Последняя зима беззаботной юности

Огонёк истлевшей сигареты, И малюсенький спичечный коробок. Только тебе известны мои секреты, Только тебя я впустил в свой печальный мирок.

      Серебристый свет луны, мигающей маленьким кружочком на огромном полотне тёмного неба, озарял детскую площадку, где ещё днём раздавались весёлые голоса, а сейчас низенькие качели и высокие горки накрыла давящая тишина. Качель в очередной раз жалобно скрипнула, словно готова была расплакаться от печальной атмосферы вокруг. Хёнджин, шаркнув своими длинными ногами по плитке и упёршись ими в неё, перестал раскачиваться и остановился.       В горле словно застряла кость, которая неприятно царапала глотку, мешая спокойному существованию: последствия то ли слишком большого объёма алкоголя, влитого внутрь неподготовленного подросткового организма, то ли печального осознания, которое давило всё больше с каждым днём. Кажется, второе. Хёнджину очень хотелось вытащить эту кость, но она была эфемерной, ненастоящей и на деле призрачной, поэтому достать её руками никак не получилось бы, даже если бы он расцарапал кожу до крови, разодрав мышцы. А жаль.       После тёплой гостиной, наполненной бодрыми, — словно сейчас вовсе и не два часа ночи, — голосами подростков, запахом дешёвого алкоголя и пьяными улыбками, холод ночной тишины ощущался как-то неуютно. Он давил, заставлял ёжиться и передёргивать плечами, наспех укрытыми слишком тонкой для зимы круткой, и думать о том, что на душе сейчас примерно такая же мрачная, меланхоличная безмолвность. Хёнджин поднял взгляд на дом, стоящий напротив площадки, и отыскал окно, из которого лился тёплый медовый свет и завывания современных песен, слова которых путались из-за шести пьяных языков. Там, за этим окном, на диване, в креслах и на полу сидели его друзья, в головах которых не могло быть и маленькой мыслишки о том, что сейчас творилось на душе Хёнджина и в его жизни.       Он умирал. Физически и морально.       — Извини, — спокойный и глубокий голос раздался сбоку, и Хёнджин повернул взлохмаченную холодным ветром голову к источнику звука. Рядом с качелями стоял парень, кажется, примерно такого же возраста, как и Хёнджин, — у тебя случайно зажигалки не будет?       Хёнджин донельзя нелепо похлопал глазами, рассматривая незваного гостя его полной отчаяния тишины: большая светлая крутка, в которую незнакомец был укутан по самые уши, кончики которых стали красными от ночного холода, и тёмные шорты по колено, которые были совсем не по погоде — всё это смотрелось очень-очень странно и в какой-то степени комично, словно парень забыл, какое сейчас время года, когда выходил из дома.       Какая интересная встреча в два часа ночи. Словно запутанный и несвязный сон, без логики, начала и конца.       Вспомнив вопрос чудаковатого незнакомца, Хёнджин запустил руки в карманы потёртых старых джинс и нащупал в них коробок спичек. Наверное, он сунул его в карман после того, как поджёг фитиль петарды, из-за которой некоторые жильцы дома не очень лестно отозвались о группе чересчур шумных подростков. Хёнджин протянул ладонь, на которой лежал коробок, и теперь парень нелепо хлопал глазами, смотря на то, что ему предлагали. Хёнджин нахмурил брови.       Секунда, и ладонь уже была пуста, а на соседнюю качель приземлился странный незнакомец, между губ которого была зажата тонкая сигарета. Тихое чирканье спички о стенку коробка заставило Хёнджина взглянуть на маленький огонёк тёплого пламени, который быстро потух, оставляя после себя неприятное жжение в глазах. Пару раз моргнув, Хёнджин задумчиво посмотрел на серый дым, который парень выпустил изо рта, озадаченно смотря на тлеющую сигарету в своих пальцах, — так, словно курил он в первый раз, и сдавленный кашель был тому подтверждением.       — Есть лишняя сигарета? — спустя несколько минут молчания и разглядывания эксцентричного незнакомца подал голос Хёнджин, нарушая спокойную тишину, которая образовалась на детской площадке.       — Найдётся, если расскажешь, почему такой грустный сидишь здесь в час ночи, — ехидно заявил парень, щуря тёмные глаза, в которых отражался огонёк сигареты.       Хёнджин удивлённо похлопал глазами — с чего бы вдруг какому-то незнакомому человеку так интересно узнать причину его отчаяния? Он передёрнул плечами, ёжась из-за порыва прохладного ветра, который задувал под самую кожу, гулял меж костей, обдувал органы и истлевшую, словно кончик сигареты в руке у любопытного незнакомца, душу. С ветром в голову прилетела мысль о том, чтобы действительно рассказать причину угрюмой и мрачной печали этому парню, который с огнём интереса в глазах смотрел на Хвана.       Сигарета медленно тлела, как и сам Хёнджин, а алкоголь развязал язык, на котором до этого было много-много узелков, что не позволяли говорить о своей самой главной проблеме.       