Глава 2. Завтра тоже будет зима и печаль.
4 февраля 2023 г., 00:01
Отчаяние съедает пропащую душу, Злые мысли рисуют причудливый грим. Скажи, я и правда кому-нибудь нужен? Скажи, я действительно кем-то любим?
Утренняя рутина теперь, с осознанием приближающейся смерти, казалась ещё более отвратительной и унылой. Она длилась ещё медленнее, стала ещё скучнее и оставляла после себя ощущение пустоты. Отсутствие бегающей по дому и впопыхах собирающейся матери тоже угнетало Хёнджина, хотя он не был уверен в том, что хотел бы видеть её каждое утро, зная, что она похоронила его ещё в тот момент, когда услышала диагноз. Хотя, на самом деле, он и сам себя тогда похоронил, и сейчас Хёнджин, настоящий Хван Хёнджин, лежал глубоко в сырой земле, и его тело медленно разлагалось. Хёнджин никогда не любил просыпаться утром от противного звука будильника, который не менялся, наверное, уже лет десять и почему-то всё ещё работал, пережив яростные удары по корпусу в попытках выключить его. Но в последнее время он просыпался раньше, чем визгливый звук нарушал сонную утреннюю тишину. Парень лежал на спине, разглядывая извитый трещинами, словно морщинами, старый выбеленный потолок своей небольшой комнаты, и в его голове гуляли, словно по летнему саду, невесёлые, будто свинцовые мысли. С недавних пор они всегда были там. Мятная зубная паста по утрам жгла язык, раньше заставляя морщить нос и плеваться. Хёнджину никогда не нравилось острое чувство холода во рту, зато сейчас оно словно напоминало ему, что он всё ещё живой. Живой мертвец. Именно так Хёнджин чувствовал себя — да и выглядел также, с побледневшей кожей и пока еле заметными синяками под глазами. На кухне было пусто и тихо, и казалось, будто люди тут гости совсем не частые. Впрочем, теперь так и было: мать днями и ночами пропадала на работе, пытаясь скопить деньги для того, чтобы хотя бы немного продлить жизнь любимому сыну. Точнее, так она сказала самому Хёнджину. Он-то знал, что никакой второй работы, на которую якобы устроилась его мать после того, как узнала неутешительный диагноз, нет. Были только мамин парень, с которым она проводила больше времени, чем с собственным сыном, и беспочвенные траты на различные безделушки и алкоголь. Знание о том, что его собственная родная мать негласно отреклась от него, бросая в лапы смерти раньше, чем эта самая смерть явилась на порог, давило на Хёнджина, отзываясь острой болью в районе сердца. Хотя, возможно, это давали знать о себе метастазы. Хёнджин опустил взгляд на тарелку с хлопьями, которые медленно размокали в белом молоке, и зачерпнул немного ложкой. Этот вкус он ненавидел даже больше, чем вкус мятной зубной пасты. Последние несколько лет, с тех самых пор, как его родители развелись, Хёнджин давился этими дешёвыми, на вкус бумажными хлопьями по утрам. Он бы мог приготовить себе что-то, но в холодильнике всегда почти ничего не было, за исключением каких-то продуктов, которые хранились целую вечность за счёт их ненатуральности. Денег в его карманах еле хватало на школьные обеды, а проезды на автобусе были непозволительной роскошью. Утром Хёнджин старался как можно быстрее оказаться в школе: там его мысли, нашептывающие гадкие вещи ему на ухо, перекрикивали голоса учащихся и прерывали монотонные объяснения учителей, в которые надо было погружаться с головой. Хёнджин не любил учиться, но учёба была одним из способов заглушить свои отвратительные мысли, причём ещё до оглашения смертельного диагноза. Поэтому на всех тестах, принадлежащих Хёнджину, красовались высокие баллы. От школы веяло теплом, но совсем не потому, что