Последняя зима беззаботной юности

Мы с тобой убежим в звездные дали, Нам роднее матери глупая беспечность, И твои веснушки создавали Моё любимое созвездие - вечность.

      По всему залу разлетелся громкий звук удара мяча об пол, и Хёнджин быстро обернулся, ловя довольный взгляд. На бледном лице Феликса расползлась яркая радостная улыбка.       Лучи закатного солнца пробивались сквозь большие окна, освещая весь спортивный зал и окрашивая его в оранжевый цвет. От стен и высокого потолка отскакивало эхо звонких, неугомонных голосов восьмерых подростков, которые кричали и смеялись — здесь были только они: уроки уже закончились, а время секций ещё не началось, и весь зал был полностью в их распоряжении. От пола то и дело отскакивал с грузным хлопком упругий баскетбольный мяч; на ладонях чувствовалась пыль, а подошва кроссовок и кед неприятно скрипела о пол, но запал не проходил ни на секунду. Тут пахло спортивным инвентарём и резиной, и здесь было жарко, потому что все окна были закрыты, но им, если честно, не хотелось и думать о том, чтобы уйти отсюда — было слишком весело.       Феликс несколько раз похлопал в ладоши, — звуки хлопков эхом пронеслись по помещению, отскакивая от стен, — а Джисон победно вскрикнул, из-за чего Минхо, устроивший голову у младшего Ли на ногах, словно дремлющий кот, недовольно поморщил нос и кинул осуждающий взгляд на основной источник громких звуков — в прищуренных глазах словно был приказ замолчать. Хёнджин подхватил мяч, отскочивший от пола, и тихо хмыкнул, думая о том, что спортивный зал, — они пришли сюда после бесконечных уговоров Джисона, у которого был с собой чуть ли список с причинами, объясняющими почему они должны поиграть в баскетбол, — явно был плохим местом для отдыха — и, тем не менее, оба Ли, словно сонные коты, прижались друг к другу в другом конце зала, едва ли не посапывая под звонкие возгласы друзей. Точнее, посапывал Минхо — он удобно устроил голову на коленях младшего, и, прикрыв глаза, не то спал, не то чутко вслушивался в чужие переговоры; Феликс довольно щурил глаза, ловя на своей коже яркие лучи закатного солнца, и молчаливо наблюдал за игрой друзей — за игрой Хёнджина в частности, и это отвлекало. Хёнджин ловил на себе хитро-довольные взгляды, постоянно оглядывался, чтобы убедиться, что Феликс смотрел на него, пропускал мячи и алел щеками, когда слышал тихие смешки Джисона или Чанбина, которые кривляли его, строя глазки Феликсу и посылая ему воздушные поцелуи. Феликс смеялся над ними, а потом кидал улыбчивые взгляды на умирающего от смущения Хёнджина и подмигивал ему.       Хёнджин хорошо играл в баскетбол, но не когда за ним наблюдал Феликс. Его команда, состоящая из него, Чанбина и Чана, успешно проигрывала, и причина проигрыша не могла не смешить всю их компанию.       — Феликс! — воскликнул Джисон, подбегая ближе к двум друзьям и вытягивая руки для объятий. — Видел, как я мяч забросил! Подаришь мне в награду поцелуй? — и Хан вытянул губы трубочкой, падая на пол рядом с заливающимся смехом Феликсом.       Хёнджин обиженно вздохнул, буравя взглядом друга, который уже утянул Ли в крепкие объятия и делал вид, что вот-вот поцелует его. Разве он мог не ревновать, когда Феликс с сияющей улыбкой даже не отталкивал Джисона, который крутился вокруг младшего, пытаясь чмокнуть его в веснушчатые щёки? Пускай это было несерьёзно — Хёнджин лишь больше для вида возмущённо вздыхал, ахал и охал, привлекая к себе внимание солнечного Ли, который в ответ заливался переливающимся смехом и громко обещал ему подарить сотню поцелуев под общий смех друзей. Хёнджина это смущало, но где-то внутри него теплилась радость от того, что все так беззаботно и легко приняли их, даже не ставя под сомнение то, что они обязательно должны быть вместе. Шутки про них лились рекой, умильные вздохи раздавались с удивительной частотой каждый раз, когда Хёнджин оказывался рядом с Феликсом, Джисон и Чанбин были горазды прилипнуть к младшему, чтобы поддразнить подыгрывающего им Хёнджина, но никто не озвучил ни одного слова «против» — за ними очень быстро закрепилось звание сладкой парочки после того, как они пришли в школу с парными кольцами, и, хотя Хёнджин не хотел это признавать, ему это нравилось.       Кольцо, ровно такое же, как и у Хёнджина, и сейчас сияло на левой руке Феликса: оно закономерно переместилось на указательный палец, и все равно было немного большое и болталось вокруг тонкого пальца младшего. Хёнджин чуть нахмурил брови, неожиданно вспоминая, что пару недель назад это кольцо прочно сидело на безымянном пальце Феликса, что стало ещё одной причиной из миллиона причин для шуток их друзей.       — Будешь орать — я подарю тебе в награду кулак между глаз, — ворчливо заметил Минхо, хмуря брови и бросая на стушевавшегося Джисона раздражённый взгляд. — Тоже мне, герой-романтик…       — Что, хён, ревнуешь? — растянув губы в издевательской усмешке, протянул Хан, падая на пол рядом со старшим и протягивая руки к его лицу. — Хочешь, чтобы я и тебя поцеловал?       