Метель

«Интересно, что же произошло после того, как я умер? Что же случилось со мной или с остальными клонами? Каковы же наши дальнейшие судьбы? Что вообще, чёрт возьми, произошло?!» И, вероятно, читая это, вы могли возразить: «Эй, ты же умер! Почему тогда это адресовано тобой?!» Хах, всё намного проще, чем можно подумать. Я вам не отвечу. Это — авторская тайна, о которой вы, конечно же, никогда не узнаете, даже пойдя по моим стопам. Автор ни за что не раскроет что я и где я, каким образом с вами общаюсь. Ведь я всего лишь персонаж, подвластный рукам только своего Создателя и своей смерти, после которой, конечно, эта власть пропадёт. Точнее, уже пропала.

Дальнейшие действия будут происходить от лица автора.

Вару ведь мёртв, чего ему тут болтать?

Утро. Раннее-раннее утро. Простой прохожий, шедший по улице, о чём-то болтал по телефону, но не известно с кем и о чём. Было лишь отчётливо слышно его недовольные возгласы, намекающие, видимо, на его утреннее негодование. Уважьте уж, на улице январь — в пять утра тут ещё темным-темно, и только свет из тусклого фонаря дежурит над покровом хрустящего снега. Человек сбросил вызов, и он был явно зол. Зол на всё, что происходило вокруг: и на снег, и на темень, и даже на близлежащие сугробы. И один из таких сугробов находился чересчур близко к нему, прямо поперёк дороги. — «Странно», — подумал прохожий и решил, что пнуть его ногой, дабы рядом не мешался, было бы неплохой идеей. Человек так и сделал. Бам! Однако под сугробом, который он пнул, лежало что-то, напоминающее резину. Не довольный результатом, он повторил свои действия. Бам! Под покровом снега показался лоскуток ткани. — «Интересно...» Человек принялся раскапывать сугроб. Не прошло и секунды, как показался старый ободранный кроссовок. — «Нет...» По коже пробежали мурашки. Он отказывался верить в то, что прямо сейчас перед ним реальный человек. Но остальное тело, моментально раскопанное прохожим, заставило того дичайшим образом вскрикнуть. — Б-боже мой... Господи... — вырывалось из уст, — В скорую... Срочно в скорую! Телефон тотчас же выскользнул из кармана, попадая точно в руку. Вторая же рука судорожно пыталась прощупать пульс — к сожалению, тщетно. — А-ало..? Это скорая? — неуверенно поглаживая по щеке холодное мёртвое тело, еле слышно прошептал мужчина. Ещё. Ещё один человек с травмой.

***

Парень был немедленно доставлен в больницу. Но если быть точнее — в отделение морга. Там его довольно быстро опознали: причудливо-зелёные вьющиеся волосы были у него единственного во всём районе. По базе данных пробили и нашли родственников. И позвонили по первому же номеру, который высветился на табло. — Ало? — хриплый сонный голос раздался по ту сторону трубки. — Здравствуйте, Вас беспокоит отделение скорой помощи. Вы же Нечитайло Пик Александрович, верно? — Да это я, — с явными признаками внезапного бодрствования ответил он. — Приношу извинения за столь ранний вызов, но является ли Нечитайло Вару Александрович Вашим братом? В трубке повисло секундное молчание. — С ним что-то случилось? — с малозаметным беспокойством спросил он, уже представляя, какие очередные лекции они с Куромаку будут читать ему на счёт получения травм и больничных счетов. Сейчас был особый напряг с деньгами, а лечить кого-либо, беря на себя ещё один кредит, король не собирался. — Вы сейчас стоите? — вопросом на вопрос, на выдохе сказала диспетчер. — Это играет какую-то роль? — возразил король, выглядывая в окно на кухне. На секунду ему показалось, что за ним следят. — Если Вы чувствительный человек или имеете проблемы с сердцем, то лучше присядьте. Пик напрягся, но решил от греха подальше послушаться совета девушки. — Так... Что же произошло? — присев на табурет, спросил он, — Вару в коме? — Несколько хуже, — она выждала пару секунд. Всё-таки на её работе повстречалось немало случаев, когда людям от сильного шока приходилось повторно вызывать бригаду скорой помощи. — Он умер. — Что? — будто бы не услышав последних слов, переспросил король, — Это шутка какая-то? — К сожалению, нет. Приезжайте по адресу ****** для оформления документов, — диспетчер окончила вызов. По телу прошла леденящая дрожь. — «Когда он успел?» — подумал Пик, — «Твою мать, что