная поимеет возможность высказать своё мнение насчёт этого, и тогда уже, основываясь на этом, главы орденов будут выносить свои окончательные вердикты. Сам же Цзян Чэн ещё не понял, как относится к этому. Было время, когда он самолично избавлял свои земли от тёмных заклинателей, но то было всё равно, что надрывным криком о помощи, в итоге-то, все живыми от него уходили. Пусть иногда и не на своих двоих. А теперь что?.. Саморефлексия — заведомо пагубная идея, но под шквалом эмоций в руки себя взять не выходит. Галдёж присутствующих — фоновый шум, в мыслях погромче и пострашнее. Цзян Чэн бы многое отдал за то, чтобы прекратить эту беспрерывную трель, но что бы осталось от него самого? Ему не хочется верить Вэй Усяню. Как он может ему верить? И ещё сильнее боится поверить. Но вот это гадкое, тянущееся из детства, желание его оправдать во всём, — оно даже сейчас никуда не девается. Цзян Чэн найдёт тысячу лазеек, более сотни причин объяснить мотивы его поступков, и даже если оставшаяся Поднебесная повторно наречёт его предателем — не найдёт в себе силы, чтобы отвернуться ещё раз. Да ему даже оправдывать его не нужно! Ляжет с ним под эшафот, потому что в их истории нет паскудного деления на добро и зло. Но доверие — это бессмысленное ответвление их более-менее пришедших в чувство отношений. Тянет? Безусловно. Но Цзян Чэн бы, скорее, себе самолично ноги переломал, чем позволил вновь ступить на эту дорожку, что покруче кривой будет. Он способен защищать из тени, наказывать тех, кто придумывает гадкие истории про Старейшину Илина, но доверится едва ли. Одно дело — вручить ему свою жизнь, позволить прикрывать спину, ведь, честно говоря, Цзян Чэн не особо ею дорожит. Другое — впустить в эту жизнь не только поверхностно, а позволить влезть ещё сильнее под и без того покромсанные рёбра, чтобы уже после и душу по крупицам не было возможности собрать. А Вэй Усянь смотрит так, словно на самое драгоценное и важное. И это выводит из себя во всех существующих смыслах.       — Дядя, — Цзинь Лин присаживается с ним рядом, заглядывает в остекленевшие глаза и обеспокоенно кусает губы — точь-в-точь, как делает Вэй Усянь. — У вас всё хорошо? Но этот болван не только взглядом выворачивает Цзян Чэна наизнанку, а ещё тем, что порой говорит. Поступки и вовсе не поддаются логической критике! Чтобы разгадать Вэй Усяня, не поможет даже звёздная карта; ни одна звезда на небосводе не предскажет их судьбу, зато любая провидица начнёт причитать о величайшем несчастье.       — Всё хорошо, почему ты спрашиваешь? Гости в зале благополучно забывают о спорах, и теперь отовсюду слышны безобидные разговоры ни о чём и обо всём на свете одновременно. Отдыхают, развлекаются, и это самая нелюбимая часть собраний для Цзян Чэна, на которой он предпочитает уж наверняка скрыться за порогом выделенной гостевой комнаты.       — Как это почему! Ты сидишь тут в одиночестве с отсутствующим выражением лица, а дядя Вэй по коридорам в слезах ходит! Цзян Чэн прикрыл глаза, удержавшись от того, чтобы помассировать виски. Он и так понял, что задел Вэй Усяня, но слёзы-то лить зачем? Никто не умер. Разве что чэновское напускное спокойствие, на месте которого закопошилось крошечное чувство вины. И должен он разве его испытывать? Здесь нечего оплакивать, нечего обдумывать!       — Это тебя не касается, А-Лин, — с каких пор ребёнок стал таким проницательным?       — Касается меня это или нет, в любом случае, я всё понял ещё в Пристани Лотоса, — Цзян Чэн закашлялся, отвернувшись. Вернув взгляд на Цзинь Лина, обалдел от его мягкости во взгляде, словно это он тут ответственный взрослый, а не наоборот. — Не волнуйся, дядя, у меня было время смириться с твоим не самым удачным выбором. Каков наглец!       — Мне нечего тебе ответить, — даже на комментарий про не самый удачный выбор. Прав ведь. — Иди и развлекай гостей, со своими проблемами я самостоятельно разберусь. Без малышни сопливой. Цзинь Лин насупился и тоже потянулся за фруктовым вином на столе. Цзян Чэн легко шлёпнул его по руке.       — Не при мне же, совесть бы поимел!       — Дядя! Я уже взрослый! — тут возразить тоже нечего паршивцу. — А вот вы кажетесь не такими взрослыми, какими являетесь. Что за проблемы с тем, чтобы просто поговорить?       — Ты меня ещё отчитывать вознамерился?!       — Да! Благо, в зале было достаточно шумно, и никто на их взаимное фырканье внимание не обратил.       — Дядя, — уже потише проговорил Цзинь Лин, оглядев его как-то жалобно. Цзян Чэн ещё сильнее распылился — жалеть он его тут вздумал! — Я люблю вас обоих. Тебя чуточку сильнее. Но это не значит, что я не встану на защиту дяди Вэя, если ты будешь его обижать.       — Ты прекращай вот это! В ситуации не разобрался, а уже на чью-то защиту встаёт! Нечего лезть в дела взрослых! И Цзинь Лин редко говорил такие слова. Очевидно, что они заставили Цзян Чэна растеряться и немного остудить пыл. Внутренне.       — Даже если взрослые — это два болвана?!       — Не смей дерзить!       — Буду! — ну и нрав у паршивца! — Я сказал, что твой выбор неудачный, но это не значит, что он плохой! Я ещё никогда… не видел, чтобы ты так оживал рядом с кем-то.       — Цзинь Лин, — достаточно предупреждающе. — Заканчивай.       — Мне хочется счастья для тебя, дядя! А вот тебе, по-моему, его совсем не хочется. Цзян Чэн замер, уставившись на племянника. Растормошил всё, неугомонный, залез куда не просили, и выжидал согласного кивка.       — Всё гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить. А теперь мы закроем эту тему, иначе…       — Но ведь ты сам мне говорил, что лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть ещё сильнее? Вон оно как. У племянника ранее не имелось друзей, и Цзян Чэн с трудом мог помочь ему преодолеть его недоверие к каждому заклинателю. Но нашлись двое Ланей, которых Цзинь Лин рискнул подпустить к себе, и с тех пор, насколько известно Цзян Чэну, они почти неразлучны. И всё-таки — это совершенно другое.       — Дядя, я его ведь знаю, что ты не хотел бы его ещё раз потерять, даже если сам себя убеждаешь в обратном. И всё-таки эта проницательность явно не от Цзинь Цзысюаня. Цзян Чэн сдался, потому что услышал в этих словах отголоски сестры. А может, Цзинь Лин достучался. Но, скорее, слушать дальнейшую нещадящую правду из уст племянника оказалось невыносимее, чем просто согласиться с его словами. Он всего лишь кивнул и провёл руками по лицу, уставившись вслепую вперёд. Отлично, а что дальше?       — Поговорите, — уже в разы мягче и с сожалением проговорил Цзинь Лин, начиная приподниматься. Цзян Чэн моргнул и посмотрел на него снизу. — Если, конечно, дядя Вэй не додумался уже уйти. Мне, знаешь ли, тоже не хочется тебя терять! А если так случится, что ты снова потеряешь его…       — Всё, прекращай. Я понял. Встаю. Цзинь Лин улыбнулся, но Цзян Чэн слабовато обратил на это внимание. Набатом звучали слова про то, что Вэй Усянь уже мог додуматься уйти, и отчего-то они казались правдоподобнее остального. Ему не впервой уходить посреди мероприятий, но обычно это ощущается свободой и возможностью выдохнуть от лицемерия. Сейчас Цзян Чэн вышагивает