Минхо недовольно шикнул, — совсем как рассерженный кот, — и подорвался с колен Феликса, отбиваясь от рук Джисона, которые так и норовили схватить его; Хан дул губы уточкой и радостно смеялся, получая от старшего лёгкие шлепки по своим рукам. Минхо недовольно хмурил брови, отползая от настойчивого друга, а после и вовсе вскочил на ноги, принимаясь убегать от Джисона, который не оставлял свои попытки подарить всем Ли по поцелую, или хотя бы заключить каждого из них в крепкие объятия. Хёнджин хитро усмехнулся, замечая алеющие кончики ушей Минхо, и плюхнулся на пол рядом с Феликсом; чужие руки тут же нашли своё место на его плечах, притягивая парня в тёплые объятия. Хёнджин едва сдержал широкую улыбку, ловя на себе взгляд прищуренных глаз Чана, и легко коснулся руки Ли, поглаживая мягкую кожу тыльной стороны ладони.       Чужая рука была прохладной, а кольцо, свободно болтающееся на тонком пальце, обжигало холодом. Хёнджин бросил короткий, наполненный волнением взгляд на Феликса, который со слабой улыбкой и живым блеском в глазах наблюдал за перепалкой Минхо и Джисона; кожа миловидного лица словно стала бледнее за последнее время, а под большими глазами залегли синеватые тени усталости. Феликс, который всегда ярко светился, словно солнце, будто начал потухать, и это отзывалось бурлящим волнением внутри Хёнджина: он внимательно наблюдал за младшим, но тот исправно ел, не чихал и не кашлял, не жаловался на плохое самочувствие, но так и норовил заснуть где попало, будь то урок, на котором объясняли важную тему, — Джисон всё время рассказывал, как Феликс строил баррикады из учебников, чтобы не попасться учителю, — или перемена, на которой они вместе собирались и обсуждали всё, что только можно — и даже общий галдёж из семи голосов парней не мешал Феликсу сладко посапывать на плече Хёнджина. Хван точно не знал, что происходило, и даже толком не мог собрать паззл воедино, но где-то внутри него зарождалась гнусная тревога, которая стискивала его сердце каждый раз, когда он замечал бледность любимого лица.       — У тебя такие холодные руки, — шёпотом заметил Хёнджин, обхватывая своими руками чужую кисть и мягко касаясь губами розовеющих костяшек пальцев.       — На полу сидеть прохладно, знаешь ли, — со смешком заметил Феликс, передёргивая плечами. Он придвинулся ближе к старшему, ставя подбородок на его плечо. — Тебя что-то тревожит?       — Ты, — тихо вздохнул Хван, бросая короткий взгляд на друзей — они уже успели уговорить Минхо поиграть с ними баскетбол, и старший успешно заменил Хёнджина на площадке.       — Я? А что со мной?       — Ты словно… Потухаешь.       Хёнджин повернул голову к младшему, заглядывая в его глаза — в них промелькнуло что-то: прежних игривых искорок не было и в помине, вместо них — немое удивление, отразившееся на всем лице Феликса. Он растянул губы в доброй усмешке, словно не веря словам Хвана.       — Разве я похож на огонь? — заискивающе спросил Феликс, щуря глаза.       — Ты похож на солнце.       — Солнце не может потухнуть, Джинни.       Феликс был прав: солнце никогда не потухало, оно лишь уходило за горизонт, чтобы следующим утром вновь озарить своими лучами прохладную землю и согреть её заново. Так и было в их отношениях: Хёнджин чувствовал себя отчаянным замёрзшим цветком, древом с голыми ветвями, пустой землёй — и он оживал и жил, стоило только прийти Феликсу, который был солнцем, без которого невозможна была жизнь и само существование Хёнджина в целом. Он каждый раз отчаянно мечтал о том, чтобы не расставаться со своим личным солнцем ни на секунду, но это закономерно происходило, и для Хёнджина словно наступала мёртвая, сковывающая своим холодом ночь. Может быть, именно поэтому он так переживал за Феликса — ему не хотелось и думать о том, что однажды его солнце не появится на горизонте, одаряя его своей самой яркой и милой сердцу улыбкой; но с Ли что-то происходило, и Хёнджин, который обычно был тем, кто открывал свои тревоги младшему, наконец почувствовал, что он может стать тем, кому откроется сам Феликс.       Но Феликс, кажется, ничего и не скрывал: не прятал взгляд, не смотрел печальными или отстранёнными глазами, улыбался также ярко и искренне, как и всегда, и, казалось, на его душе не было ни одной тревоги, которая могла бы приносить ему душащую боль. С ним всё было хорошо, но что-то внутри Хёнджина дёргало его сердце за невидимые ниточки, заставляя его взволнованно биться и переживать.       — И всё же, — не унимался Хёнджин, чуть сжимая чужую руку и хмуря брови. — Что-то случилось?       — Нет, ничего, — солнечно улыбнулся Феликс, который, видимо, был доволен этой заботой со стороны старшего. Он мягко коснулся губами чужого виска, приглаживая растрёпанные розовато-сахарные волосы свободной рукой. — Со мной всё хорошо. Не переживай.       Феликсу хотелось верить: его вкрадчивый, спокойный голос поселял в беспокойной душе Хёнджина то редкое умиротворение, которое он всегда чувствовал рядом с младшим. Казалось, что с Феликсом, с чудесато-чудным парнем с россыпью веснушек-солнечных лучиков на щеках никогда не могло приключиться чего-нибудь плохого: он носил на пальцах кольца с камнями-оберегами, на его длинной шее всегда болтались подвески-талисманы с лазуритом, ониксом или нефритом, в его карманах, стукаясь друг о друга, шептали что-то руны, а любые карты в его руках словно собирали все знания о прошлом, настоящем и будущем. Феликс был воплощением спокойствия, и даже Минхо, который был горазд нервничать из-за самых маленьких проблем, рядом с ним становился тихим и безмятежным.       