такого произошло?» Ни секунды не задерживаясь, он зашёл в свою комнату. Комнату, весьма небольшую, где помимо него спали ещё трое человек. — Куромаку! — лязгнув дверью со всей дури, чуть не выкрикнул он. Тот, кого окликнули, еле приподнялся, с недоумением глянув на остальных членов помещения, что также недоуменно глядели на него. — Пик... Что тебе потребовалось в столь ранний час? — продирая глаза, возмутился трефовый. — Объясню в машине. Собирайся, нам нужно выезжать! Пиковый король довольно быстро скрылся за дверью. Тем временем Куромаку, ещё не до конца проснувшись, раздумывал над внезапным восклицанием и тревогой своего соседа. Он вовсе не понимал, зачем, а главное куда нужно ехать давеча срочно? А главное, зачем вызывать такси? Это и так стоит бешеных денег для них всех и довольно сильно ударит по карману общего бюджета, что и так был невелик. У второго мысли крутились и не складывались вовсе, превращаясь в кашу раздумий и догадок. Однако за этим всем он даже и не заметил, как прошло порядка десяти минут. — Ты готов? — сказал зашедший в комнату Пик, направляющийся к своему шкафу, — Куро, ты издеваешься?! Такси приедет буквально через минут пять, давай одевайся! Король кинул на кровать трефового предполагаемо деловой наряд, что был схвачен на лету. Дальше, сильно торопясь, он начал судорожно напяливать на себя абсолютно мятую, не выглаженную рубашку и заплетать без того спутанные волосы в весьма неопрятный крысиный хвост. Куромаку не уступал тому в ловкости надевания предметов одежды, однако в опрятности значительно преуспевал именно Пик. Стоя уже на пороге, на телефон пришло уведомление о прибытии таксиста, так что короли, обувшись и накинув куртки, покинули квартиру. Неизвестно зачем, но второй заметил, что в руках у пикового имеются некие документы, однако какие именно — пока что остаётся загадкой. — Пик, — нажав ржавую кнопку вызова лифта, начал Куро. — Может уже наконец изъяснишь, что мы забыли вне дома, когда на улице ни свет ни заря? К чему всё это? Что... — Вару в больнице, — чуждым тоном перебил король. — И он умер. — Ч-чего?.. — смотря на короля с глазами по пять копеек, переспросил трефовый. Его голос заметно дрогнул, а слова, что так хотели вырваться из уст, попросту не связывались между собой. Гробовая тишина подъезда. Оба клона, отведя глаза в пол, пытались сохранить самообладание. В голове у обоих крутился один и тот же вопрос: «Что вообще, чёрт возьми, произошло?!» Однако лифт, наконец приехавший на заветный пятый этаж, дал знать о себе своим ужасным светским грохотом. Оба клона прошагали в кабину. Свет моргающей лампочки был как никогда пугающим. Земля в прямом смысле проваливалась под ногами, как и рассудок, что давным-давно начинал угасать. Мрачные изорванные листовки, намертво приклеенные к стенке лифта, чем-то напоминали иссякшие воспоминания о покойном пиковом валете, которого ещё вчера они видели живым и, как казалось, здоровым. Но сейчас... Сейчас же даже неизвестно, от чего тот скончался: начиная простым сердечным приступом, заканчивая изощрённым убийством с несколько часовыми пытками. — Кхм... — трефовый попытался развеять столь напряжённую убийственную тишину, — Ты ведь... Знаешь причину смерти? — Нет, — Пиковый король запрокинул голову назад, прикрыв глаза. — Мне позвонили и сказали только адрес, на который нужно подъехать. Остальная информация была опущена. — Ясно. Стальные двери, дрогнув, открылись. Короли немедля вышли, направившись к выходу из подъезда. Там их уже довольно долго ожидал водитель, который весьма заметно негодовал. Время летит — деньги пропадают. Время летит — люди умирают. — Здравствуйте, — единогласно и монотонно сказали только что севшие в машину клоны. Водитель обернулся на них, оценивающе осмотрел, вынес свой вердикт и вернулся на своё место. — Вам куда? — с нотками отвращения, буркнул он. — В приложении всё указано. — Да мне плевать. Я спрашиваю, куда? — Мужчина, зайдите в приложение. И на заметку: сферы услуг предполагают достойное обращение персонала к своим клиентам. — Я уже сказал, мне плевать. Я вас ждал десять минут, и после этого вы мне будете что-то заявлять?! Адрес! — Господи, — пробормотал Пик, — ******. — Так бы сразу. Машина тронулась с места.