на улице была минусовая температура, и на тротуаре лежал толстым слоем пушистый снег. Школа была живой — квартира, в которой Хёнджин жил со своей матерью, была мертвой. Наверное, это было совсем неудивительно, ведь жил там, если говорить по-хорошему, только умирающий подросток. В школе были его друзья — пожалуй, то единственное, что заставляло Хёнджина чувствовать, что он пока ещё не мертв. Правда, рассказать им о своём диагнозе у Хёнджина не хватало воли: было очень страшно увидеть в глазах друзей то же разочарование, которое он увидел в глазах своей матери. И это несмотря на то, что друзья у него были действительно хорошие. Чудесные. И Хёнджин любил их всем сердцем, которое могло перестать биться в любой момент, поэтому не хотел омрачать их жизнь раньше положенного. — Утречка, — послышался знакомый голос, наполненный ехидством, и Хёнджин едва успел повернуть голову, как на его пятую точку с громким шлепком приземлилась чужая рука. Стандартное приветствие Ли Минхо. — Ты опять в прострацию унёсся? — Вспоминаю тест, который мы писали на прошлой неделе, — ответил Хёнджин, улыбаясь другу уголком губ — Минхо тут же брезгливо скривил губы, словно у него была непереносимость школьных тестов. — Фу, не напоминай мне о тестах, — фыркнул он, закидывая руку на плечо Хёнджина и утаскивая его по направлению ко входу в школу. — Я еле живым вполз на прошлой неделе. Ты бы знал, какие у нас сейчас темы! Такого бреда даже идиот уровня Джисона придумать не смог бы! Хёнджин тихо хихикнул, прищуривая глаза и рассматривая друга в искусственном жёлтом свете школьных ламп, которые висели в раздевалке, где уже толпились учащиеся в попытках повесить свои тёплые куртки на крючок. На улице ещё не расцвело, и Хёнджин только сейчас заметил пластырь на левой щеке Минхо и разукрашенные красным руки. Хван нелепо похлопал глазами, рассматривая ранения друга, и, удивлённо вскинув брови, поднял взгляд на Ли. — А, — заметив взгляд, опомнился Минхо. — На выходных нашёл на улице у моего дома кота. Ты бы его видел… — в глазах парня промелькнула печаль. — В общем, мне стало его жаль, и я его забрал к себе. А это, — он гордо вытянул руки, чтобы Хёнджин мог получше разглядеть царапины, — я его купал. Хёнджин слабо улыбнулся старшему, который горящими глазами смотрел на свои поцарапанные руки — видимо, это напоминало ему о новом питомце. Минхо, сколько Хван себя помнил, всегда был таким: за панцирем, слепленным из горы сарказма и язвительности, было скрыто глубокое-глубокое море доброты и сочувствия, особенно к животным. Особенно к котам, особенно к уличным котам. Минхо и сам был похож на бродячего кота с его растрёпанными волосами, почти всегда помятыми рубашками и горделивым характером — неудивительно, что его тянуло к сородичам. Возможно, тянуло даже слишком сильно. Хёнджин всегда думал о том, что когда Минхо станет старше, он наверняка притащит к себе ещё больше котов и будет спускать на них все свои деньги — кажется, в этом был секрет его счастья. Жаль, что Хёнджин этого никогда и ни за что не увидит. — Хён, — всё ещё улыбаясь, протянул Хёнджин, — это уже третий кот. Твои родители тебя скоро вместе с ними на помойку выселят. — Не выселят, — Минхо чуть нахмурился и почесал нос, на кончике которого алой полосой горела царапина, оставленная его новым пушистым другом. — Правда, теперь мне придётся искать работу, потому что денег на содержание целых трёх котов нет… Ли продолжил что-то бурчать о своих кошачьих делах, но Хёнджин быстро отвлёкся на светлую макушку в конце раздевалки. Он удивлённо похлопал глазами, и сомнений не осталось — это