Ещё Феликса очень хотелось поцеловать — прямо сейчас, в губы, чтобы ловить сдавленные смешки и тихие вздохи в поцелуй, чувствовать, как чужие пальцы с кольцами зарываются в пряди волос, щекочут шею и мягко гладят щёки. Этот порыв Хёнджин сдержал, — остальные бы застебали их до смерти, если бы увидели, как они целуются, — и бросил на сидящего рядом парня горящий и одновременно смущённый взгляд. Феликс, конечно же, всё понял, — иногда казалось, словно он умел читать мысли, — и, растянув губы в довольной улыбке, быстро схватил вздрогнувшего от неожиданности Хёнджина за воротник рубашки, притягивая старшего ближе к себе. Хёнджин взволнованно вздохнул, зажмуривая глаза и чувствуя, как чужие губы оставили мягкий поцелуй на кончике его носа; тёплое дыхание парня едва коснулось его щеки, и он услышал тихий смешок близко-близко.       — Ты милый, Джинни, — мурлыкнул Феликс, отпуская ворот рубашки старшего и усаживаясь рядом с ним.       — Обломщик, — обиженно пробурчал Хёнджин, чувствуя, как уши и щёки начали ужасно сильно гореть, а по лицу растеклась краска. Он отвернулся от Феликса, начиная угрюмым взглядом наблюдать за игрой друзей, которые, казалось, и вовсе забыли про них.       — Хочешь, чтобы я поцеловал тебя?       — Отстань…       — Ну, раз не хочешь, значит не буду целовать. Совсем.       Хёнджин порой умирал внутренне и сгорал от смущения из-за этих поддразниваний Феликса, которые всегда безотказно влияли на него. Младшему нравилось его смущать: он любил шептать что-то ему на ухо, касаясь губами нежной кожи, неожиданно целовать в уголок губ, когда никто не видит, брать за руку, переплетать их пальцы и иногда оставлять маленькие поцелуи на тыльной стороне ладони; и если Хёнджин показательно возмущался, алея щеками, то Феликс довольно улыбался и продолжал дразнить, шуточно угрожая тем, что больше никогда не приблизится к старшему ближе, чем на один метр, не говоря уже о поцелуях.       — Потом. Не при всех, — тихо прошептал Хёнджин, пряча лицо в ладонях и продолжая наблюдать за друзьями через просветы между пальцами. Он чувствовал, как его лицо горело, и ставил всё на то, что его щёки залило алой краской. — Поцелуешь?       — Обязательно, — согласно кивнул Феликс, щуря искрящиеся глаза, в которых плясали маленькие чертики — они всегда были там, когда младший замышлял какую-то шалость, а он это делал на постоянной основе.       О пол вновь ударился с громким хлопком мяч, и Джисон, вскинув руки вверх, радостно засмеялся — кажется, их команда победила. Минхо, скрестив руки на груди, демонстративно закатил глаза, отпихивая от себя Хана, который теперь скакал вокруг него, хвалясь своим достижением. Чан и Чанбин довольно улыбались, поглядывая на неугомонного друга — Хёнджин бы совсем не удивился, если бы обнаружил, что старшие поддавались младшим. Джисон с радостной улыбкой подбежал к Хёнджину и Феликсу, заключая их обоих в крепкие объятия, и громко рассмеялся, кидая весёлые взгляды в сторону недовольного, — все знали, что это всего лишь показуха, — Минхо, губы которого подрагивали в едва сдерживаемой улыбке. Хан вновь вытянул губы трубочкой в попытке поцеловать Феликса, который со смехом пытался отпихнуть друга, отворачивая голову в сторону.       — Ну Ли-и-икс! — обиженно протянул Джисон, корча грустно-драматичное выражение лица. — Хёнджина, ты, наверное, по десять раз на дню целуешь, а я? Я же твой самый лучший супер-пупер друг! — он сделал вид, что вытирает ненастоящие слёзы с глаз и горестно вздохнул. — Неужели у тебя не найдётся даже маленького поцелуйчика для меня?       — Иди с Минхо-хёном лобызайся, — ворчливо заметил Хёнджин, хмуря брови и кидая на друга угрюмый взгляд.       — Минхо-хён отказал мне и даже угрожал! — разочарованно воскликнул Хан, выпячивая вперёд нижнюю губу.       — Он просто стесняется, — с лукавой улыбкой заметил Феликс, кидая довольный взгляд в сторону старшего Ли, который, услышав чужие слова, тихо цокнул и закатил глаза. — Попроси его получше.       — Что, прямо как Хёнджин тебя только что упрашивал? — сверкнув глазами, уточнил Минхо, расплываясь в ответной усмешке.       Хёнджин тихо охнул, чувствуя, как его щёки загорелись алым, и спрятал лицо в ладони, тихо фыркая на громкий смех Джисона, раздавшийся прямо под ухом. Чужие шутки, пускай добродушные, совсем не злые, смущали ничуть не хуже поддразниваний Феликса, который прямо сейчас сиял широкой улыбкой, очевидно довольный тем, что Минхо обратил внимание на их разговор. Феликс был совсем простым и одновременно с этим удивительно необычным: его вообще никогда ничего не смущало, и он был готов громко-громко кричать на весь мир о своей любви, не скрывая ничего в своей душе. Хёнджин был его противоположностью, — наверное, поэтому они так хорошо сошлись, словно где-то на небесах их создавали только друг для друга, — и он прятал всё, даже свою любовь, хотя порой ему так хотелось вести себя также непринуждённо, как и его возлюбленный: тоже заключать в крепкие объятия, оставляя лёгкие поцелуи на веснушчатых щеках, или крепко сжимать чужую руку, переплетая пальцы.       