по лестницам и коридорам так, будто его сослали на казнь. Если свалил, то пусть катится! Однако Цзян Чэн, вопреки своим умозаключениям, зашагал быстрее, напоследок опрокинув в себя глоток фруктового вина — для храбрости — и оставив бутылку портить интерьер рядом с вазой пионов. Сам же вытворяет несуразицу! О каком возвращении в орден Юньмэн Цзян может идти речь, если Чэн на него смотреть спокойно едва ли может? Нарочно себе душу травить?! Около дверей в гостевые покои, выделенных Вэй Усяню, Цзян Чэн остановился. И если внутри пусто, то дальнейшие его действия? Вылавливать его по всей Поднебесной он не намерен! Но это, конечно, так, на словах, на деле не раздумывая бросится на меч. Не грудью, а хотелось бы. Дверь легко поддалась дрожащей руке, оказавшись открытой. Только потом пришло осознание, что она, скорее всего, была закрыта заклинанием и открыта для него. Вэй Усянь… был здесь. Как и сказал: сидел посреди комнаты в окружении раскрытых книг спиной к нему и что-то усердно мастерил. Цзян Чэн позорно выдохнул и тихо прикрыл дверь. Вэй Усянь не шевельнулся, не повернулся, хотя наверняка заметил его присутствие. Обижался. Пришлось облокотиться на стену, сложив руки на груди, и вспоминать, что хотел сказать, прямо на ходу. Потому что по пути к комнате думал лишь о том, что Вэй Усянь свалил прочь. И это провально тоже. Попытка заговорить. Разве они уже не достаточно сказали друг другу?       — Я люблю тебя, — тихо. Будто единственное правильное, что можно сказать, даже если и очевидное. Вэй Усянь заметно напрягся, судя по его спине, но тут же опустил плечи, так и не повернувшись к нему.       — Я тоже тебя люблю, Цзян Чэн, только ты мне не веришь, — мурашки окатили волной, заставив зажмуриться и сделать шаг вперёд. — И я прекрасно понимаю, почему. И готов из кожи вон вылезти, чтобы доказать обратное. А ты всё твердишь и твердишь, что в этом нет необходимости! Может, и впрямь слёзы лил, судя по голосу. Болван, болван же, ну? И каждый шаг к нему уже не напоминает согласие на казнь, а вот пропасть — будто ближе. Вот только она у них тоже — одна на двоих.       — Ты расцениваешь каждый мой поступок должным образом. Спас из плена Вэней — твоя матушка приказала тебя защищать! Вручил своё золотое ядро — должен был, обязан, иначе никак, обещал ведь во что бы то ни стало уберечь тебя! Явился спасать от твоей же дурости в ту пещеру — это всё тот же долг перед тобой, конечно, меня звал! Позволил Вэнь Нину себя почти продырявить вместо тебя? Конечно, в тот момент у меня обязательно звучали слова твоей матушки в голове, гласящие о том, что я должен сдохнуть, но защитить тебя! — Цзян Чэн понадеялся, что Вэй Усянь додумался прицепить звукоизолирующие талисманы, иначе сейчас вся процессия внизу наверняка слышит его надрывные вопли. — Только вот это не так, Цзян Чэн! Шаги кончились, осталось лишь опуститься на колени позади него. Цзян Чэн так и сделал.       — Ты… просто не понимаешь. Не хочешь понимать, не хочешь верить. Это не чувство долга во мне говорит, а эгоизм, слышишь? Я ведь и сам без тебя подохну первым же! — слова невыносимые, бьющие, колющие, режущие. Цзян Чэн не сдержался — ткнулся лбом в черноволосый затылок, вдохнув запах пионов. Голос Вэй Усяня задрожал. — Даже… даже если мы далеко друг от друга, даже если не общаемся. Оборвали все связи, попрощались. У меня не найдётся сил проживать оставшуюся жизнь со знанием, что тебя может не быть. Или ты есть, но без ядра — того, что составляет большую часть тебя. Смысл твоей жизни. Цзян Чэн пододвинулся ближе, осмелев на то, чтобы одной рукой обхватить его поперёк талии. Вэй Усянь протяжно втянул воздух и позволил, облокотившись на него, размякнув совсем.       — А это дурацкое ожерелье?! — достав его из своего кармана, Вэй Усянь поднял его повыше, демонстрируя блики драгоценных камней в свете свечей. — Я не хочу, чтобы доказательной базой моей любви к тебе был тёмный артефакт! Но ты не оставляешь мне другого выбора! Перехватив его руку, Цзян Чэн мягко забрал у него эту дрянь и грубо отшвырнул в угол комнаты. И вторая ладонь легла Вэй Усяню на талию, а Цзян Чэн через чёрные и густые волосы пробрался к шее и легко коснулся её губами.       — Повтори, — Вэй Усянь вздрогнул, улёгся затылком ему на плечо. Растёкся в его руках. Цзян Чэн ещё раз поцеловал, чтобы прочувствовать ответную дрожь. — Повтори, что сказал.       — Я много чего сказал, — возмущённо, между тяжёлыми вдохами и выдохами.       — Первое. Цзян Чэн хотел было сжать его в руках ещё сильнее, но Вэй Усянь вынудил его приподнять голову, оторваться от шеи, взглянуть в его глаза, которые блестели не то непролитыми слезами, не то подступающим возбуждением.       — Я люблю тебя, Цзян Чэн. Люблю тебя. Правда, люблю. Сильнее, чем ты думаешь, — Цзян Чэн потерялся в этих невероятных глазах, но договорить позволил. — И я буду это повторять хоть сотню раз на дню, чтобы ты поверил. Ничего не ответив, Цзян Чэн наклонился и поцеловал его губы, с которых так легко слетали слова о любви, будто вся смелость Вэй Усяня превысила свои полномочия. Тот в поцелуй замычал и вцепился намертво в плечо, будто Цзян Чэн бы сейчас посмел встать и уйти. Однако почти сразу осёкся, убрав руки с него и пробормотав несуразные извинения.       — И что, по-твоему, ты делаешь? — Цзян Чэн прервал поцелуй, аккуратно коснувшись уголка губ и заглянув в глаза.       — Руки не распускаю. А то ещё сбежишь. Недолго разглядывая что-то в нём, мысленно скатываясь в самые необыкновенные эпитеты о его красоте, Цзян Чэн, внезапно даже для себя, прыснул со смеху. Повторно уткнулся лицом в шею, обдал её горячим дыханием и улыбкой.       — Распускай. Не сбегу. Вэй Усянь навострился недоверчиво, напрягся, даже выпутался из его рук, чтобы усесться лицом к лицу. Ещё раз оглядел сверху донизу, будто спрашивая, кто он и что сделал с Цзян Чэном. После чего тетива натянулась, и стрела сорвалась. Полез Вэй Усянь к нему аккуратно: скользнул ладонью по щеке, опустил её на плечо. Смущённо, почти неуверенно пробежался ею по груди, ожидая, видимо, когда Цзян Чэн соизволит его остановить. Он не собирался.       — Какой демон тебя надоумил? Образумил? Цзян Чэн, если ты пьян, то я сразу скажу, что никакого секса не будет. Ещё заявишь мне утром!..       — Ты действительно считаешь, что меня с ног кувшин некрепкого вина способен свалить? Мы с тобой в пору юности и с двух не…       — Мало ли, — Вэй Усянь нерешительно просунул ладонь между складками ханьфу, уложив ладонь на обнажённую горячую грудь и внимательно следя за его реакцией. Цзян Чэн секундно прикрыл глаза и потянулся своей рукой, уложив её поверх его. Напротив сердца. — А так? Не остановишь?       — Да хоть между моих ног её…       — Цзян Чэн! И это я ещё бесстыжий, — Вэй Усянь презабавно покрылся румянцем, но тут же его вид сделался трогательно задумчивым. — У тебя так бешено тарабанит сердце, будто сейчас выскочит.       — У тебя нет?       — А ты проверь. Цзян Чэн потянулся ладонью к нему, и даже не было необходимости лезть под ханьфу — и через неё чувствовал неадекватное сердцебиение. Волнуется. Распереживался. Из-за него. Тут же губ коснулся нежный, чуть ли не разбитый поцелуй, который Цзян Чэн решительно перевёл в разгорячённый, языком скользнув вовнутрь. Разбитость осталась позади, когда поцелуи разбавили мычания и тяжёлые вдохи. Вэй Усянь его вовсе повалил на пол, оставив позади и сдержанность, но Цзян Чэн его быстро осадил, сообщив о том, что никакого секса на полу не будет. Вэй Усянь негодующе рассмеялся, но всё же встал с него, а на застеленной приятным на ощупь покрывалом постели сверху уже оказался Цзян Чэн, вжав в неё самого болтливого и бесстыжего — сейчас поразительно заткнувшегося и зардевшегося — собой. Поцелуи в губы оборвались, Цзян Чэн дорвался до шеи, но не осмелился её агрессивно выцеловывать. Наоборот, видимо, чересчур изнеженно, что Вэй Усянь под ним выл, цепляясь в плечи.       — Прекрати… издеваться. И дай я тебя, наконец, раздену.       — И дальше что сделаешь? Вопрос в ответе не нуждался, Цзян Чэн уже и сам принялся его потихоньку лишать одеяний, развязывая пояс ханьфу и приподнимая нижние одежды, чтобы коснуться губами и обнажённой груди.       — Цзян Чэн! Погоди-погоди, — приподняв его голову, уложив ладони на щеки, Вэй Усянь даже с самым лихорадочным и возбуждённым видом умудрился запустить мыслительный процесс. — Ты мне отдавал мешочек Фэн Цин с настойками? Цзян Чэн недоумённо моргнул и поцеловал его в ладонь. Будто он помнит. Вэй Усянь улыбнулся.       — Ты мне возмущался на разговоры о женщинах в нашей постели?       — Боюсь, без этой женщины у нас ничего не получится, — Цзян Чэн нахмурился, а Вэй Усянь обратно свалился на постель, расхохотавшись, видимо, смекнув, как прозвучали его слова. Притянул к себе, заставив развалиться сверху. Цзян Чэн в отместку будто коснулся коленом промеж его ног, вырвав ошеломленный стон. — А-Чэн, бога ради, дай объясниться. У тебя ведь не было ничего с мужчинами? Да? Цзян Чэн неразборчиво пробурчал ему в шею.       — Ну вот. Видишь ли… без масла будет ой как неприятно. Обоим.       — А ты у нас, значит, такой опытный и всезнающий? — Цзян Чэн приподнялся, одарив его нечитаемым взглядом. Так-то читаемым, но он посчитал иначе. И понадеялся, что прозвучал нейтрально, а не возмущённо.       — Эй, — Вэй Усянь ласково убрал ему волосы за ухо, а после и приподнялся для поцелуя. В нос. Очень уместно, конечно, учитывая сексуальный хаос. — Послушай меня. Что бы там ни было… никакой секс с другими никогда не кружил мне голову так, как простые поцелуи с тобой. Понял? Понял Цзян Чэн ещё то, что Вэй Усянь нарочно употребил безызвестное и размытое «другими». Возможно, его слегка тронула эта попытка сгладить углы. Слегка.       — Лежи здесь, я сейчас вернусь. Вэй Усянь нехотя выпустил его из своих рук, всё-таки рассмеявшись напоследок.       — А ты далеко? Аж в конец комнаты? — Цзян Чэн обвёл её взглядом, сбросив с плеч ханьфу под восхищённым вздохом позади. — А-Чэн, под носом. Решительно фыркнув, Цзян Чэн всё же увидел мешочек с настойками. Все они были высыпаны на покрывало, а Вэй Усянь присел, начав рассматривать каждую колбочку по очереди. Цзян Чэн в этом не участвовал, всё равно не слишком понимая, что он там найти хочет, и рассматривал его.       — О, — отложив один пузырёк, он принялся скрупулёзно складывать остальное обратно. — Можжевеловое масло втирается при болях в суставах, мышцах. Пойдёт. Цзян Чэн дожидаться складывания не стал, пусть очень ценил труд Фэн Цин. У него уже от возбуждения голова кружилась, а Вэй Усянь будто нарочно оттягивал момент. Думая… что он передумает?       — Брось это. Иди сюда, — и взгляд напротив был идентичным. Замутнённым. Цзян Чэн не постыдился смахнуть оставшиеся настойки на пол и уронить обратно на постель ошалевшего Вэй Усяня. — Я не пожалею.       — Ладно, — Вэй Усянь кивнул, подставляясь под возобновившиеся поцелуи. — Т-тогда слушай инструктаж… В теории не было ничего сложного. На практике у Цзян Чэна руки колотило, когда смазывал пальцы маслом. Ханьфу они оба так и не удосужились окончательно стянуть, оставив их болтаться на плечах, предплечьях, и в этом была своего рода красота, но утром они явно пожалеют, когда обнаружат их запачканными, а местами даже порванными. И пусть. Пока что Цзян Чэна волновал только распластавшийся под ним Вэй Усянь, нервно, но улыбающийся ему. Это, видимо, чтоб Чэн не струсил и на попятную не пошёл. Он и не пошёл. Даже если слегка трусил.       — Давай, я не кисейная барышня, не растаю, — Цзян Чэн наклонился к нему, чтобы поцеловать, и уже в процессе мычания в губы решился ввести неглубоко один палец. Вэй Усянь хихикнул, ойкнул, напрягся. — Беру свои слова назад, конечно. Под тобой грех не растаять. Цзян Чэн поудобнее перехватил его ногу на своём плече и цокнул, всмотревшись в лицо.       — Цзян Чэн, ты бьёшь меня решительнее, чем собираешься траха…       — Я могу тебе в рот что-нибудь засунуть? Чтоб ты замолк. Вэй Усянь под ним рассмеялся, видимо, расценив сказанное по-своему, но тут же подавился словами, когда Цзян Чэн добавил и согнул ещё один палец. Про ритмичность и речи не было, он пока только мышцы расслабить пытался. И получалось вполне.       — Если я сдохну от перевозбуждения…       — Не сдохнешь.       — То перерожусь повторно в теле юной девушки и напрошусь тебе в жёны. Цзян Чэн хмыкнул, не оценив угрозы, и коснулся губами ключиц. Вэй Усянь погладил его по голове.       — А-Чэн, — жалобное хныканье? — Тебя ведь самого уже ведёт невозможно, я же вижу.       — Да всё-всё, не ной. Я, к твоему сведению, пытаюсь быть нежным и осторожным, ты, неблагодарный засранец. Вэй Усянь совсем уж разбито улыбнулся, а Цзян Чэн пожелал эту улыбку тотчас стереть губами. Одновременно с тем аккуратно вошёл, взял Вэй Усяня и ситуацию под контроль, хотя у самого звёздочки перед глазами расплясались.       — Двигайся, ты… — Цзян Чэн едва ли двинул бёдрами, как Вэй Усяня немного выгнуло под ним. — До полусмерти изведёшь! Ещё раз, вот так, пожалуйста. Тесно, горячо и просто невыносимо. Но Цзян Чэна больше поразили не ощущения, не сам факт того, что он был внутри Вэй Усяня, а его виды. Трогательные, но и какой-то запрещённой красоты. Сексуальные? Несомненно. И мозг перестал соображать у него тоже спустя несколько толчков. По правде говоря, уже давно, как только он перешагнул порог. Комната размылась, оставив в центре только бесстыже выстанывающего его имя и проклятия на смятом покрывале Вэй Усяня. Он цеплялся пальцами в плечи, царапал, вульгарно закатывал глаза, и Цзян Чэн, основываясь на его реакциях и отдаче, повторял движения под нужным углом. Катастрофа случилась чуть позже. Цзян Чэн громкостью обделён не был, но сейчас, в отличие от Вэй Усяня, ограничивался тяжёлым дыханием. В какой-то момент что-то щёлкнуло, и с губ сорвался совсем тихий стон, но Вэй Усяня он будто распылил ещё больше, и тот начал самостоятельно подаваться ему навстречу и создавать уже свой ритм. Командовал даже снизу! Но Цзян Чэн позволял — не мог не позволить, учитывая, как его самого колошматило от эмоциональных качелей ранее и такой безобразно красивой невыносимости сейчас.       — А-Чэн, — Вэй Усянь обнял его за шею, и Цзян Чэн повёлся, прижавшись крепче, но вышел подвох. Тот укусил его за ухо и резко перевернул на спину, оказавшись сидящим сверху. — Ты хоть представляешь, сколько бы проблем удалось избежать, если бы мы регулярно трахались? Причём, в процессе смены позы Вэй Усянь не позволил выйти из него, а сейчас горделиво восседал и довольно улыбался вкупе с блестящими глазами. Причёска коту под хвост, а на лбу — испарина, губы неестественно красные от поцелуев, и он всё равно самый красивый перед поплывшим взглядом.       — Представляешь, какое чудо, если бы ты сейчас помолчал? Цзян Чэн уложил ему руки на пояс, вскидывая бёдра навстречу, хотя Вэй Усянь сам прекрасно справлялся, чуть приподнимаясь над ним и обратно усаживаясь. Между ними разве что энергия не затрещала, всколыхнувшись неровным потоком ци. Ещё раз так этот дурак простонет его имя — Цзян Чэн закончит первым. Ну, это, конечно, не соревнования. Но будто бы да. И сдался, всё-таки, первым Вэй Усянь, сжав его сумасшедше головокружительно, когда Цзян Чэн осмелился прикоснуться к нему, и ещё громче прежнего повторил его ласковый вариант имени! Разумеется, Цзян Чэна после такого надолго не хватило, шибануло следом, но уже потише. Он охотно поймал в свои руки свалившегося на него Вэй Усяня, даже не пожаловавшись на дискомфорт из-за растекшейся между ними жидкости. Потом, всё потом. Отдышавшись первым, Вэй Усянь приподнялся, и Цзян Чэн окончательно выскользнул из него, залипнув на стекающую по бледному бедру сперму.       — Если тебе неприятно, то там, за ширмой, стоит вода. Правда, уже остывшая, но… Цзян Чэн перевёл ошалевший на него взгляд и заметил некоторую неуверенность.       — С чего мне должно быть неприятно? Тем не менее, покрывало было безнадёжно испорчено, из-за чего Цзян Чэн его вытащил из-под них и решил его испортить окончательно. Уголком вытер себя, всё ещё чувствуя невыносимую слабость, присел на постели.       — Позволишь? Вэй Усянь растерянно кивнул и обалдевши принялся смотреть на то, как Цзян Чэн стирает с его внутренней стороны бедра своё же семя. Ругнулся, кажется. Цзян Чэн не уверен. Просто в один момент у него конфисковали покрывало и бросили на пол, а самого его сжали в дрожащих объятиях.       — Надеюсь, в твои планы не входит попытка свалить от меня, потому что ты передумал? Цзян Чэн притянул его за талию ближе и с ним же упал спиной на кровать. Вынудил приподнять лицо и одарил не самым приятным взглядом.       — Я как раз сам хотел спросить тебя, не потерял ли ты интерес ко мне, заполучив желаемое. Ну, знаешь, у тебя так всегда было. Доводишь дело до идеала и переключаешься на другое. Он не говорил серьёзно, но Вэй Усянь серьёзно стукнул его по плечу.       — Цзян Ваньинь, любовь не похожа на какое-то занятие и не может именоваться простым интересом. Хоть бы за языком следил!       — Ладно.       — Ладно?       — Ты успел что-то смастерить или только слёзы лил?       — Кто это тут ещё слёзы лил! Цзян Чэну заслуженно оставили след укуса на плече, а он справедливо скользнул пальцами по рёбрам, легонько защекотав и заставив дёрнуться. Тем не менее, Вэй Усянь на нём устроился удобно, и одеяло даже умудрился вытащить, натянув его на обоих. Выдохнул дрожаще в шею и зачем-то со всей силы вцепился в руки Цзян Чэна.       — Если ты мне завтра заявишь, что это было ошибкой, то я самолично тебя придушу. А потом себя. Понял, А-Чэн?       — Договорились, — Цзян Чэн замялся, возвёл глаза к потолку, и всё же… — А-Ин. Вэй Усянь коротко взвизгнул ему в шею, но быстро себя осадил, оставив же на этой шее мокрый поцелуй. Поговорили, получается.