***

В поблёкших глазах не читалось ничего. Они будто бы смотрели в пустоту — туда, куда посмотреть было невозможно. Бледная потресканная кожа, местами застывшая синими густыми пятнами, отдавала чем-то холодным и далёким, словно непроглядная метель. Некогда розовые мягкие губы стали чёрствыми и омертвевшими, придавая скончавшемуся телу ещё более ужасный, потрёпанный жизнью вид. Зелёные некогда приятные кудряшки сейчас были ужасно спутанными и редкими — было до жути страшно взглянуть на обмороженную невыносимым холодом голову. Старая потрёпанная одежда, лежавшая одним единственным слоем поверх тощего измученного тела, навивало страх на Пика. Было ужасно больно смотреть на то, что даже перед его самоубийством король не смог дать ему абсолютно ничего. Даже понять того, что этому человеку было ужасно больно и плохо от чересчур предвзятого отношения к нему, он смог только лишь после собственной смерти своего валета. А ведь если задуматься, то теперь король остался один. Совсем один... — ...##:## — это предположительное время смерти. Причина — обморожения, в последствие чему инфаркт, — врач проговорил всё это гнусно, монотонно и с нотками привычности, а после добавил. — Если бы вы сделали ему УЗИ сердца и раньше выявили возникший в артерии тромб, то, вероятно, мы бы смогли его спасти. — Но, в таком случае, с весьма большим шансом развилась бы инфекция по типу газовой гангрены, и конечности пришлось бы ампутировать, — вывел вердикт Куромаку, что явно не понравилось врачу. — Однако, в данном случае, чётко видно тотальное обморожение, из-за которого летальный исход стремиться к ста процентам. — Тоже верно, — врач ещё раз, только уже более внимательно рассмотрел одну из обескровленный рук мёртвого. — Но я всецело намерен доказать Вам обратное, так как вижу, что в медицине Вы явно только любитель. — Я, конечно, могу ошибаться, однако... Пик не намеревался слушать этот спор дальше. Он живёт в реальности, а не в недосягаемом, но столь близком прошлом. Потому конспектировать факты возможного выживания своего валета он абсолютно не собирался, хоть и фантазировать о счастливой жизни после попытки суицида было и в тепло, и в радость. «...Вот он уже бежит по длинным коридорам полудрёмой темной больницы, что моргает ему в ответ своей бледно-белеватой лампой. Стук туфельных каблуков с громким эхом отражается от выбеленных, нежно мраморных стен, укутывая в бесконечную пелену грёз. Дежурная медсестра впопыхах торопиться за ним, выкрикивая отрицания по поводу его местонахождения здесь, и угрожает обращением в прокуратуру. Но он слышит лишь гудение больничных аппаратов и вентиляционное дыхание в лежащей напротив, прямо в конце тягучего коридора, палате. Он немедля бежит туда, в надежде найти его — его единственное спасение от одиночества. И вот распахиваются двери. Другие. Множество дверей располагаются друг за другом, поглощая его в мир искажения и иллюзий. Однако первый этап преград чувств не станет для него поводом сдаваться. Он должен найти, он должен помочь! Он не должен отпускать его просто так... И вот. Вот он, пикающий звук аппарата жизнеобеспечения. Так близко, всего лишь за последней дверью! Но... Она заперта. Заперта на ржавый, гнилой замок, что проломить можно лишь одним единственным лучиком — лучиком надежды, что может дать только он. Он, и никто другой. Он обещает, что защитит. Он обещает, что будет с ним до конца своих дней. Он обещает, что сделает всё, лишь бы он не уходил от него, не бросал его одного, как сделал некогда он сам. Замок сломлен. Ключ к сердцу довольно лёгок и нетерпим, а принадлежит только ему. Он удивился, но двери распахнулись сами, подпуская к нему настолько близко, насколько это было возможно. Он не выпускает такой возможности, набрасывается с любящими объятиями и плачет. Плачет о том, как был неправ; какими невзгодами пренебрегал над ним, дабы утешить других, но не таких ему близких; какой же он всё-таки опущенный идиот, что не смог помочь дорого́й, такой родственной душе; и как же плохо ему без него... Мысли так и кричат: «Очнись и прости! Прости же пожалуйста! Я был не свой. Дорожу тобой сильно. Люблю тебя очень. Хочу снова и вновь лицезреть твои ангельские глаза! Хочу вновь увидеть твою мягкую, единственную для меня во всём свете улыбку!». Он говорит их на слух. Гладит, целует, обнимает. Рассказывает о своих переживаниях. Надеется. Вдруг ему показалось, как зашевелился палец. А после и другой. Рука, которую он нежно поглаживал, будто бы шевелилась въявь, а не под давлением. Однако радость, радость о жизни такого дорогого господствовала в мыслях, перебивая звук протяжно пищащего аппарата...» Пик невольно вздрогнул. По этому неистово противному и бо́льному звуку было ясно, что в соседней палате кто-то скончался. Скончался быстро, сам того не подозревая. Куча медсестёр, врачей и прочих скандалистов ворвались туда, борясь за несчастную, такую ему ненужную жизнь. Король настолько проникся своим чувствам, что вовсе и позабыл, куда направлялся изначально. Он попросился выйти из-за плохого самочувствия, а по итогу... Нет, он всё же забежал в близлежащий туалет.