Они быстро собрались, — совсем скоро в спортзал должны были прийти баскетболисты, — и с шумом, криками и смехом выбежали на улицу, топча пушистый снег потёртыми тяжёлыми ботинками. Джисон, с распахнутой курткой, которая итак была совсем не тёплой, со съехавшей шапкой, которую когда-то подарил ему Феликс, и с покрасневшими от холода щеками, бежал впереди всех, иногда захватывая снег с сугробов и вылепляя небольшие снежки, которые тут же летели в лица его друзьям. Минхо, получив снежком прямо между глаз, возмущённо вздохнул и, сжав кулаки, кинулся за Ханом, который с диким визгом и смехом принялся от него убегать, пока не поскользнулся на повороте, сваливаясь в ближайший сугроб и утягивая старшего друга следом за собой. Сынмин, укутанный по самую макушку в тёплый вязанный шарф, что-то пробурчал себе под нос и тихо фыркнул, беря за запястье идущего рядом Чонина и пряча его руку вместе со своей в карман своего пуховика; младший, который до этого старательно пытался согреть свои руки, залился краской по самые уши и спрятал лицо в поднятом воротнике своего пальто. Чан тихо посмеивался с выкриков и шуток своих друзей, идя позади всех остальных, Чанбин то и дело оборачивался к самому старшему, чтобы что-то сказать ему, а после поравнялся с ним. Хёнджин шёл рядом с Феликсом, который с интересом слушал эмоциональный рассказ Чанбина, и улыбался, иногда ловя на себе взгляд любимых искрящихся глаз — Феликс словно проверял, не ушёл ли куда Хёнджин, и, обнаружив, что тот всё также находился рядом, довольно улыбался сам себе.       Джисон в который раз напросился в гости к Минхо, — или это Минхо упросил Джисона пойти к нему в гости, — и они вдвоём ушли в сторону дома Ли; Хёнджину Минхо тоже предложил пойти к нему, сразу выкидывая туз из рукава в виде обещания приготовить яблочный пирог, но Хван отказался — ещё сегодняшним утром он согласился на предложение Феликса посмотреть фильм дома у последнего. Чан ушёл, когда на горизонте появилось небольшое кафе, в котором парень подрабатывал после уроков, а Чанбин, Сынмин и Чонин увильнули следом за ним, чтобы посидеть вместе за столиком и поделать вид тщательного выполнения домашнего задания. Хёнджин проводил взглядом друзей, которые, идя следом за самым старшим в их компании, что-то бурно обсуждали между собой, и повернулся к Феликсу, который, засунув руку к нему в карман, переплёл вместе их пальцы и улыбался самой широкой улыбкой из своего арсенала. В его глазах плясали хитрые искорки, которые до глубины души и всем сердцем любил Хёнджин, и его веснушчатые щёки покраснели от мороза — он был живым, самым настоящим, стоял совсем рядом с Хёнджином, а тот вдруг почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.       Как, оказывается, мало Хёнджину нужно было для счастья — всего лишь чудесато-чудной паренёк с бесконечным заделом на самые безумные идеи, широкой и искренней улыбкой и верой во всё самое лучшее. А ведь совсем недавно Хёнджин считал себя ужасно несчастным — но Феликс был его солнечным спасением, лучиком солнца, освещавшим дорогу в непроглядной тьме.       Они дошли до дома Феликса за, кажется, считанные секунды. Хёнджин едва ли мог оторвать взгляд от любимого лица, на котором сияла улыбка; Феликс смеялся, пока рассказывал какую-то забавную историю, тихо хихикал, когда Хёнджин выдавал случайные шутки, и растягивал губы в нежной улыбке, если что-то начинал рассказывать сам Хван. Дом семьи Ли как всегда встретил гостя тёплым светом и запахом терпкой корицы, расползавшимся по всем комнатам и щекотавшим носы вошедших внутрь подростков. Феликс что-то щебетал о том, что сегодня дома наконец-то никого нет, и они могут спокойно побыть вдвоём, не боясь, что их взгляды и улыбки, предназначенные исключительно для двоих, увидит кто-то ещё; Хёнджин слушал его, тянул губы в мягкой улыбке и смотрел нежным взглядом на радостного парня, который стягивал с себя тёплую куртку и приглаживал растрёпанные и электризующиеся светлые волосы к голове.       Протянув руку, Хёнджин аккуратно коснулся холодными и покрасневшими от уличного мороза пальцами до чужой щеки и заправил прядь волос за ухо, на кончике которого звёздами сияли очаровательные веснушки. Феликс резко замолчал и перевёл удивлённый взгляд на старшего, и Хёнджин вдруг почувствовал, как по его лицу начал расползаться румянец.       — Не смотри на меня так, — тихо буркнул старший, отворачиваясь и начиная стягивать с себя куртку.       — Стесняешься? — в любимом низком голосе послышались довольные ехидные нотки, и Хёнджин почувствовал, как чужие руки обнимают его со спины, ловко забираясь прохладными пальцами под тёплый вязанный кардиган. Старший едва вздрогнул и тихо вздохнул, когда Феликс прижался щекой к его плечу.       — И не задавай мне таких вопросов, — ещё тише фыркнул Хёнджин, громко выдыхая, когда чужие прохладные пальцы аккуратно зарылись в его волосы, мягко касаясь кожи головы.       — А дышать можно? — со смешком спросил Феликс, наклоняясь и заглядывая в лицо старшему.       — Не издевайся, — возмутился Хёнджин, выпутываясь из чужих рук под тихий переливающийся смех младшего.       — Хорошо, прости. Пойдём ко мне.       