Последняя зима беззаботной юности

Снег над домами тихо кружится, Ёлки-красавицы сияют огнями. Наше счастье совсем недолго продлится, Но я верю в чудо любви между нами.

      Под Новый год маленький провинциальный городок оживал: взволнованные предстоящим праздником люди сновали туда-сюда с огромными пакетами, наполненными кучей подарков для родных и друзей, все магазины сияли гирляндами, новогодними игрушками и душистыми ёлками, которые, распушив свои иголки, радовали всех вокруг. На лицах окружающих цвели тёплые улыбки и сияли глаза, в школе учителя добрели и разрешали болтать на уроках, обсуждая планы на долгожданные выходные. Хлопья белоснежного снега кружились в воздухе, заметая дороги, дома и машины большими пушистыми сугробами, а солнце, сияющее на небе, приятно грело, не давая ледяному ветру заморозить доброту в сердцах людей. Праздничная суета кружила голову, заставляла поддаваться общему настрою, и улыбка сама расплывалась на лице, отказываясь исчезать.       Они сидели в привычном для них кафе, в дальнем углу, у большой, высокой, пушистой ёлки, которая раскинула свои колючие ветви на добрых полтора метра вокруг себя; она вся сияла золотистыми огоньками, которые опоясывали её зеленеющие иголки, блестела красными и золотыми шарами, балеринами, шишками, солдатиками и пахла так, что нос щекотал запах подступающего Нового года. Они глазели на эту новогоднюю красавицу большими, восхищёнными глазами, тихо перешёптываясь, словно украшенное дерево и правда могло их услышать; Чан широко улыбался, глядя на младших, которые едва не задыхались от восхищения, и продолжал разносить заказы — с недавних пор он работал здесь. Джисон замучал изредка проскальзывающего мимо них старшего вопросами о том, участвовал ли он в украшении этой ёлки, а Феликс глядел на Чана гордо сияющими глазами и со знанием дела кивал на все вопросы, адресованные совсем не ему. Хёнджин сидел в кресле, стоявшем совсем рядом с ёлкой, и прятал голову под её раскидистыми ветвями, чувствуя, как её иголки едва касаются его выкрашенных в розовый волос, и ему нравилось слышать, как стеклянные игрушки тихо звенели, когда ветви чуть задевали его. Тут было тепло, пахло ёлкой и свежесваренным кофе с корицей, а вокруг сидели его друзья, наперебой обсуждающие предстоящий праздник.       Хёнджин никогда не заражался всей этой праздничной суетой — только если в детстве, когда одиночество и печаль были для него лишь незнакомыми словами, о которых он никогда не думал. С момента развода родителей Рождество и Новый год утратили своё волшебство, оставляя от себя только осознание ненужности и грусть, которая нарастала с приближением праздников: пока все проводили новогоднюю ночь со своими семьями, Хёнджин проводил её в печальном одиночестве, смотря новогодние шоу по старенькому кряхтящему телевизору. В этом году долгожданный всеми праздник и правда словно принёс в его жизнь толику света и тепла, о которых он уже успел позабыть: его мать впервые с момента развода с его отцом обратила внимание на существование сына. Теперь она была добрее: не смотрела своим холодным, отстранённым взглядом, не ругалась, и даже однажды пришла домой с кучей пакетов, из которых Хёнджин, словно маленький ребёнок, с восторгом вытаскивал золотистые гирлянды, переливающуюся мишуру и множество игрушек, сияющих самыми разными цветами. Она ласково гладила Хёнджина по его розовым волосам и обещала встретить следующий год вместе, пока парень радостно улыбался и с особой тщательностью распутывал гирлянду, чтобы позже повесить её на окно в гостиной.       Хёнджин уже очень давно не чувствовал себя счастливым в день праздника, но сейчас он ждал его с детским нетерпением, а болтовня и смех друзей заставляли его радоваться ещё больше. Новый год и Рождество вновь окутали парня покрывалом волшебства и сказочности, совсем как в детстве. Теперь всё ему казалось праздничным чудом, а одиночество, трусливо поджав длинный хвост, скрылось, словно обещая никогда не возвращаться.       — А у нас дома тоже стоит живая ёлка! — с гордым восторгом заявил Феликс, разглядывая на пушистой ёлочной ветке стеклянную игрушку балерины, вытянувшую тоненькую ножку в изящном «па». — Большая, выше меня!       — Кру-у-уто! — восхищённо протянул Джисон, у которого начинали ярко сиять глаза каждый раз, когда тема возвращалась к чудесным праздничным деревцам, украшенным самыми разными цветами. — Хён, — Хан повернулся к Минхо, который следил внимательным взглядом за Чаном, бегающим туда-сюда по просторному залу, заполненному столиками с посетителями; услышав своё имя, старший повернулся к другу и посмотрел на него вопросительным взглядом, — а какая ёлка у вас?       Джисона интересовало всё, что было связано с домом Минхо и праздником в этом году. Оно и неудивительно: старший под шумок и совсем ненавязчиво позвал Хана отмечать Новый год к себе, потому что они все прекрасно понимали — Джисон вряд ли почувствует хотя бы толику новогоднего чуда, если останется дома со своей семьей. Обычно Минхо звал к себе и Хёнджина, неизменно, каждый год, хотя тот упрямо отказывался, чувствуя вину за то, что постоянно сбегал к старшему в абсолютно любом случае, и боясь оказаться лишним, даже несмотря на радушие и гостеприимность родителей Ли по отношению к нему; в этот раз он отказался по иной причине — он собирался отмечать праздник со своей матерью, и впервые за все года Минхо не нахмурился на его отказ, а тепло улыбнулся.       — У нас ещё нет ёлки, — ответил Минхо подпирая голову и драматично закатывая глаза. — Родители уже который год хотят искусственную купить, но, думаю, в этот раз они опять не успеют. Живую купят.       — Это же классно, — встрял в разговор Хёнджин, вскидывая брови вверх.       — Классно оно-то классно, но вот убирать после неё иголки по всей квартире вы пробовали? — ворчливо заметил Минхо, а после, чуть помолчав, смягчился и тихо сказал: — Хотя живая мне тоже больше нравится.       Они все радостно рассмеялись, вновь погружаясь в обсуждения предстоящих праздников. Тетради и учебники, лежавшие на столе и шуршащие своими страничками, были позабыты, ручки и карандаши спрятаны обратно в рюкзаки, которые были откинуты куда-то за стулья с глаз долой — никого уже не волновала учёба, уроки и школа. Все мысли занимал только приближающийся с каждой минутой Новый год, вкус кисло-сладких мандарин, подарки, обёрнутые в цветастую упаковку, ёлочные игрушки, — стеклянные, мягкие и из пластика, — блестящая мишура, сияющие гирлянды, снег, который все последние дни шёл, не переставая, и волшебство, витающее в воздухе в каждом уголке маленького городка, в котором жили восемь подростков, однажды ставшие настоящей семьёй.       За окном уже переняли власть сумерки: на тёмном небе начинали появляться маленькие точки-звёзды, а снежные хлопья всё продолжали заметать землю. Из окон небольшого кафе были видны снующие туда-сюда люди, которые находились в праздничной спешке и бегали по магазинам, чтобы поскорее подготовиться к приближающемуся Новому году. Никто из них, наоборот, домой не спешил: им всем хотелось провести как можно больше времени вместе перед самым праздником, заражая друг друга нетерпением и предвкушением волшебной ночи. Чан то и дело останавливался рядом с ними, одарял их мягкой улыбкой, смехом отвечал на их возмущённые вопросы о том, когда же закончится его смена, и вновь убегал работать; уже только под самый вечер он вернулся к ним с широкой улыбкой на губах, в своей обычной одежде, а не в форме официанта, и с цветастыми пакетами за спиной, каждый из которых был вручен в семь пар рук и встречен семью парами удивлённых глаз.       — Подарки? — растерянным голосом спросил Чонин, заглядывая в пакет, который ему вручили с неменьшим торжеством, чем всем остальным. — Вау, спасибо, хён!       — Эй, и почему ты нас не предупредил? — возмущённо, — и одновременно со смущением, — возмутился Чанбин под радостный смех самого старшего. — Я бы тоже вам подарки принёс! — он обиженно насупился, когда Чан потянулся к нему с крепкими объятиями, и тихо проворчал: — Ну почему ты такой, а?       — А-а-а, Чанни-хён! — провыл Джисон, прижимая к груди упаковку с новыми струнами к его потрёпанной гитаре, на которой он играл всегда, когда не занимался своей бесконечной болтовнёй. — Что же ты делаешь? Моё сердце прямо сейчас треснет напополам! — он громко шмыгнул носом под смешок, прокатившийся по всей их компании, и, утерев выступившие слёзы, потянулся к старшему с объятиями. — Спасибо-о-о!       