Он кивнул, соглашаясь на поставленное условие, и протянул руку, чтобы вытащить сигарету из пачки. Теперь она была пуста. Незнакомец вернул Хёнджину коробок спичек, и он, зажав сигарету губами, поджог её кончик, вдыхая терпкий дым, чувствуя, как он наполняет лёгкие.       — У меня рак поджелудочной, — выдыхая, сказал Хёнджин, чувствуя горечь на языке — то ли от сигаретного дыма, то ли от своей неутешительной участи. — Жить осталось год от силы. Если повезёт.       Незнакомец закашлялся, тараща и без того большие глаза. Хёнджин криво усмехнулся: да, он умел ошеломить даже находясь в раздавленном, словно его втоптали в сырую землю, состоянии. Самодовольство быстро затмилось осознанием безысходности, которое накатило новой волной, заставляя Хёнджина захлебнуться в своей душевной боли.       — Я… — незнакомец запнулся, хлопая глазами и поджимая пухлые обветренные губы. — Извини. Я сочувствую. Это, наверное, очень тяжело.       — Я уже почти смирился, — наглая ложь, но врать Хёнджин уже давно привык. — У меня и до этого жизнь отвратительной была, так что и жалеть не о чем. Доживу последние несколько месяцев и умру по-тихому… Никто и не заметит.       Если честно, Хёнджину совсем-совсем не хотелось умирать.       — Звучит очень печально, — заметил сидящий на соседней качеле парень, сводя брови к переносице; его глаза, которые до этого сияли так, словно впитали в себя огонёк сигареты, теперь потухли и стали тёмными-тёмными, как и тени вокруг.       — Не думаю, что в этой ситуации есть хоть что-то весёлое.       Площадка вновь погрузилась в тишину: теперь терпкая тоска тлела в груди двоих. Хёнджина даже поразило то, как незнакомец сумел выглядеть ещё более разбитым и обречённым, чем он сам: остекленевший взгляд уткнулся в замерзающую землю, от которой пахло холодом и солёной слёзной грустью, кончики светлых-светлых волос, которые до этого торчали в разные стороны, будто опустились. Он точно размышлял над чем-то, хмуря брови и поджимая губы. Взгляд потухших глаз метнулся к Хёнджину.       — Если ты скоро перестанешь тут существовать, — тихо начал незнакомец, наклоняясь в сторону Хёнджина, — то тебе стоит провести этот год так, как ты хотел бы прожить всю свою жизнь, — в его глазах что-то мелькнуло, — и оставить после себя след. Чтобы все заметили.       — Зачем? — непонятливо спросил Хёнджин, тут же смущаясь, словно его вопрос был донельзя глупым. Хотя, возможно, он и вправду был глупым.       — Хочешь исчезнуть бесследно? — ещё тише спросил незнакомец, сделав напуганные глаза, а после чуть улыбнулся. — Люди не должны уходить, не оставив ничего после себя. Это нечестно.       — Да, наверное, — согласился Хёнджин, путаясь в нити разговора и пытаясь схватиться на неё, чтобы понять, о чём говорит парень с большими загорающимися глазами и с почти потухшей сигаретой в руке. — Но разве не каждый человек всё равно оставляет что-то после себя?       — Естественно. Но чем ярче след, тем дольше он не сотрётся, верно?       Хёнджин согласно кивнул, пытаясь проанализировать странные слова незнакомца, от которых веяло чем-то далёким, чем-то, что Хван должен будет понять позже, наверное, когда придёт то самое время, о котором всегда говорилось на жёлтых сухих страницах книг, что читал в детстве Хёнджин до того, как его жизнь стала гнилой и пожухлой как эти самые страницы. Что-то живое поселилось в груди Хёнджина, чуть притеснив омертвляющую печаль.       Сигарета в руках незнакомца потухла — разговор закончился.       Парень передёрнул плечами, кутаясь в большую куртку, и встал с качели, выбрасывая окурок в недалеко стоящую мусорку. Хёнджин внимательно наблюдал за его действиями, словно в них он мог найти объяснение словам незнакомца. Парень обернулся к Хвану, чуть улыбнулся и махнул рукой.       — Удачи, — слово, сказанное глубоким голосом, растворилось в тишине детской площадки, и парень ушёл в сторону одного из кучи многоэтажных домов, стоящих вокруг.       Хёнджин всю свою жизнь не знал, что такое удача, но пожелание от этого чудаковатого парня словно вселило в него маленькую надежду.       Хёнджин перевёл взгляд на сигарету в своей руке, которая всё ещё медленно тлела, и поднял глаза на маленький кусочек неба, который было видно за крышами высоких домов. Маленькие звездочки-огоньки дружелюбно мигали, освещая тёмно-синее полотно на пару с загадочно-печальной луной. Хёнджин прикрыл глаза, опускаясь в глубокое, — глубже, чем Байкал, — озеро собственных мыслей.       Хёнджин был пессимистом от самой макушки с тёмными волосами до кончиков пальцев своих длинных ног, от нейронов головного мозга до островков Лангерганса его больной поджелудочной, но теперь среди огромной стаи мрачных пираний-мыслей светился яркой золотой рыбкой очень важный вопрос.       Как Хёнджину оставить после себя самый-самый яркий след?