У Феликса в комнате всегда был маленький творческий беспорядок, который, тем не менее, делал это место ещё более уютным и родным. На кровати лежал сбившийся тёплый плед, который насквозь пропах корицей и тёплым шоколадом, а ещё цедрой апельсина, которой всегда пахло от Хёнджина — он любил заматываться в этот плед по самые уши каждый раз, когда приходил домой к Феликсу. На рабочем столе лежала стопка учебников, к которым никто никогда не прикасался, — учебник по географии и вовсе служил подставкой под неустойчивую настольную лампу, — а к небольшой пробковой доске были прикреплено множество фоток, сделанных на старенький фотоаппарат, — в самом центре висела большая фотография всей их компании, где на лице каждого из восьми подростков сияла яркая-яркая улыбка, — и небольшой лист с рисунком — портретом Феликса, который однажды набросал Хёнджин и оставил младшему как маленький подарок. На полках косились книги с красивыми переплётами и удивительными историями внутри, по потолку рассыпались золотые звёзды из картона, которых, казалось, с каждым разом становилось всё больше и больше, у маленького телевизора на полу были раскиданы коробки с дисками. Эта комната была идеальным воплощением Феликса, его внутреннего мира, и Хёнджину хотелось остаться здесь навсегда: они бы вместе с младшим ютились на небольшой мягкой кровати, болтая допоздна перед тем, как заснуть, пили бы сладкий чай и ели брауни, которые обязательно бы испёк Феликс, рассматривали блестящие звёзды на потолке, представляя, что они лежат под настоящим ночным небом. Тут было сказочно-уютно, совсем как рядом с Феликсом.       Хёнджин завалился на чужую кровать, раскидывая руки и ноги в разные стороны, пока Феликс присел на пушистый ковер, чтобы выбрать фильм из того многообразия дисков, что валялись перед телевизором. Хёнджин буркнул что-то про то, что хочет посмотреть романтику, — он всегда выбирал этот жанр, — и уже спустя несколько минут Феликс уселся рядом с ним на кровать в позу лотоса, а на небольшом экранчике загорелась заставка. Младший протянул Хвану горсть конфет, которые всегда лежали в его комнате для гостей-сладкоежек, — но обычно они их так и не дожидались, потому что и сам Ли уминал сладкое за обе щёки, — и Хёнджин, не глядя, забрал их себе — он уже был увлечён фильмом, события которого только-только начинали разворачиваться на экране. Он едва обратил внимание на то, что Феликс, улёгшись рядом с ним, укрыл их обоих пледом и прижался щекой к его плечу: чужое тёплое дыхание щекотало открытую кожу шеи, и пряди светлых волос мягко касались лица. Они лежали в тишине, наблюдая за историей двух влюблённых, и увлечённо следили за событиями.       — А помнишь, — тихо зашептал Хёнджин, когда на экране показали трепетный поцелуй главных героев, — ты сегодня обещал меня поцеловать?       — Вот так? — хохотнув, уточнил Феликс, указывая в сторону телевизора, где поцелуй героев из нежного плавно превращался в страстный.       Хёнджин тихо вздохнул, чувствуя, как его лицо начинает печь от смущения, и уткнулся подбородком в сложенные на кровати руки, наклоняя голову и пряча краснеющие щёки от искристого смешливого взгляда младшего. События, происходящие на экране, тоже не делали ситуацию лучше: герои продолжали целоваться, а Хёнджин чувствовал, как с каждой секундой всё больше и больше краснеет его лицо, уши и шея. Он ощущал ужасную неловкость, и самое стыдное — это то, что на вопрос Феликса он очень хотел ответить утвердительно, но из-за смущения он не мог ничего сказать.       Хёнджин крупно вздрогнул, когда почувствовал, как прохладные пальцы младшего заправили прядь его волос назад, и в следующую секунду чужие мягкие губы прижались в поцелуе к коже за ухом. Табун мурашек пробежался по всему телу, и старший распахнул глаза в немом удивлении, бросая ошарашенный взгляд на Феликса, который чуть отстранился, находясь при этом всё равно очень-очень близко. В прищуренных глазах Ли прыгали искорки озорства, и младший тянул губы в довольной улыбке, от которой теплело на душе, а щёки пекло ещё сильнее.       — Если захочешь, могу и так поцеловать, — с хитрой усмешкой зашептал Феликс, кивая в сторону телевизора — Хёнджин, правда, уже не следил за фильмом, полностью поглощённый младшим, лицо которого находилось в нескольких сантиметрах от его.       — Хочу, — с придыханием и едва слышно ответил он, не отрывая взгляда на чужого лица.       Его сердце готово было сломать рёбра, и он едва посмел вдохнуть воздух, которого резко стало слишком мало, когда Феликс, мягко коснувшись кончиками пальцев его щеки, коснулся своими губами его губ, утягивая старшего в чувственный поцелуй. Они целовались далеко не в первый раз, но отчего-то именно сейчас всё стало совсем по-другому: невинность и лёгкость, с которыми были подарены прошлые поцелуи, ушли на второй план, и Хёнджин чувствовал, как внутри разгорался пожар: этот поцелуй, томный и волнующий, заставлял голову кружиться. Он мелко вздрогнул, почувствовав, как влажный язык мягко коснулся его губ, и приоткрыл рот, позволяя младшему углубить поцелуй. Хёнджин едва подрагивающими руками гладил плечи Феликса, скрытые за тонкой тканью рубашки, через которую чувствовался жар чужого тела, пока воздуха с каждой секундой становилось всё меньше. Внутри чувства бушевали с безумной силой, обжигая своей горячностью, и Хёнджин не знал, куда их деть, боясь выплескивать такой поток на младшего, который, казалось, наоборот распахивал душу всё сильнее, с головой окунаясь в долгий, всепоглощающий поцелуй. Феликс словно был везде, полностью вытесняя из сознания старшего любые мысли: он был прикосновениями чужих мягких губ, был тихим шорохом одежды и едва слышным звуком поцелуя, был вкусом сладкий конфет и переслащенного чая, которыми отдавали его губы. Руки Хёнджина беспорядочно путешествовали по чужому телу: касались нежной кожи лица, зарывались пальцами в пушистые волосы, миражом пробегались по позвонкам шеи, вызывая тихие вздохи и довольную улыбку в поцелуй.       