***

— Господи, да что же случи-.. -илось..? — рыдающе взвыл Зонтик, обнимая Феликса и сжимая его и без того высохшую в слезах майку. Уж очень трефовый беспокоился за всю эту ситуацию — всё-таки, психологическая травма давала о себе знать. В ответ Феликс лишь тяжело вздохнул, принимая амбиции старшего брата. — Солнышко, я честно не знаю. Я думаю, нам стоит немного отвлечься от этого всего... — Можно... Можно я отвлекусь с вами? — несколько навязчиво, но по-детски невинно спросил Габриэль, утирая еле скатившуюся по щеке слезу. За время прибывания их в реальном мире он научился перенимать эмоции других, подстраиваясь под атмосферу ситуации. Однако своих личных он не понимал от слова совсем — радоваться, смеяться или плакать ему решали за него остальные. Но, что может показаться довольно странным, себя понимать он даже и не собирался. За долгие-долгие годы контакта с человечеством он даже и не узнал, что у него есть эмоции. Однако... Если копнуть немного глубже, вторгаясь во все его воспоминания и некоторые провалы в памяти, то всё-таки можно найти один единственный момент, когда он смог почувствовать нечто иное, нечто такое приятное... «...Он сидит на лавочке. На старой, обшарпанной лавочке перед подъездом. Некоторые клоны ушли закупаться в магазин, а остальные, решив побаловать себя в столь прекрасный летний денёк солнечными ваннами, резвятся сейчас во дворе, где-то на детской площадке. Почему-то, но он не знает почему, на этой лавочке ему есть комфортнее всего: возможно, это из-за свисающих на него клубов сирени, что приятно щекочут странно заострённые ушки; а возможно, ему иногда наиболее приятна компания самого себя. Так неожиданно, что он слегка передёргивается, но весьма ласково и аккуратно рядом с ним на скамью залезает девчонка. Совсем крохотная, миниатюрная. Кажется, что она только-только пойдёт в первый класс — вот закончитесь эти тёплые летние деньки. Её белокурые вьющиеся волосы, нежно-голубые глаза и такие мягкие, пухлые щёчки делают из неё подобие ангела, что весьма восхищает не только его, но и выходящих из подъезда людей. «Этакая красавица!» — говорят многие, одним лишь глазком взглянув на девчонку. Однако, на удивление самого себя, ему посчастливилось не только поглядеть на неё вблизи, но и почувствовать объятия. Детские, крохотные объятия. — Что..? — неаккуратно вырвалось с уст. Однако душевная улыбка на его лице расплывается также незаметно, как и исчезает девчонка. Тёплые лучи солнца, скользящие сквозь прохладные тени сирени, ощущаются как-то по другому. Он задаётся вопросом: а есть ли это они? Он не задумывается о её пропаже. Он задумывается о чувствах, впервые в жизни ощущая все свои положительные, такие яркие, как импрессионизм, эмоции. Они, словно взорвавшаяся консервная банка, вызывают незабываемое чувство эйфории, некой мягкости. Его глаза невольно прикрываются. Есть приятность. Есть тепло. Но как же жаль, что только раз в жизни...» — Ну что вы как дети-то малые? — Ромео закинул в рот сахарную печеньку, — Неужели... мг... не понимаете, что это по работе? — Ты прожуй сначала, а потом уже причитай, — Феликс посмотрел на него, как на безответственного придурка. — И по чём тебе вообще знать? Пока мы все тут суетились как ошалевшие, ты мирно посапывал в соседней комнате! Ромео лишь раздражённо выдохнул, а после удалился из помещения. Он хотел как лучше, а получилось как всегда. Он хотел поддержать их, он хотел поддержать себя. Однако последующая грубость со стороны его валета довольно быстро, хоть и весьма мучительно, добивала его хрупкое и шаткое самолюбие. Он не понимал, что сделал не так; он не понимал, почему он вообще всё делает не так. Как бы он не старался угодить своему лучезарному Феликсу, представляющегося в глазах короля статуей с эпохи Возрождения, тот всегда выступал в роли озлобленной мамочки, оснащая своё единственное и неповторимое чадо — валета треф. Всех, кто как-либо отрицательно влиял на психически расшатанного Зонтика, он начинал ненавидеть, даже если данное влияние было очень и очень давно. — «Феликс... Неужели твоё доброе и милостивое сердечко позволило тебе сотворить нечто с Вару..?» — подумалось ему, а после, так же в мыслях, он добавил, — «Куда же ты пропал, пиковый?»