Хёнджин с немым восхищением разглядывал большую толстую книгу, на которой красивой переливающейся золотом громогласной надписью было написано «Картины великих художников всего мира»; тёмная обложка переливалась витиеватыми узорами, блестела позолоченным корешком, а атласная тёмно-красная закладка, лежавшая между цветастых страниц, манила заглянуть внутрь. Хёнджин открыл первую страницу, клянясь себе лишь мельком посмотреть на неё, — чтобы дома с головой окунуться в разглядывание тщательно пропечатанных картин, оригиналы которых хранились в Лувре, Лондонской национальной галерее, Эрмитаже и других художественных музеях, — и уставился восхищённым взглядом на блестящую плотную страницу с удивительно красивой картиной, — Хёнджин такую видел впервые, — а на следующей странице в окружении золотистых узоров был текст, рассказывающий историю картины. Хёнджин испытывал удивительный восторг — никогда ещё он не видел столько изображений великих картин, каждая из которых зачаровывала своей красотой. Он поднял удивлённый взгляд на Чана, который с тёплой улыбкой наблюдал за ним.       — Нравится? — спросил старший, опуская взгляд на книгу и с интересом разглядывая её.       — Очень, — закивал головой Хёнджин, прижимая подарок к груди. — Где ты её достал? Она же, наверное, дорогущая…       — Это неважно, — отмахнулся Бан, сияя радостью и широкой улыбкой. — Главное, что тебе понравилось!       — Не жалеешь ты себя, конечно, — обречённо вздохнув, заметил Минхо, с грустной теплотой разглядывая свой подарок. — Сколько ты работал, чтобы купить это всё? Дорого вышло, наверное…       — Ты слишком много ворчишь, Минхо-хён, — с улыбкой заметил Феликс, наваливаясь на печального старшего со спины. — На подарки надо говорить «спасибо», знаешь? Спа-си-бо, — по слогам протянул младший, растрёпывая каштановые волосы Ли, который угрюмо нахмурился и попытался скинуть с себя руки смеющегося Феликса. — Какой ты ворчун! Но ладно, — он отмахнулся и оставил мягкий поцелуй на макушке Минхо, — мы тебя и таким любим!       Они все радостно улюлюкать и соглашаться со словами Феликса, протягивая руки к алеющему щеками Минхо, чтобы заключить ворчливого старшего в тёплые объятия: Хёнджин оставил свою книгу, подбегая к Феликсу и вместе с ним наваливаясь на спину тихо бурчащего хёна, Джисон, вряд ли вообще слышащий диалог и уловивший только часть с «любим», прижался к Ли с правого бока, что-то тараторя старшему на ухо, на левое плечо Минхо уложил голову Чан, тихо посмеиваясь с неожиданно возникшей суматохи; остальные взволнованно кивали головами в подтверждение слов Феликса, а Чанбин едва ли не разрывался от смеха, глядя на покрасневшее от смущения лицо Минхо. Люди, сидящие за соседними столиками, оборачивались на компанию шумных подростков, но, замечая тёплые групповые объятия, мягко улыбались, чувствуя, как детская радость заражает и их.       Хёнджин раскинул пошире свои длинные руки и постарался обнять всех разом, слыша тихое кряхтение Феликса сбоку и усилившееся бурчание Минхо — это заставило его рассмеяться, прижимаясь щекой к пушистой макушке младшего Ли, чьи руки плавно обхватили его поперёк талии, даря ему такие же тёплые объятия, какие он старался подарить всем своим друзьям. Радостные смешки сами вырывались из его груди, улыбка, от которой начинали болеть щёки, не желала исчезать с его лица, становясь только шире и счастливей, и его сердце билось быстро-быстро, наполняясь до краев любовью, которую он испытывал, находясь здесь, со своими друзьями. Они все до единого чувствовали, как их тёплая привязанность друг к другу росла всё больше и больше благодаря наступающему на пятки празднику, дарящему каждому надежду и веру в чудо.       Веру в волшебство, которое витало повсюду и находило своё отражение в, казалось бы, самых простых вещах: в шоколадно-апельсиновом пироге, от кисло-сладкого привкуса которого хотелось жмуриться, в блестящей, переливающейся всеми оттенками красавице-ёлке, которая своими ветвями мягко гладила по головам неугомонных подростков, в запахе подступающего праздника, которые щекотал грудь изнутри, в неописуемой радости, от которой улыбка сама лезла на лицо.       В то самое волшебство, которым являлась их дружба.