Всего было так много одновременно, что, когда Феликс мягко отстранился, оставляя напоследок легко касаясь губами щеки старшего, Хёнджин понял, что одного такого поцелуя ему катастрофически мало, но мысль о том, чтобы попросить Ли об ещё одном поцелуе, смущала до горящих ушей. Под пледом стало жарко, и чужое горячее дыхание обжигало чувствительную кожу, заставляя вздрагивать от тянущего чувства внизу живота. Хёнджин алел щеками, утопая в густом смущении, и смотрел куда-то мимо Феликса, иногда задерживая отчаянный взгляд на чужих влажных губах, которые застыли в мягкой усмешке.       Чужая рука, огладив его щеку и заправив прядь волос за краснеющее от стыда ухо, плавно переместилась на плечо, легко надавливая на него; Хёнджин поддался лёгкому напору, переворачиваясь на спину, и притянул Феликса ближе к себе, едва не сталкиваясь с ним губами. Ли довольно хихикнул и, наклонившись, оставил нежный поцелуй на линии челюсти, неспешно переходя на кожу шеи; Хёнджин зажмурил глаза, стараясь выровнять сбившееся дыхание, и откинул голову назад, позволяя чужим губам прочертить влажную дорожку к ключицам, едва выглядывающим из-под ворота смявшейся школьной рубашки. Прикосновения мягких губ обжигали, и места поцелуев горели огнём, словно на нежной коже оставались ожоги. Хёнджин тихо вздыхал с каждым маленьким поцелуем, жмуря глаза от удовольствия, растекавшегося по всему телу, и слабо цеплялся пальцами за рубашку младшего; на фоне звучали голоса героев фильма, но парень не слушал их, потеряв нить повествования ещё в тот момент, когда чужие губы коснулись его собственных. Прохладные прикосновения рук Феликса, пускающие мурашки по всему телу, плавно спустились на талию, и с губ старшего, горящих после поцелуя, слетел тихий стон, растворившийся в разговорах героев с телевизора — и, тем не менее, он был отчётливо слышен для каждого из двух парней.       Хёнджин стыдливо вжал голову в плечи, отталкивая младшего от себя, и прикрыл рот рукой, глядя ошарашенным взглядом на недоумевающего Феликса. Щёки пекло от смущения, а кожа шеи горела от фантомных ощущений поцелуев; внизу живота тянуло густым возбуждением, а форменные штаны недвусмысленно топорщились, и Хёнджин молился всем богам, чтобы Феликсу не пришло в голову оторвать взгляд от его лица, — хотя лучше бы Феликса вообще не было сейчас в комнате, потому что старший был готов провалиться под землю от стыда, с каждой секундой накрывающего новой волной.       Хёнджин не должен был так возбуждаться от поцелуев.       — Хёнджин? — тихо позвал парня Феликс, и тот понял, что он смотрел на младшего широко распахнутыми глазами уже где-то с минуту.       — Я, э… Прости, — запинаясь, пробормотал Хёнджин, уводя взгляд в сторону — ему гораздо легче было смотреть на плакаты каких-то групп, висящих на стене, чем в глаза Ли. В своей голове он судорожно перебирал все варианты оправданий, но по итогу лишь криво улыбнулся и тихо спросил: — Продолжим смотреть фильм?       — Со стояками? — кинув многозначительный взгляд на всё ещё топорщащиеся штаны старшего, уточнил Феликс. Хёнджин, поперхнувшись воздухом, громко закашлялся, чувствуя, как стыд накрывает его настоящим цунами. Иногда Ли был слишком прямолинеен, хотя обычно ему было свойственно говорить загадками. — Это какой-то особый вид удовольствия?       — Выражения подбирай! — фыркнул Хёнджин, отпихивая от себя довольно хихикающего младшего.       — Да я же просто факт озвучил!       — Ну вот и сиди со своим фактом в штанах и не мешай мне смотреть фильм!       Феликс едва ли не задыхался от смеха, пряча лицо в сгибе локтя, — и где потерялся тот святой ангел, который озарял даже самый пасмурный день своей светлой улыбкой? — пока Хёнджин, густо алея щеками, устраивался на кровати подальше от младшего, который уже тянул свои юркие руки к его бёдрам. Он чувствовал, как внутри закипало возмущение, и пытался вникнуть в сюжет фильма, но нить повествования была безвозвратно упущена, новые герои, появившиеся на экране в момент, когда парни были заняты друг другом, вызывали только недоумение, и наблюдать за историей, из которой был вырван значимый кусок, стало совсем неинтересно — скучно, особенно по сравнению с перспективой вновь вернуться к развязным поцелуям. Внизу живота всё ещё тянуло томным возбуждением, и случайные прикосновения Феликса к руке Хёнджина, безвольно лежащей на кровати, посылали по всему телу волны мурашек и едва терпимого волнения, которое отдавалось приятым эхом где-то в животе. Фильм снова стал лишь фоном, и старший украдкой бросал взгляды на лежащего рядом Ли, который, успокоившись, тоже старательно пытался погрузиться в происходящее на экране; его очаровательные губы бантиком распухли и покраснели от долгого поцелуя, и Хёнджин почувствовал, как с новой силой запекло его щёки, когда он подумал о том, что его губы выглядят также.       — Ты скоро во мне дыру прожжёшь, — довольно протянул Феликс, не отрывая взгляда от экрана телевизора; его губы едва дрогнули в усмешке, когда Хёнджин переполошено вздохнул, стараясь сделать вид, словно он даже и не думал смотреть на младшего. Получалось у него плохо. — Ты так сильно смущаешься.       — А ты не смущаешься вообще, — справедливо заметил старший, словно в реакции Ли действительно было что-то предосудительное.       — Ага, — улыбнулся Феликс, согласно кивая. Он нарочито невинно похлопал глазами, переводя взгляд на старшего. — Теперь твоя очередь меня целовать.       Ли вытянул губы трубочкой, с трудом сдерживая рвущиеся наружу смешки — ему доставляло удовольствие смущать и подшучивать над Хёнджином, который алел щеками и прятал взгляд от каждого такого действия. Старший тихо хмыкнул себе под нос, разглядывая хихикающего Феликса: его глаза сверкали смешинками, поблёскивая в свете желтоватого света гирлянды, светлые волосы, обрамляющие лицо, растрепались после активных поцелуев, школьная рубашка смялась, выправилась из брюк, оголяя гладкую кожу спины; младший довольно морщил аккуратный нос, по которому рассыпались маленькие созвездия веснушек, и щурил глаза, кидая на Хёнджина задиристые взгляды — словно хотел взять старшего «на слабо», и Хёнджин правда вёлся на это. Он лёг обратно рядом с Феликсом, резко притягивая его к себе и врезаясь в чужие губы грубым поцелуем; младший тихо ахнул, — от неожиданности, — и, зарывшись пальцами в сахарные волосы Хёнджина, углубил поцелуй.       Феликс был словно разгорающийся огонь: он кусался, с лёгкостью перехватывая инициативу, тянул мягкие розовые волосы, направляя старшего в поцелуе и ловя губами его тихие вздохи. Хёнджин плавился под прикосновениями младшего, чувствуя, как возбуждение растекается по всему телу волнами. Руки Феликса гуляли по его телу, — гладили бока, легко давили на плечи, массировали спину, — и под чужими пальцами рассыпались мурашки по чувствительной коже; Хёнджин не знал, куда деть свои руки — он цеплялся пальцами за чужую рубашку, несколько верхних пуговиц которой расстегнулись из-за натяжения ткани. Голоса актёров всё ещё идущего фильма были едва слышны — они доносились словно из-под толщи воды, и парень даже не обращал на них внимание, совершенно не понимая смысл услышанных слов.       — Так что там с фильмом? — оторвавшись от губ старшего, уточнил Феликс, хитро щуря глаза.       — Ты выбрал какую-то хрень, — скептично заметил Хёнджин со знанием дела, будто причина его скуки по отношению к фильму и правда была в его качестве. — Он скучный.       — Целоваться со мной лучше? — со смешком спросил Ли, оставляя на линии челюсти старшего смазанный поцелуй.       — С тобой лучше абсолютно всё, — тихо ответил старший, мягко касаясь губами чужой щеки, по которой нежной акварелью растёкся румянец.       Феликс удивлённо похлопал глазами, и его розовое от лёгкого смущения лицо показалось Хёнджину удивительно очаровательным — он почувствовал, как по всему телу от самого сердца растеклась нежность к младшему. Хёнджин заправил прядь светлых пшеничных волос за ухо и оставил маленький поцелуй на кончике носа Феликса — тот сразу же забавно поморщился и довольно хихикнул, подставляя лицо под аккуратные прикосновения чужих губ: старший едва касался нежной кожи лица, целуя маленькие скопления веснушек на мягких щеках. Руки Феликса легко гладили плечи и шею Хёнджина, нежно щекотя кончиками пальцев чувствительную кожу, и старший чувствовал, как по его спине расползались волнительные мурашки: внутри все клокотало от чужих прикосновений. Хёнджин оставил последний поцелуй на крошечной веснушке, похожей на сердце, и отстранился, окидывая взглядом улыбающегося Феликса — такого волшебного, чудесато-чудного, с мягкими шёлковыми волосами, искрящимися глазами и веснушками-звёздочками.       Хёнджин едва мог дышать, когда Феликс, тихо хихикнув, наклонился к его шее, оставляя дразнящие поцелуи на нежной коже. Чужие руки легко огладили плечи и потянулись к пуговицам рубашки, расстёгивая их одну за другой, а руки Хёнджина тихо зазвенели ремнём на чужих штанах. В комнате Феликса, в которой всегда было тепло, теперь было ужасно жарко, и Хёнджин не мог избавиться от чувства, словно все его внутренности закипают, даже когда его рубашка упала на ковёр, не мешая мягким губам младшего путешествовать по его телу. От поцелуев горел каждый миллиметр кожи, прикосновения словно били током, и Хёнджин едва ли не утопал в этом ворохе ощущений, главным из которых было нарастающее желание: его руки забирались под ворот смятой рубашки, болтавшейся на плечах младшего, и липли к горячей коже чужого тела, с его губ срывались тихие вздохи следом за мягкими поцелуями, в голове путались мысли, каждая из которых была о Феликсе. Голоса актёров фильма смешивались со звуками поцелуев, шорохом ненужной одежды и тихими вздохами; гирлянда освещала тусклым желтоватым светом комнату, мягко ложась на обнажённые тела двух парней.       