***

На лице многократно читалась бледность. Казалось, что некогда роскошные и слегка спутанные фиолетовые волосы вмиг поредеют, внимая ужасам потери. Видеть, как кремируют твоего собственного валета, было не просто ужасно, но и проникновенно пугающе, волнующе. А если ещё учитывать и плохое самочувствие, возникшее после многократной тошноты, можно было понять, насколько тяжело Пиковому королю давалась вся эта упругая, нагнетающая ситуация. Взглянув на восьмого, в его глазах трефовый читал крайне нехарактерную для него тревогу, боязливость. Потому Куро, который выглядел преимущественно спокойнее рядом идущего, всячески пытался его подбодрить, не смотря на скверность их обоих характеров. Второй ожидал какой угодно, но явно не такой реакции от его довольно близкого строгого товарища. — Тебе уже лучше, или всё же зайдём купить воды? — в который раз спрашивал он, останавливая пикового за плечо. Однако, к великому сожалению Куромаку, ответ следовал всегда один и тот же. — Всё в порядке, не нужно. Мы и так значительно потратились... — Но Пик! — не выдерживал он, — Рубль на воду всегда найдётся! Меня возмущает-..! — Я всё сказал, — перебил того он, ускоряясь в шаге. Чем больше думалось о погибшем, тем сильнее хотелось отчаяться. — Ладно... Дальше, только уже в грубом молчании, они шли домой. На этот раз слова милости покинули разум сероволосого, как и его надежда на обратную связь со стороны товарища. Лишь посмотрев на Пикового короля, убедиться в его психической неуравновешенности можно было сполна. Чуть что, и ожидаемо будет услышать не только бессмысленные крики и угрозы, но и совершенно беспомощные истерики и слёзы. И по всем его подсчётам, что были удивительно быстрыми для вычислений в уме, по приходу домой с вероятностью больше восьмидесяти процентов единственный пиковый не подпустит к себе ни одно живое существо, что уж там говорить про неуймимые допросы со стороны остальных. Надо же, как быстро простая никчёмная смерть ломает такого на вид сурового человека... И вот они уже подходят к подъезду. Оба телепатически думают, как бы подольше пробыть на улице, дабы избежать неловких ситуаций по причине неуместных им вопросов. За время дороги, увы, даже решение сказать правду, промолчать или же наоборот соврать так и не принялось ни в разуме трефового, ни в смешанных мыслях Пика. Как бы ни пытались, всё всегда перерастало в спутанность, чувство вины и поглощение неожиданностью. Однако, что бы не сделали короли ради оттяжки такого противного им момента, выходили они по итогу на дверь подъезда. Ту самую дверь подъезда, что страшила их в предвкушении наступления бесконечных спросов, беспокойства... — Может, и правда стоило взять воды... — пялясь на несчастный домофон, промолвил пиковый. Даже просто взяться за ручку двери ему было совестно — решение по поводу сказаний так и не явилось. — Возможно, — отозвался второй, выбрасывая какие-то чеки из кармана и впоследствии чему находя остатки мятной жвачки. — Будешь? — Ну... Давай. Парни стояли прямо под навесом здания, закидывая в рот по тягучей сладости. В первые секунды она, как никогда, опустошала обоих, освобождая от таких навязчивых дум и переживаний. Подобно беззаботному детству, коего, к сожалению, никому из творений Фёдора не суждено было попытать на себе, короли смогли затмить гнусную горечь порхающей сладостью; жаль только, что абсолютно ненадолго. Из лёгкости чувств их вывел мужчина, выходящий прямиком с той самой тяжёлой двери подъезда. — Проходите... кхм, — придерживая ту за край, невнятно пробормотал он. Как выражались соседи, «этих разноцветных» презирали многие. — Ага, — сухо проговорил Пик, подаваясь вперёд. Куромаку же, поблагодарив проходящего мимо одним лишь кивком, ринулся за ним. Лестница. Снова лестница. Снова несчастная прожжённая кнопка. Снова старый барахлящий лифт. Казалось бы, этап страданий со входной дверью был подавно позади, однако риск и страх последующей импровизации возрос в несколько больше, чем вдвое. Куромаку, что нервно теребил ободранные пальцы со злосчастной вредной привычки, так и не нашёл единого способа правильно преподнести информацию к каждому из проживающих бок о бок клонов. Чуть что не то скажешь — дурные возгласы. Чуть что не так оговоришь — очередная истерика Зонта, которая, вопреки всему уважению трефового, добьёт его итак весьма расшатанное психоэмоциональное состояние. Достало. Как же всё его достало... «...