***

      Упаковочная цветастая бумага мягко шуршала под пальцами, окутывая собой совсем маленькую коробочку с сокровенным подарком; вокруг валялись скотч, клей, ножницы и отрезанные кусочки ненужной упаковки, которые разметались по всеми полу и липли к рукам и ногам. Подарочная бумага была белая, глянцевая, с красивыми золотистыми узорами, которые переливались в тёплом свете гирлянды, свисающей у окна. У Хёнджина все пальцы были липкими из-за клея, а указательный на правой руке был замотан разноцветным пластырем с котятами, который ему однажды на всякий случай вручил Минхо; он тщательно упаковывал все подарки, стараясь аккуратно складывать неподатливую упаковочную бумагу. На часах было восемь вечера, через четыре часа должен был наступить следующий год, и в груди подростка бушевало восторженное предвкушение.       Его дом впервые за несколько лет манил своим уютом и теплом: на двери висел красивый венок из искусственных ёлочных ветвей, всюду были развешаны старые гирлянды, наконец-то нашедшие своё место на окнах, стенах и дверных рамах, а не в пыльном шкафу на самой верхней полке; холодильник был до отказа наполнен самой разной едой и продуктами, а старая книга рецептов, которую, Хёнджин помнил, его мама получила ещё от его бабушки лет эдак десять назад, торжественно лежала на кухонной столешнице, дожидаясь своего часа. В гостиной стояла главная гостья предстоящего праздника — маленькая, где-то по пояс Хёнджину или немного выше, ёлка. Живая, не искусственная! По всему дому стоял удивительный запах ёлки и свежих кислых мандарин, которые мама Хёнджина купила в преддверии праздника. Пушистые ветви деревца словно пышная юбка спускались от ствола, прогибаясь под тяжестью старых стеклянных игрушек; на тоненькой макушке сияла золотистая звезда, от которой отражались огоньки гирлянд, а под нарядной красавицей лежала небольшая коробочка, старательно замотанная блестящей бумагой — скромный подарок Хёнджина для своей мамы, которая работала даже в праздник.       Он потратил абсолютно все карманные деньги, состоявшие из скромных запасов, которые Хёнджин откладывал каждый месяц, и алиментов от отца, — под Новый год он всегда присылал вдвое большую сумму, — и, хотя теперь у него не осталось ни воны, он чувствовал тёплую радость от возможности наконец сделать подарки своим близким. Хёнджин потратил целый день, бегая по всем магазинам города в поисках того, что он действительно хотел бы подарить своим друзьям, и у него до сих пор немного болели ноги от долгой ходьбы, но это стоило того, чтобы сейчас перед ним стояли семь коробочек разного размера для каждого из его друзей, а в гостиной под ёлкой блестел подарок для его матери. Он наконец смог поддаться праздничной суете, побыть её частью и понять, насколько это до приятного волнительно: он копался на многочисленных полках, придирчиво оценивая одинаковые товары по их внешнему виду, перебирал праздничную мишуру и украшения, выбирая самые красивые, бегал по магазинам в поисках упаковочной бумаги, которой бы хватило на целых восемь подарков, украшал пушистую ёлку, каждую её веточку. И ведь ему ещё предстояло приготовить праздничный ужин к приходу его мамы, чтобы со спокойной душой встретить следующий год, смотря какое-нибудь новогоднее шоу, где весёлые ведущие в красных колпаках будут торжественно поздравлять зрителей.       Вся его душа трепетала от волнения и предвкушения подступающего праздника — он наконец полностью понимал то самое новогоднее чудо, о котором говорили все вокруг каждый год в преддверии зимы. Дома больше не существовало кусачего одиночества — оно сбежало куда-то далеко-далеко, обещая больше никогда не возвращаться, и Хёнджин от души веселился, занимаясь приготовлениями к празднику под новогодние песни, доносящиеся из телевизора, в котором ведущие обсуждали наступающий праздник, смеялись и комментировали звучащие песни. Он суетливо бегал по кухне, засекая время для духовки и параллельно замешивая сладкое тесто, подпевал известным исполнителям и чуть пританцовывал, изредка бросая взгляд на настенные часы, время на которых летело неумолимо быстро — и, тем не менее, он всё успевал, что вызывало в нём гордую радость и удовлетворение.       