Хёнджин шумно вздохнул, вздрагивая всем телом, когда рука младшего, огладив его талию, скользнула к кромке штанов, едва задевая пальцами чувствительную кожу внизу живота; Феликс в ответ довольно хихикнул, поднимая взгляд искрящихся глаз на алеющее лицо старшего. Хёнджин громко сглотнул вязкую слюну, задерживая взгляд на распухших от поцелуев губах парня, и расстегнул собственные штаны, слушая смущённые смешки Феликса: у него покраснело всё лицо и кончики ушей, и взгляд бегал, не задерживаясь на чем-то одном, но он продолжал улыбаться хитрой улыбкой — это даже забавляло Хёнджина, но он был не в том положении, чтобы даже подумать о том, чтобы подшутить над младшим. Он облизнул губы, ловя на себе тяжелеющий взгляд Феликса, и, чуть усмехнувшись, притянул младшего ближе к себе и зарываясь пальцами в светлые растрёпанные волосы. Их поцелуй, смазанный и томный, заставил мозг полностью отключиться: внизу живота сладко тянуло удовольствием, руки подрагивали от нетерпения, и мягкие стоны изредка срывались с их губ, мешаясь друг с другом. Хёнджин с жадностью слушал чужие вздохи, касаясь горячего тела во всех местах, до которых могли дотянуться его руки: плечи, спина, грудь, талия, бёдра.       — Ты такой чудесный, — тихо прошептал Хёнджин, мягко целуя мочку чужого уха и слушая тихий смущённый смешок.       — Спасибо, я старался, — с хитрой усмешкой на губах ответил младший, даря Хёнджину благодарный, нежный поцелуй.       Старший мягко простонал в поцелуй, чувствуя, как Феликс, запустив руку под его нижнее бельё, обхватил пальцами ствол его члена, с нажимом проводя сверху вниз. Хёнджин ощутил, как его лицо загорелось сильнее от мысли о том, что они делали и что собираются делать, и эта мысль была разрушающей и убивающей, но от неё, — и от неспешных движений чужой руки по его члену, — внизу живота удовольствие завязывалось в крепкий узел нарастающего возбуждения. Хёнджин не должен был удивляться тому, что Феликс, который так часто смущал его своими двусмысленными намёками, простыми движениями своей руки доводил его до дрожи, но он едва ли мог представить, что это будет так приятно: с его губ срывались несдержанные стоны, которые младший ловил поцелуями, его руки, лежащие на чужой талии, подрагивали, а дыхание, и без того давно не ровное, совсем сбилось. Феликсу, судя по его довольной улыбке, это ужасно нравилось, и он, не сводя взгляда с лица старшего, постепенно наращивал темп.       — Ты прелесть, Джинни, — промурчал младший на ухо Хёнджин, едва касаясь губами мочки.       — Не издевайся, — выдохнул Хван, прикрывая глаза и втягивая носом воздух — в комнате пахло их телами и терпкой корицей.       — Я и не думал, — прошептал Феликс, и в его голосе можно было уловить смешливые нотки — он точно издевался.       Хёнджин тихо вздохнул, запуская пальцы под резинку трусов младшего и с нажимом проводя по выпирающим тазовым косточкам чужого тела — Феликс шумно выдохнул, упираясь горячим лбом в его плечо. Старший аккуратно огладил чужое бедро и обхватил рукой давно вставший член, проводя большим пальцем по головке и ловя громкий дрожащий стон под самым ухом.       — Ох, чёрт, — выругался Феликс, едва касаясь губами кожи плеча Хёнджина.       — Ты прелесть, Ликси, — тихо усмехнулся старший, целуя Ли в висок.       Феликс ничего не ответил: он вскинул голову и мягко простонал, жмуря глаза от удовольствия, которое растекалось по его телу. Его рука вновь возобновила ритмичные движения, и старший, откинувшись на мягкие простыни, несдержанно выдохнул, не прекращая двигать кольцом пальцев вдоль члена Феликса. Чужие хриплые стоны, иногда совсем тихие, иногда пронзительно громкие, словно били разрядами по оголённым нервам, заставляя густое возбуждение нарастать; Феликс жмурил глаза, когда Хёнджин проводил пальцем по головке, тихо хныкал, когда старший замедлял темп, — а потом мстил тем же, — надрывно дышал и стонал, когда Хван ускорял движения своей руки — и бессовестно сводил Хёнджина с ума. Феликс тихо простонал в губы старшего и утянул его в глубокий смазанный поцелуй, сразу же углубляя его; парень вздрагивал от ритмичных движений руки, и Хёнджин чувствовал, как приближается его оргазм лишь от одного осознания того, что и Феликс уже близко.       — Твою мать, — простонал младший в губы Хёнджина, который вздрогнул от того, что чужая рука резко начала двигаться быстрее. — Блять, я сейчас…       Удовольствие резко прошило всё тело, раздаваясь звоном в голове, и оргазм, всё это время мельтешащий где-то совсем на грани, накрыл волнами. Сквозь эхо звона в голове Хёнджин услышал чужой громкий стон — Феликс над ним задрожал от оргазма, пачкая руку старшего белёсым липким семенем, и почти упал на лежащего под ним парня, цепляясь за него руками. Хёнджин открыл зажмуренные до этого глаза, бросая короткий взгляд на потолок, усыпанный звёздами из золотистого картона, и, притянув чистой рукой лицо младшего за подбородок, оставил на его губах крепкий, чувственный поцелуй, на который мгновенно ответили тем же. Он отстранились друг от друга, тяжело дыша и хватая воздух ртом, и Хёнджин почувствовал, как его мгновенно накрыло покрывалом ужасного смущения: его щёки вспыхнули алым, и он вжал голову в плечи, отворачиваясь от удивлённого такой реакцией Феликса.       Он до сих пор не мог поверить в то, что они и правда занимались чем-то… таким.       — Ты стесняешься? — вдруг громко спросил Феликс, и в его голосе послышались знакомые смешинки.       — Ох, отстань, — сокрушенно выдохнул старший, отворачиваясь от хихикающего младшего.       — Ты милашка!       — Какой ужас…       Феликс в ответ громко рассмеялся и, приподнявшись на локтях, оставил мягкий поцелуй на алеющей щеке Хёнджина; губы старшего чуть дрогнули в смущённой улыбке.       В его голове проскользнула мысль о том, что он и в самом деле самый счастливый человек на свете.