тот самый чудаковатый незнакомец в большой куртке и шортах в минус десять с детской площадки. Теперь он был одет в стандартную рубашку и брюки и выглядел как-то более реально, чем в их первую встречу. Настолько, насколько вообще может быть реальным такой по-странному чудесный человек. Мир Хёнджина резко сузился до блондинистой макушки, которая сильно выделялась среди других темноволосых учащихся. В ту самую ночь Хёнджин излил душу совершенно незнакомому человеку, с которым, как он думал, он больше никогда не встретится. Странный незнакомец, если уж говорить начистоту, казался Хёнджину совсем нереальным, и все выходные Хван думал о том, что чудной паренёк был сном, игрой его больного воображения на фоне душегубительного отчаяния или что-то в этом роде. А он, как оказалось, учился с Хёнджином в одной школе. — Ты меня вообще слушаешь? — возмутился Ли, замечая, что Хёнджин не смотрит на него. Хёнджин похлопал глазами и перевёл взгляд на старшего. — Что за горящие глаза у тебя были? Ты там что, школьную любовь себе отыскал? — Минхо обернулся и выискивающим взглядом оглядел раздевалку. Хёнджин снова посмотрел за спину друга, но чудаковатого знакомого незнакомца уже и след простыл: это, почему-то, заставило парня немного расстроится. — Странный ты какой-то в последнее время, — заметил Ли, переводя взгляд, в котором в море доброты и сочувствия плескалось беспокойство, на Хёнджина. — Случилось что-то? Этот вопрос заставил Хёнджина съёжиться до размеров микроскопической пылинки — он бы очень хотел сейчас превратиться в неё и незаметным дуновением ветерка улизнуть от друга. Что он мог ответить Минхо? Тому самому Ли Минхо, с которым он был знаком с самого детства, когда маленький Хёнджин старательно лепил волшебные замки из сказок в песочнице, а чуть более взрослый, но всё равно маленький Минхо со злорадством рушил эти замки, чтобы вывести друга из себя. С которым они в младшей школе дрались не на жизнь, а на смерть, а потом мирились со слезами в три ручья, в средней школе пытались объехать на велосипедах весь город, покупали комиксы и часами рассматривали их в тени деревьев в небольшом парке, а в старшей школе соревновались в том, кто быстрее съест до ужаса острую лапшу, и всё-таки объехали весь город, но не на велосипедах, а на автобусе, и из-за того, что Минхо перепутал направление, в которое им надо было ехать. Хёнджин знал: несмотря на язвительные шутки, угрозы запечь в духовке при ста семидесяти градусах по Цельсию и раздражённые вопросы о том, не соскучился ли Хван по салфеткам в своём рту, Минхо ценил своего друга детства. И Хёнджин вряд ли даже в теории мог бы предположить, как он отреагирует на его ужасный диагноз. Хёнджин, на самом деле, и знать не хотел, что сказал бы, сделал бы Минхо, узнай он о том, что его другу осталось жить всего ничего. — Всё в порядке, — отмахнулся Хёнджин, отводя взгляд — он знал: если Минхо заглянет ему в глаза, то сразу всё поймёт. Иногда Хёнджин думал о том, что он настолько долго смотрел на диагноз в своей медицинской карте, что он отпечатался на радужке его глаз. — Ладно, — протянул Ли, по-кошачьи щуря глаза, — уже звонок скоро. Пойдём. Выходя из раздевалки, Хёнджин ещё раз окинул толпу учащихся взглядом: в нём маленьким огонёчком горела надежда вновь увидеть белобрысую макушку чудного знакомого незнакомца, но она погасла, когда парень так его и не заметил. Хёнджин подумал о том, что ему следует найти странного паренька с детской площадки, прежде, чем Минхо больно пихнул его в бок локтем и попросил активней передвигать ногами, чтобы они не опоздали.***