Часы показывали без сорока минут двенадцать, когда Хёнджин, украсив стол и поставив на него все блюда, сел на стул и улыбнулся тому нетерпению, которое клокотало где-то в груди, заставляя парня беспокойно вертеться и всё время кидать взволнованный взгляд на часы. Минуты длились ужасно долго, но Хёнджин терпеливо ждал, изредка посматривая в почти полностью залепленное снегом окно в надежде увидеть свою мать на небольшой тропинке, ведущей к их дому — но она всё никак не появлялась, и трепещущее волнение начало медленно сменяться тревожным ожиданием. Ведущие в телевизоре продолжали задорно обсуждать наступающий праздник, периодически напоминая о том, что до следующего года осталось всего ничего; не самая роскошная, но приятно пахнущая и вкусно выглядящая еда постепенно остывала; ветер за окном будто бы завывал всё сильнее.       Протяжные гудки домашнего телефона словно остановили быстро идущее время и заморозили всю ту радость, которую вызывало наступление нового года — он должен был начаться спустя каких-то пятнадцать минут. Хёнджин напряжённо вглядывался в сияющую разноцветными бликами остроконечную звезду на верхушке ёлки и взволнованно жевал губы, чувствуя металлический привкус крови на кончике языка. Гудки резко прекратились и из трубки послышался громкий шорох.       — Мам, а… — быстро начал подросток, крепче сжимая телефон в руках, но его перебили.       — Прости, милый, — знакомый женский голос, звучащий из динамиков, сквозил грустью и растерянностью, — меня завалили работой по самую голову. И мне только звонил коллега и сказал, что во всём городе ужасные пробки, — она тихо вздохнула, немного помолчала и недовольно сказала: — И откуда вдруг столько людей взялось?       — Значит, ты не приедешь? — тихо-тихо спросил Хёнджин, утыкаясь взглядом в ковер под своими ногами.       — Не успею.       — Совсем никак?       — Осталось тринадцать минут, Джинни. Ехать минимум час… Не расстраивайся, ладно?       — Всё в порядке. Пока, мам.       — Пока, милый, — мягкий голос женщины, наполненный сожалеющей печалью, был вдруг прерван раскатистым мужским смехом, за которым последовал и женский смешок матери Хёнджина. Ей, кажется, было не так уж и грустно.       Телефон был быстро закинут куда-то в угол дивана к пульту от старенького телевизора, на котором радостные ведущие уже поднимали бокалы шампанского и сыпали бесконечными поздравлениями к наступающему году. Обида затопила с головой, затмевая всю радость и предвкушение праздника, который должен был наступить с минуты на минуту; новогоднее чудо вдруг разбилось вдребезги, и кусачее одиночество неожиданно вернулось из неизвестной дали, больно вцепившись в чувствительное сердце, которое заныло от заполняющей его боли. Ёлка больше не пахла на всю квартиру, вещая о празднике, гирлянды словно не горели так ярко, как прежде, падающий на улице снег теперь топил в своём безмолвии, а не приносил детскую радость. Всё счастье, вся надежда, вся волшебная атмосфера праздника рассеялась, словно сказочный туман, обнажая неприглядную и печальную действительность, которая отнюдь не переливалась всеми цветами, как гирлянда на окне, и не радовала видом, как красавица-ёлка, под ветвями которой одиноко поблёскивал упаковкой подарок, не дождавшийся своего адресата.       Стрелки часов показали полночь, ведущие в телевизоре радостно захлопали в ладоши, поздравляя зрителей с наступившим Новым годом. В глазах Хёнджина яркие огоньки гирлянды, пёстрые игрушки на ветвях ёлки и улыбки ведущих смешались в одну кучу из-за выступивших слёз, которые крупными каплями стекали по бледным щекам и капали с подбородка. Грудь тянуло от боли, в горле стоял ком из сожалений и обид, которые всё выплёскивались в непрекращающиеся солёные слёзы; Хёнджин вытирал их рукавами, размазывая по лицу, и заполошно всхлипывал, слушая счастливые восклики ведущих с телевизора. Он пытался убедить себя, что ему не стоило надеяться на что-то другое, — в конце концов, все его праздники были такими — наполненными одиночеством и тоской, — но разбившаяся надежда всё равно больно колола своими осколками сердце изнутри.       Никакого волшебства не существовало — Хёнджин это узнал ещё в девять лет, но почему-то позволил себе поверить в него в свои семнадцать и теперь ругал себя за детскую, наивную глупость. Может быть, если бы он так не верил, сейчас не было бы так больно.       