Ну вот, он снова сидит за теми идиотскими бумагами. Они вновь отнимают большую часть его свободного времени, невзирая на достойно заслуженный выходной. Кто же знал, что не имея этой проклятой синей книжечки под названием диплом, найти работу — это есть самый сущий ад в его жизни, который запомнится ему явно не на одно десятилетие. Но, обращаясь благодатью к подпольным организациям, ему невероятно повезло стать помощником главного бухгалтера, однако который, к величайшему сожалению, слишком предвзят и ленив по отношению к своей должности. Но, тот час же думая, что выбивает его из колеи больше всего, так это то, что пожаловаться он категорически не может: «Тебе тут не своё государство — подавайте, что захочешь!» Для него звучит весьма двусмысленно, однако изрекать своё спонтанное нахождение возможности не предоставляется. Дома никого. Многие добровольно принудительно тоже поустраивались на работу, а остальные, коим такой разворот событий не пришёлся по способности, отправились кто куда, но только не домой. Ведь работающий он — чреватый и нервный бешеный пёс. Но вдруг из-за двери слышится грохот. Он служит проводником выхода из транса рабочих дел. Сразу всплывают общечеловеческие потребности: резко хочется и попить, и перекусить, и в туалет сходить тоже. Потому ему не остаётся ничего, кроме как прислушаться к своему организму и выйти наконец из-за беспорядочного стола. Он выходит в коридор. Там, совсем для него неожиданно, нелепо прижимаясь к стене, всхлипывает Зонтик, положа руку на́ сердце. То ли тому больно, то ли снова страшно — не понять. Однако его нервные часы, что тикали об исходе подавленно спокойного времени, невероятно быстро зажигают в нём бурю негатива, ярости и гнева. — Да какого чёрта это снова происходит?! — бросаясь на бедного валета, кричит он. В его глазах пылает ненависть — ненависть к сущности изуродованной психики такого же клона, как и он. Такого же, только слабейшего за него самого. — К... Ку... Я-я... — Заткнись! — прилетает звонкая пощёчина. Он снова не совладает со своими эмоциями. Он снова перешагивает грань своих прав и возможностей. За криком последовала частая отдышка как у него, так и у теряющего сознание Зонтика. Понимание содеянного настигает слишком поздно. Новообретённый страх впредь никогда не покинет разум валета; а он отнюдь забудет о единственно доверительных отношениях...» Вот и подъехал лифт. Переглянувшись, короли вошли в кабину, и двери с лязгом захлопнулись. Захлопнулись и дверцы мыслей в голове Пика, проникнутые тяжёлым выбором с, как оказалось, очень даже поверхностным ответом. — А ведь правда, — размышлял он вслух. — Зачем нам что-то от них скрывать? — О чём ты? — сперва не понял Куромаку. — Ты предлагаешь просто взять и... и рассказать всё как есть? — А почему бы и нет? Зайдя сюда, меня вновь настигли раздумья о том, какую же такую правдоподобную ложь можно сказать, чтобы остальные поверили, — пиковый на секунду прервался: тряханулась кабина лифта. — Однако, весьма неожиданно, я подумал: зачем же всё так усложнять? Рано или поздно клоны, как и сам Фёдор, узнают обо всём, а на нас польются только наезды насчёт лжи. Надо ли нам это? — нет. Уж лучше высказать всё сразу, чем нарочно держать в себе, — повторил он выдуманную Данте цитату. Трефовый всё внимательно выслушал. Решение было однозначно верным, однако душа кричала об обратном. Он, как и многие клоны, не питал особой привязанности к Вару, однако, если