Хёнджин чуть нахмурил брови, смотря на лист тетради, на котором красовалось сложное логарифмическое уравнение, и прикусил кончик погрызенной со всех сторон ручки, ощущая на языке прохладный пластик. В голове вертелись всевозможные варианты решения, из которых надо было выцепить верный, но неудобная поза из-за сидящих по бокам друзей, громкий голос Минхо, который опять жаловался на физику, под ухом и пустой желудок, который готов был устроить целый концерт, посвящённый еде, мешали сосредоточиться. Всё-таки делать домашнее задание в компании друзей, так ещё и в кафе — не самая лучшая идея. Минхо растекался по поверхности стола, с отвращением глядя на раскрытые перед ним тетрадь и учебник по физике; Чан ломал голову над домашним заданием сидящего рядом с ним Чонина, который жевал какое-то пирожное и смотрел на старшего глазами, полными отчаянной надежды; Сынмин с трепетом оформлял какой-то конспект по географии. — Всё, убирай свою вонючую алгебру, — фыркнул сидящий рядом Чанбин, выхватывая тетрадь, из которой чуть не вылетели слабо закреплённые листы, и поставил перед Хваном тарелку с пышными панкейками, которые были политы каким-то красным сиропом, — вероятно, клубничным, — и пахли так, что щекотали нос приятным запахом. — Ешь. Хёнджин перевёл печально-обречённый взгляд на друга, мямля что-то про то, что у него не будет денег, чтобы отдать долг за покупку еды — Со только недовольно скривил нос и ответил, что деньги возвращать не надо и что «давай ешь, пока твой желудок не съел тебя». Хван потупил взгляд, недолго посмотрел на панкейки, которые манили своим запахом и видом, и, аккуратно отложив ручку, придвинул тарелку ближе к себе. В его карманах сегодня правда не было ни гроша, поэтому он рассчитывал просто сидеть в компании друзей, каждый из которых купил себе что-то, — ну, разве что Джисон совершенно наглым образом выудил себе порцию таких же панкейков от Чанбина, хотя ещё даже не объявился в кафе. Мать Хёнджина обычно не давала ему много денег: еле хватало на скудный школьный обед, а на вот такие посиделки — нет. А старшие в компании обычно молча добавляли денег, если в его карманах хоть что-то осталось, либо просто покупали еду, не спрашивая. Это было приятно, но Хёнджин каждый раз чувствовал себя отвратительно за такое нахлебничество, хотя друзья всегда только благосклонно улыбались, давая понять, что всё хорошо. Панкейки таяли на языке сладко-клубничным вкусом, растекаясь по всему рту, и Хёнджин, поджав испачканные в сиропе губы, думал о том, какие же у него чудно-чудесные друзья. Он всегда хотел дружить с ними до самого последнего вздоха. Кажется, это единственное желание Хёнджина, которое исполнится. Мысли о приближающейся смерти всегда наступали на пятки Хвану, иногда залезая ему в голову и отказываясь выходить наружу. Хёнджин просыпался и представлял, что скоро не будет видеть тошнотворно-белый потолок своей комнаты по утрам. Хёнджин шёл в школу и понимал, что скоро не будет ходить по извилистым улочкам и узеньким тротуарам. Хёнджин сидел на уроках и осознавал, что скоро не будет слушать нудные объяснения учителей. Хёнджин сидел в кафе вместе со своими друзьями, делал домашнее задание и печально думал о том, что скоро не увидит их ослепляющих улыбок, забавных перепалок и нелепых ворчаний друг на друга. Хёнджин жил и знал, что он скоро умрёт. — А где Джисон шарахается? — откинувшись на спинку мягкого дивана, недовольно спросил Чанбин, хмуря брови; Хёнджин кинул взгляд на сидящего рядом друга, проглатывая еду и смакуя на языке приторно-сладкий вкус. — Сначала просит ему еду заказать, а потом пропадает