Приглушённый звон телефона перебил радостную болтовню ведущих с телевизора, привлекая к себе внимание Хёнджина. Он судорожно вздохнул, хватая трубку и, не глядя, нажимая на кнопку принятия звонка; он не думал ни о том, кто бы мог ему звонить, ни о том, чего он ожидал услышать от этого человека. Ему очень хотелось отвлечься от затопившей сердце боли, чтобы не дать голодному одиночеству сожрать себя с потрохами.       — Алло, Джинни? — с того конца провода донёсся радостный и такой родной голос Феликса: в нём сверкали смешинки и счастье, и от этого непроизвольно становилось тепло на душе. Хёнджин даже смог улыбнуться сквозь слёзы, хотя младший никак не мог сейчас видеть его лица. — С Новым годом! Желаю тебе всего самого-самого лучшего, надеюсь, в новом году я увижу больше твоих улыбок и услышу больше твоего смеха!       — Спасибо, — ответил Хёнджин, чувствуя, как грудь вновь сжало из-за нехватки воздуха, а к глазам подступили слёзы, — и тебя с Новым годом.       — Эй, что случилось? — тон чужого голоса резко изменился с задорного на встревоженный, и это отозвалось в груди Хвана новым уколом боли: он так не хотел заставлять кого-то переживать и портить этому человеку праздник — особенно если этим человеком был Феликс.       — Ничего. Всё в порядке.       — Ты плачешь, Хёнджин?       — Нет.       — Опять врёшь?       — Да…       Хёнджин слышал, как Феликс тяжело вздохнул; на фоне послышались шаги, и радостный шум из голосов чужой семьи, звучащий до этого, постепенно стих — видимо, младший вышел из гостиной, где праздновал наступивший Новый год вместе с семьёй. Хёнджин вновь почувствовал себя отвратительно: в его голову закралась противная мысль о том, что он мог бы получше контролировать свой дрожащий голос, чтобы не портить Феликсу праздник. От этого на глаза вновь подступили слёзы, солёные капли покатились по раскрасневшимся щекам, и Хёнджин тихо шмыгнул носом, надеясь на то, что Ли не обратит на это внимание. Хёнджин чувствовал, что сейчас вновь последует вопрос о том, что случилось, но ему так не хотелось взваливать на чужие плечи бремя своих проблем, что волнение от предстоящего разговора сжало его грудную клетку, не давая нормально дышать. Он желал исчезнуть прямо сейчас, не отвечать на пытливые вопросы Феликса и не чувствовать болючую обиду на свою несчастную судьбу за всё случившееся.       — Хочешь поговорить об этом? — спустя пару минут молчания и тишины спросил Феликс; Хёнджин вздрогнул от неожиданности, хотя чужой голос звучал как никогда мягко и тепло, согревая, словно крепкие объятия.       — Н-не знаю — сквозь слёзы пролепетал парень, крепче сжимая трубку в руках. — Может быть… — он недолго помолчал, чувствуя как внутри него боролись противоречивые чувства, — ему так не хотелось портить младшему праздник, — но тихий взволнованный вздох Ли нарушил тишину, и Хёнджин продолжил хриплым от плача голосом: — Ничего такого, на самом деле. Просто я слишком понадеялся и в итоге разочаровался.       Он невесело хмыкнул, разглядывая красиво украшенную ёлку, на которой заманчиво поблёскивали стеклянные игрушки; Хёнджин только сейчас заметил, что один из ярких красных шаров упал на пол и разбился — острые осколки сияли огоньками гирлянд, отражая их свет. Уже зажившие шрамы на запястьях неожиданно дали о себе знать, начиная чесаться, и парень нахмурил брови, отворачивая голову обратно к телевизору, по которому уже транслировалось выступление какой-то группы.       — Джинни? — тихонько позвал Феликс из трубки; по его голосу было слышно, что он начал переживать ещё сильнее. — Так… Что случилось?       — Мама не смогла прийти домой. Осталась на работе отмечать, — вынырнув из пучины своих мыслей, ответил Хёнджин, опуская взгляд и рассматривая свои тёплые носки и пижамные штаны. — Вообще-то, я привык отмечать все праздники один, не знаю, что на меня нашло…       Он тихо шмыгнул носом, чувствуя, как слёзы вновь подступили к глазам, а голова отозвалась неприятной болью — приступы плача выматывали его, и ему так хотелось отключить свои чувства сейчас, чтобы спокойно провести остаток новогодней ночи. Хёнджин прекрасно осознавал причину своих слёз: может быть, он и правда привык к одиночеству даже в праздничные дни, но это совсем не значило, что он не хотел их отмечать с кем-то из близких — и теперь ему дали надежду, которая разрушилась, будто карточный домик. Это было больно и до ужаса обидно. Он чувствовал себя маленьким ребёнком, котором шутки ради обманули взрослые, и ему было невыносимо ощущать эту беспомощность и растерянность от пускай маленького, но предательства со стороны самого родного ему человека — его матери. Она была совсем неидеальна, может, иногда её можно было даже назвать плохой матерью, но Хёнджин любил её самой детской и наивной любовью, доверяя её словам несмотря ни на что.       