поразмыслить о прошлом, даже смерть незнакомого Зонту человека обратила на него такие сильные впечатления. Что же будет, когда он узнает о гибели того, с кем жил буквально бок о бок? — Не знаю... — ответил он сам себе, запрокидывая голову наверх. Почему же это так сильно на него влияет? Почему? Незаметно для Куро, они уже стояли под дверьми квартиры. Пока он очинался от транса, Пиковый король уже по нескольку раз успел нажать на кнопку дверного звонка. И вот, не без скрипа конечно, входная дверь приоткрывается, а за ней выглядывает Ромео. — О! Явились! — воскликнул он, открывая её шире. Однако на радостную улыбку и ярые возгласы его опалили холодным взглядом, что прожигал до костей. — Собирай всех в зале, — сказал Пик, снимая верхнюю одежду и сапоги. — Намечается важный разговор. — Важный разговор? — нелепо переспросил он, — Что-то случилось? В ответ молчание и сопровождение королей тёмных мастей вслед двери в их спальную комнату. — Не уж-то снова с финансами какие-то проблемы? — задался вопросом он, однако оспаривать своё мнение не стал.

***

— Ну! Выкладывайте! — нетерпеливо прикрикнул Феликс, — Чего у вас там стряслось?! — Присядь, пожалуйста, — спокойно, хоть и слегка передёрнуто, опустил того Куромаку. — Мы вас всех собрали не для того, чтобы вы в который раз гомон тут устраивали. — Мой дорогой друг, — едва умещаясь на сиплом диванчике, возразил Данте, однако волнение в его голосе отсутствовало вовсе. — Многие из нас сидели тут как на иголках, ведь ожидание не сказка: губит, как одиночество. — Соглашаюсь с Даней! — чуть перебил того Ромео, — Мы тут волнуемся, гадаем-.. — Зонтик опять испугался, всё из-за вас! — Феля... — А почему..? — Да заткнётесь вы или нет?! — невероятно громко и грубо выкрикнул Пик, созерцая всех своим алым взглядом, — В таком шуме мы явно вам сообщить ничего не сможем! А если и орать продолжите, останетесь ни с чем и разбредётесь обратно по своим делам! Резкое, но весьма ожидаемое молчание. На первом же их «домашнем» собрании короли чёрных мастей понимали, что, ставя в приоритет правила без ссор и криков, всё равно толком ничего не поменяется. И единственный ещё пока что действенный метод — это использовать ораторский голос Пикового короля в качестве успокоительного и в некоторых местах усмирительного варианта. Он не действовал негативно, однако и на положительной ноте так же не останавливался. Но, вдаваясь в подробности прошлого, бывали и не совсем хорошие моменты, когда этот голос использовался. Зонтик. Бедный-бедный Зонтик... «...— Что же делать, что же делать... — думает он, закрывая лицо руками. Лежащий около батареи Вару, что есть с закрытыми глазами и затруднённым дыханием, призывает к себе опаску и переживания у него и его тела. Абсолютно случайно на немыслимо ментальном уровне ему удаётся перенимать на себя ту боль, то моральное состояние и ту паническую атаку, что виднеется на пиковом валете сейчас. Он и поверить не может, что этот вечно злой, пакостный и коварный клон тоже способен чувствовать себя плохо. Настолько плохо, что от видимости боли невольно скручивает живот, бледнеет кожа, кружится голова. — Д-да... Н... Дан-нт... е... — боязливо тыкая тому в плечо, шепчет он. Лекция Куромаку не совсем тому интересна, а особенно когда её вступление началось с расстановки королём своих порядков. — Что случилось? — обхватывая друга за спину, спрашивает бубновый. Суровый взгляд Пика сверлит их обоих, показывая своё явное недовольство. — В-ва... ару-у... — Вару? После возгласа все оборачиваются сначала на Зонта, а после и на обмякшего валета у батареи. — Что этот придурок успел вытворить?! — воскликивает Пик, вскакивая с кресла и подходя к одномастнику, — Вару! Вару молчит. Вару не двигается. Вару, кажется, даже не дышит. У него, с зарывающимися в волосы руками, началась настолько дикая паника, что рядом сидящий, вероятно, сам инерционно трясся от трясучки его. Ему было больно. Ему было сложно. Ему