чёрт знает где… В шторме удушающих мыслей о смерти неожиданно всплыл чудаковатый образ незнакомца, с которым Хёнджин увиделся больше недели назад. Он так и не отыскал его в школе и теперь был убеждён в том, что паренёк был игрой его отчаянного разума, который до последнего пытался найти хоть что-то светлое в покрытой мраком судьбе Хвана. Этому подтверждением была и одежда не по погоде в их первую встречу, и необычайно сказочная внешность, наполненная интересными деталями, и странные речи, которыми одарил Хёнджина незнакомец. Этот парень просто был выдуманным маленьким лучиком надежды, которой так не хватало умирающему подростку. — Наверное, опять пытается продать всем своим знакомым краденные сигареты, — хмыкнул Сынмин, отрывая взгляд от листа тетради, который был похож на цветасто-неоновую бомбу из-за ярких текстовыделителей; Хван про себя заметил, что получилось всё-таки красиво: у Кима всегда всё было красиво. Хёнджин слабо улыбнулся: сигареты, лежащие в кармане его потёртой куртки, тоже были краденные, и они все об этом знали, но не осуждали. — О, он написал, — оживился убитый физикой Минхо, тыкая пальцами по кнопкам телефона. — Спрашивает, можно ли к нам ещё Феликса притащить? — Феликса? — удивлённо спросил Хёнджин, смакуя на языке чужое имя, такое странное и необычное, но почему-то приятное. — Это кто? — Тот же вопрос, — скептично заметил Сынмин, на секунду отвлекаясь от своего конспекта. — И я его не знаю, — задумчиво сказал Чонин, пытаясь понять, что Чан пишет на белоснежной салфетке: было похоже на решение задачи и на старинное заклинание одновременно. — Он из вашей параллели, — Минхо кивнул в сторону Хёнджина и Сынмина. — Вроде около Джисона живёт, поэтому они общаются. — Ты знаешь, Джисон-хён много с кем общается, — недвусмысленно заметил Ким, прищуривая глаза: все в компании знали, что у Хана много очень сомнительных знакомых. — Феликс и мухи не обидит, если вы про это, — потянувшись, сказал Чанбин, окидывая многозначительным взглядом громко хмыкнувшего Сынмина. — Джисон рассказывал, он неплохой. Даже сигареты не ворует. Хёнджин обиженно насупился и пихнул Со локтем в бок, из-за чего тот дёрнулся и отсел от Хвана чуть подальше, что-то причитая о том, что никто не ценит его щедрость и заботу. Хёнджин правда дорожил дружбой с Чанбином, — как и с каждым, кто сидел за этим столом, и с Джисоном, который пропадал невесть где, — но он не любил, когда ему напоминали о его хулиганистых кражах, которые совершались на пару с Ханом. — Пусть приходит, — чуть улыбнувшись тому, что Чан наконец решил сложную задачу, сказал Чонин. Хёнджин тоже согласился, а Сынмин повёл плечами и заметил, что ему, если по-честному, вообще всё равно. Джисон залетел в кафе, словно буйный ураган, принося за собой морозную свежесть и запах кислых мандарин, которые тут же были вручены каждому из компании. На торчащих в разные стороны тёмных волосах Хана виднелись белые снежинки, пухлые щёки покрылись румянцем, а обветрившиеся губы давили яркую улыбку, обнажая розоватые дёсны — так улыбаться умел только Джисон, и каждый из друзей до невозможности любил эту его широкую бесноватую улыбку. Хёнджин слегка улыбнулся в ответ, сжимая в руке холодный, — и наверняка кисло-сладкий и без косточек, Хан всегда выбирал для них всё самое лучшее, — мандарин. На улице с неба падал белый-белый снег, и морозный ветер гонял маленькие снежинки, когда в кафе зашёл чудаковатый знакомый незнакомец по имени Феликс и улыбнулся самой тёплой улыбкой, от которой сердце Хёнджина словно воскресло из мёртвых. Хёнджин и сам будто бы воскрес, выбрался из