А теперь она так легко, так беспечно предала его доверие — и далеко не в первый раз.       — Может, хочешь, чтобы я пришёл к тебе? — вдруг предложил Ли, и в его голосе скользнули звонкие нотки энтузиазма.       — Нет! — испуганно воскликнул Хёнджин, распахивая широко покрасневшие от плача глаза: ему так не хотелось, чтобы Феликс приходил сюда, в эту обитель печали и одиночества, в которой прямо сейчас в воздухе едва ли не чувствовался запах слёз и разочарования. — Не стоит… Ради меня — не стоит. На улице холодно, и у тебя дома твоя семья, — на последнем слове голос парня отчаянно дрогнул, и глаза вновь защипало от слёз. — Ты должен быть с ними.       — Джинни, — мягкий голос Феликса сквозил печалью, когда он произносил имя Хвана. Хёнджин с грустью подумал, что, кажется, только так его имя и надо произносить, — ну ты чего? Я ведь люблю тебя, ты же знаешь? — Хёнджин замер, чувствуя, в груди растеклось приятное тепло от этих слов. — Ради тебя я уж точно могу прийти! Ну?       Тёплые слёзы вновь заструились по мягкой коже щёк — Хёнджин почувствовал, как его сердце сжалось от слов младшего. Он всегда был слишком сентиментальным, — плакал над грустными фильмами и книгами, переживал о брошенных животных едва ли не до слёз, — но рядом с Феликсом — особенно. Младший оживлял его сердце и вселял в него столько чувств, что те выплескивались наружу вместе со слезами — слезами счастья, а не печали, потому что Феликс, казалось, мог приносить только радость, словно яркое солнце в дождливый день. И сказанные им слова грели истерзанную, отчаявшуюся душу Хёнджина точно тёплые солнечные лучи, неожиданно показавшиеся из-за грустных туч.       — Нет, всё равно не надо, — покачал головой Хван, хмуря брови и вытирая мокрые дорожки с щёк.       — Ну, хочешь, приходи ко мне, а? — не унимался Феликс; в его голосе всё ещё скользили встревоженные нотки, хотя он умело прятал их большую часть разговора. — Давай, я приду к твоему дому, и мы вместе пойдём ко мне!       — Не знаю… Это как-то, — Хёнджин замялся, чувствуя, как его сердце взволнованно забилось от слов младшего, — неловко.       — Почему? Давай, приходи! И останешься у меня с ночёвкой!       — А твои родители? Они же наверняка будут против…       — Шутишь? Мои родители сами предлагали, чтобы я позвал кого-то к нам на Новый год! Давай, я приду к тебе через пятнадцать минут!       — Не надо…       — Надо! Жди!       И Хёнджин, который всеми силами отговаривал Феликса и не соглашался приходить к тому домой, вскочил с дивана, стоило только младшему повесить трубку, и побежал собираться, чтобы прийти к семье Ли в новогоднюю ночь. У него было совсем немного времени, и его руки слегка тряслись от волнения и радостного предвкушения; он смыл с лица остатки солёных слёз, и ему неожиданно стало легче — он был абсолютно уверен в том, что это из-за разговора с Феликсом, который был способен по мановению руки рассеять все тучи и принести капельку солнца даже в самому хмурому человеку. Хёнджин собрал рюкзак, положив в него самые нужные вещи и небольшой, но очень трепетный подарок для младшего, и окинул взглядом собственный украшенный дом: в него вновь вернулось дикое, голодное одиночество, и Хёнджин был рад покинуть это пристанище печали и разочарования хотя бы на одну, самую волшебную ночь. Теперь ему казалось, что здесь, в этом доме невозможно быть счастливым — и ему хотелось уйти и никогда сюда не вернуться, чтобы, возможно, почувствовать хотя бы капельку радости.       