было страшно. Ему, мать твою, деться некуда! Он не может! Он не стерпит! Он не чувствует безопасности! Первая пощёчина. Вторая. Третья, десятая, пятнадцатая... Он не может больше смотреть! Ему тоже больно! Вонь нашатырного спирта. Боль уходит. Он всё же живой. Пока что живой... — Ты совсем придурок что-ли?! — эхом раздаётся и по комнате, и в его голове. Придурок? Он придурок..? Боль не затмить ничем. Только крики, крики Пикового короля поддаются слышимости, вгоняя в страх и в тоску. — Идиот! Прямо как он. — Безмозглая тварь! Походит на него. — Ты не имеешь чувств! Нашёлся мне, больной! Прямо в точку! Больную, чёрную точку! Ведь никогда не вернуть того мгновения, когда душа его сломалась, распалась на миллионы осколков...» Казалось, рутина молчания не завершится никогда. Зонтик, будто вернувшись в недалёкое прошлое, вновь перепугался, а из глаз полились слёзы. Рыдания, снова эти чёртовы рыдания! Почему же они не стухнут во мгле, не исчезнут воочию? Почему же он снова думает об этом гадком, противном Вару?! Ведь он, именно он испоганил его такую спокойную, незамысловатую жизнь трефового валета, что сейчас, не будь того ужасного прошлого, текла бы по течению реки, а не против, как сегодня. А сегодня странный, очень странный день, который заставляет всех клонов, которые здесь, испытывать волнение, чувство предвкушения чего-то нехорошего и страх. Необоснованный страх. — Итак, я, пожалуй, продолжу. Все мы собрались здесь не просто так, и нет, Ромео, не опять по денежным счетам, — косой взгляд сероволосого пал на закатывающего глаза седьмого. И, выдержав с секунду, король продолжил. — Прошу принять мои соболезнования, но... Это произошло слишком внезапно... — Нас выгоняют из квартиры? — обеспокоенно спросил Габриэль, тускло опустив свои ушки назад. Ведь когда-то давно Фёдор говорил им, что с их «паранормальным поведением» они вскоре останутся жить на улице. Первый так этого испугался... — К счастью, пока ещё нет, — продолжил Пик, взглянув на вмиг помрачневшего Куромаку. Из-за спора с врачом ему дали насмотреться на другие похожие ранения у других мертвецов, однако выглядело это у них, по его же словам, в миллиарды раз хуже, чем у Вару. — Однако новость тоже не из приятных. Скорее нет, она ужасна. Король запрокинул голову на спинку такого полюбившегося ему кресла, в попытках удержать и свои эмоции, и вновь подступающую рвоту. Клоны безусловно это заметили, и каждый, мысленно конечно, стал выдвигать свои предположения о случившемся трагичном, которое даже такого их безэмоционального собрата выдвигало на слёзы. — Ладно, тянуть не буду. Вару погиб, похорон не будет, остальные вопросы к Куромаку. Была слышна дрожь в его голосе. Неужели он впервые за свою четырёхлетнюю жизнь расплачется? Причём расплачется по тому, кого он всё это время до безумия ненавидел? Ненавидел ли наяву? Наяву ли его никчёмное существование? Существование ради отчаяния, игры совести, чувства вины? Чувства невозможной возникшей влюблённости? Он не знал. Он ничегошеньки не знал. Казалось, не знал даже своего имени. Ведь комната, в которую он стремительно вошёл, была озарена тьмой. Той тьмой, что породила начало их жизни несколько тысячелетий назад. Той тьмой, где Пик впервые встретил своего валета, где впервые с ним поговорил. Где все они были равны, где у них не было мастей, где они — это простые души, бродящие по бесконечным просторам всего ничего. Ведь там Пик не был абьюзером, ведь там Вару был энергичен и жив. Ведь именно там они вели себя так, как хотели; именно там они были самими собой. Ведь именно там их не могло убить отклонение от принудительно данного им характера, явно не соответствующего настоящим характерным критериям. И да, не удивляйтесь, настолько жестокая бывает вселенная, её судьба и риски; однако, к великому счастью благоразумия «тюрьмы под названием Карточный мир», абсолютно у всех есть и должен быть третий шанс — шанс на нормальную жизнь.