своей могилы, откидывая в сторону тяжёлые мысли, в которых он всё это время был закопан. Феликс выглядел как самый реальный человек, с самыми реальными красными от холода щеками, которые украшали маленькие веснушки, и с самыми реальными блестящими глазами, взгляд которых прыгал с одного парня на другого и задерживался на Хёнджине. И Феликс совершенно реально поздоровался, и все его видели, потому что поздоровались в ответ. Феликс правда не был фантазией задушенного горем сознания Хёнджина. Хван обрадовался так, словно появление Феликса и его взгляд, в котором плясали хитрые искорки, излечили его от всех болезней и подарили самую счастливую судьбу. — Смотри, — Джисон потянул стоявшего Феликса за руку, усаживая его рядом с собой на самый краешек дивана, на котором уже итак ютились трое человек. — Это Чонин, он самый младший, — Хан тыкнул покрасневшим от уличного холода пальцем в Яна, и тот, прищурив глаза, мило улыбнулся, а после запихал в рот половину мандарина, морща нос. — Это Сынмин, он самый ворчливый, — Ким вскинул одну бровь, окидывая Джисона скептичным взглядом, и взлохмаченный парень вновь широко улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Это Чанбин-хён, он самый богатый, поэтому он лучший хён, который купил мне поесть… Купил же? — Какой ты меркантильный, — недовольно скривив губы, заметил Со, ставя перед Ханом его порцию панкейков. Джисон, на самом деле, не был меркантильным, и был готов отдать все свои краденные вещи любому из этой компании за бесплатно, — ладно, не совсем бесплатно, за крепкие объятия, — и Чанбину в том числе. И через неделю Хан наверняка будет порываться отдать Со деньги, которые он выручил с продажи краденных сигарет, но Чанбин как всегда усмехнётся и откажется, а Джисон потом закинет мятые купюры в рюкзак другу так, чтобы тот ничего не заметил. — Я просто голодный, — приложив руку к груди, выдал гениальное оправдание Джисон, но Чанбина оно явно не впечатлило: он обиженно фыркнул и нахмурил брови. — Да ладно, хён, ты же знаешь, я тебя буду любить, даже если у тебя в кармане не будет ни гроша! И даже если эти панкейки будут отвратительными на вкус! — Ладно, верю, — усмехнулся Со, потрепав улыбчивого Хана по голове: теперь волосы последнего были в ещё большем беспорядке. — Отлично, тогда я продолжу, — протараторил Джисон, запихивая в рот кусок панкейков. — Это Минхо-хён, он самый опасный и коварный, так что его лучше не злить… — Ты, я посмотрю, давно подзатыльников не получал, — озлобленно фыркнул Ли, щуря глаза. А если честно, то саркастичный и местами грубый Минхо души не чаял в шумном и хулиганистом Джисоне, как и в остальных младших. Просто вся его своеобразная любовь выражалась в тычках в живот, хлопаньях по пятой точке, душащих объятиях и лёгких подзатыльниках, которые он так любил раздавать сующему везде свой нос Хану. А Джисон всегда лез к Ли с широко распахнутыми объятиями, и длинные узловатые пальцы его рук всегда сами залезали в мягкие каштановые волосы Минхо, растрёпывая небрежную укладку и расшатывая нервы парня. Их дуэт был забавно-милым, и Чанбин каждый раз усмехался, когда Ли в очередной раз душил задыхающегося Джисона в объятиях, мурча тому что-то на ухо о том, что во дворе дома Ли есть много места для того, чтобы закопать чьё-нибудь тело. — А это Чан-хён, он самый старший и самый ответственный, и всегда защищает меня от Минхо-хёна! — Хан указал пальцем на Бана, который мягко улыбнулся и похлопал Минхо по плечу, из-за чего тот тихо фыркнул и успокоился. — Ну и Хёнджин! Он самый загадочный и красивый. По нему половина девчонок сохнет, но он у нас недоступный, и кому попало не достанется! — Джисон! — возмущённо воскликнул Хван, чувствуя, как щёки и кончики ушей начинает печь от смущения; он протянул руку и стукнул кулаком плечо Джисона, который тут же тихо ойкнул. — Но это же правда! — громко, — он всегда был громким, — возразил Хан. Феликс, ютившийся на самом краю дивана рядом Джисоном, тихо рассмеялся, и Хёнджин замер, чувствуя, как переливающийся смех отдаётся в нём сказочным трепетом и лёгким волнением. Кончики пальцев слегка покалывало, и так хотелось коснуться мягкой веснушчатой щеки или блондинистых пушистых волос, которые подпрыгивали каждый раз, когда парень поворачивал голову к кому-то из компании. Хотелось убедиться в реальности Феликса, потому что вот он, сидел здесь такой простой и обыкновенный, а Хёнджину казалось, что парень вылез из сказки, притащив за собой волшебные речи и неестественную для этого мира чудаковатость. Да, Феликс был просто чудный и чудной.***
— И где ты свою шапку посеял? — ворчливо заметил Минхо, снимая с себя светлый пушистый шарф и обматывая его вокруг шеи и головы дрожащего Хёнджина. Хван благодарно улыбнулся другу кончиками обветрившихся губ — Ли всегда много возмущался, угрожал и ворчал, но продолжал делать вот такие заботливые вещи, не забывая натянуть на лицо маску недовольства и вынужденности. Минхо был таким с самого детства, всегда напоминая Хёнджину о том, что он старше, как бы хвастаясь, но подразумевая то, что старшие должны заботиться о младших. Поэтому в девять лет Минхо благородно отдавал другу самые лучшие игрушки, в тринадцать внимательно слушал все слова учителя на уроках алгебры, чтобы потом помогать недоумевающему от кучи формул и неизвестных младшему, а в шестнадцать научился готовить любимый Хёнджином яблочный пирог и варить безалкогольный глинтвейн. От шарфа Минхо пахло малиновым чаем и сладкой выпечкой. От самого Минхо всегда пахло также. — Мне тут идти всего ничего, — возразил Хёнджин и, вопреки своим словам, уткнулся носом в тёплый шарф. — Нам постоянных соплей Сынмина хватает, — фыркнул Ли, накидывая на голову капюшон от куртки и прячась от маленьких холодных снежинок. — Не хватало ещё тебе нос вытирать. Шуруй домой скорей. По правде говоря, Хёнджин не хотел домой. От Минхо, как и от всех его друзей, словно исходил мягкий тёплый свет, греющий уютом и заботой. Рядом с друзьями и с Ли в том числе было комфортно, и мрачные мысли, пугаясь света, прятались, не желая высовываться и заполонять собою голову Хвана. Иногда, конечно, самые смелые показывались и начинали громко заявлять о себе, но тёплые улыбки друзей сразу убивали их, заставляя сгорать в огне доброй дружбы. Но Хёнджин ночевал у Минхо все выходные, не желая пересекаться со своей матерью, от которой на всю их небольшую квартиру пахло алкоголем и сигаретами и которая целыми днями ворковала со своим парнем по телефону. Напрашиваться на ещё одну ночёвку было стыдно, хотя Ли наверняка бы отвоевал у родителей разрешение на то, чтобы друг остался у него на ещё одну ночь. — Хорошо, — выдохнув пар изо рта, согласился Хёнджин. — Пока, хён. Минхо чуть улыбнулся и, помахав рукой, направился неспешным шагом в сторону своего дома, в котором его встретят его родители с вкусным ужином и три ласковых кота — Суни, Дуни и Дори. Хёнджин проводил друга взглядом и, тихо вздохнув, пошёл домой — в холодную невзрачную квартиру с пустым холодильником и давящим чувством одиночества. Вечер Хёнджина мало чем отличался от утра: также хотелось спать, также было холодно ногам, потому что по полу гулял сквозняк, в холодильнике также ничего не было и за окном было также темно. И так каждый день: в этой квартире с недавних пор существовал свой круговорот вещей, который никогда не нарушался. Больше тут не звучал смех Хёнджина, — только пьяное хихиканье его матери, когда она разговаривала по телефону, — больше не пахло только что приготовленным ужином, больше не слышались нравоучительные советы родителя своему ребёнку. Тут поселилось одиночество и умирающий подросток, а женщина, которой было плевать на своего сына, лишь изредка заглядывала сюда, чтобы вскоре вновь бесследно исчезнуть. Иногда Хёнджину хотелось исчезнуть также, как и его мать, и оставить своего верного спутника жизни одиночество в… одиночестве. Хёнджин кинул потрёпанный рюкзак к рабочему столу и упал на кровать, впиваясь взглядом в белый потолок. Та же картина, что и с утра — и те же мысли, сдавливающие грудь. Может, когда-нибудь что-то изменится? У Хёнджина был чёткий список дел на каждый вечер: пятнадцать минут полежать на кровати, смотря в потолок и осознавая никчёмность своего существования, сделать домашнее задание, — потому что в кафе он никогда не успевал ничего сделать, отвлекаясь на разговоры с друзьями, — и, если прям совсем ничего не понятно, попросить списать у Сынмина, позвонить отцу, который жил в другом городе с другой семьёй, и послушать отрешённые гудки, отдающиеся ноющей болью в груди, принять душ, в котором затеряются солёные слёзы из потухших глаз, и отправится спать в холодную постель, укутываясь одеялом по самые уши, чтобы спрятаться от страшных и навязчивых мыслей. Он никогда не нарушал этот план, потому что нарушать его, собственно, было нечем. Иногда он сбегал от этого ужасающего списка дел к Минхо на ночёвки, где можно было немного расслабиться и позволить себе побыть нормальным подростком, а не умирающим телом с давно мёртвой душой, а потом всё равно возвращался, и всё снова повторялось. Последние полгода дни мало чем отличались друг от друга. Разве что новые глупые и немного безумные идеи друзей и сменяющиеся темы на уроках вносили хоть какое-то различие между серыми буднями, наполненными одиночеством. Последние полгода Хёнджин улыбался мягкой и тёплой улыбкой своим друзьям, сдержанной улыбкой своей матери и только запираясь в ванной позволял крупным солёным слезам скатываться по бледным щекам. Ванная комната была любимым местом Хёнджина в этой отвратительной квартире: здесь, за шумом падающей воды никогда не было слышно тихих всхлипов и хриплых судорожных вздохов, поэтому можно было не скрывать эмоции и дать им волю, позволяя полностью захватывать умирающее и такое ненавистное тело. Струи горячей воды ударялись о светлую кожу и скатывались вниз, облизывая порезы на запястьях, появившиеся совсем недавно. Парень запрокинул голову назад, тихо выдыхая и смотря на такой же белый, как и в его комнате, потолок: всегда, когда Хёнджину не хотелось видеть мир, он смотрел на потолок; если закрыть глаза, то темнота проберётся не только с мысли, но и в почти неживую душу. Зачем только Хёнджин схватился за лезвие пару дней назад? Теперь порезы неприятно щипало, и их приходилось прятать от внимательных глаз Минхо и уставших глаз Чана. Они бы сильно забеспокоились. Хёнджин очень не хотел, чтобы друзья беспокоились, потому что тогда они начнут задавать вопросы. Но хорошо, что сейчас холодная и мандаринная зима, и за манжетами школьных рубашек не видно алых полос на запястьях. А до тёплой и цветущей весны Хёнджин всё равно вряд ли доживёт.
Примечания:
Я действительно хотела описать гнетущую рутину, среди которой появляется маленький лучик надежды. Надеюсь, получилось.