Хёнджин не мог больше находиться в этом доме — точно не сейчас. Он потушил свет, вытащил вилки гирлянд из розеток, выключил телевизор, по которому вновь показали радостные лица ведущих, и вышел на улицу, закрывая дверь и отрезая себя от одиночества и печали, царивших внутри. На улице мягко падал снег, опускаясь на розовые волосы подростка, и белые снежинки липли к его лицу, даря морозные поцелуи в покрасневшие щёки. Хёнджин прошёл по небольшой снежной тропинке и вышел на основную дорогу, разглядывая стоящие рядом дома: во всех окнах горел тёплый свет, и люди, которых было видно сквозь прозрачное стекло, веселились, обнимались с родными и близкими, поднимали бокалы с шипучим шампанским, произнося пламенные речи. Хёнджин наблюдал за ними, чувствуя себя самым одиноким и покинутым человеком в мире — ровно до тех пор, пока сбоку от него не раздались громкие быстрые шаги, а потом кто-то налетел на него с крепкими объятиями, едва не сбивая его с ног.       Кожи его щёки коснулись тёплые губы, оставляя на его лице пару быстрых, нежных поцелуев, и Феликс, прижав Хёнджина к себе в крепких объятиях, громко рассмеялся, наблюдая за удивлённым лицом старшего. Хёнджин, окинув Ли тёплым взглядом, растянул губы в скромной улыбке — все мысли об одиночестве тут же пропали: рядом с Феликсом невозможно было думать о чём-то плохом.       — Ну что, пойдём? — беря Хёнджина за руку и крепко переплетая свои замёрзшие пальцы с тёплыми пальцами старшего, спросил Ли, выдыхая беловатый пар, который тут же растворился в ночном холоде. — Боже, ну и холод!       — Я же говорил, — тихо заметил старший, позволяя Феликсу вести его по вытоптанной среди белоснежных сугробов тропинке. Хёнджин наблюдал за тем, как выглядывающие из-под вязаной шапки светлые пряди задорно подскакивали при каждом шаге и как на миловидном лице с аккуратными чертами появляется деланное недовольство, и чувствовал, как в груди растекается прежнее тепло. — Я бы сам пришёл…       — Одному идти скучно ведь, — возразил Феликс, засовывая их сцепленные вместе руки в карман своей куртки. Старший смущённо улыбнулся этому, чувствуя, как по его щекам расползается румянец. — Не ворчи. Новый год же.       — Хорошо, — согласно кивнул Хёнджин, пряча розоватые щеки в тёплом шарфе.       Они дошли быстро, казалось, Хёнджин только успел моргнуть, а перед ними уже показался тёплый дом с сияющими золотистым светом окошками-глазами; он словно источал всё то праздничное волшебство, о котором так мечтал Хёнджин. С карниза невысокой крыши свисали нитями гирлянды, светящиеся желтоватым светом, на двери висел красивый венок из еловых ветвей и шишек, и всё вокруг было засыпано белеющим снегом, отражавшим тёплый свет; у порога стоял небольшой снеговик, слепленный, очевидно, совсем недавно. Хёнджин улыбнулся, разглядывая дом, в котором никогда не знали о том, кусачем одиночестве, живущем в его доме, и в котором всегда царил уют и любовь; он чувствовал, как его тянуло туда: он любил Феликса с его широкими улыбками и хитрыми огоньками в глазах, любил его местами шумную, весёлую семью, которая с распростёртыми объятиями принимала не только Хёнджина, но и других шестерых подростков, любил сам дом, такой большой, тёплый, уютный, словно улыбающийся всем, кто заходил в него. Он любил этот мир, созданный Феликсом — мир сияющих гирлянд, картонных золотистых звёзд на потолке, заполняющего лёгкие запаха корицы и цитрусов, сладкого чая с самыми разнообразными добавками, внезапных идей, задорного громкого смеха и непрекращающегося веселья, мир любви, искренней и безвозмездной, мир, где всегда поймут и поддержат. Ему хотелось поселиться в этом мире навсегда и никогда не уходить из него, жить где-то под боком у Феликса, любоваться его согревающими улыбками и без сомнений соглашаться на все его безумные авантюры.       И он правда жил совсем рядом с Феликсом, видел его каждый день, с теплотой в сердце слушая его радостный смех, и принимал все его неожиданные и эксцентричные идеи. Только жил Хёнджин в совсем другом мире, вспоминания о котором всегда отзывались болью в груди.       В прихожей Феликс торопливо стянул с себя куртку и несколько слоёв тёплого шарфа и, скинув с ног ботинки, засуетился вокруг Хёнджина, который с теплотой разглядывал дом изнутри: здесь пахло мандаринами и живой ёлкой, из гостиной доносились весёлая болтовня Оливии и тихий смех госпожи Ли, и, только ступив за порог, Хёнджин тут же почувствовал ту самую праздничную атмосферу, о которой он так мечтал. Он позволил Феликсу снять с себя куртку и остался стоять у двери, прижимая к груди свой рюкзак; младший замер, окидывая парня озадаченным взглядом, и подошёл ближе, аккуратно касаясь пальцами чужого плеча.       — Я правда не буду лишним? — тихо спросил Хёнджин, кидая короткий грустный взгляд на арку, за которой находилась большая гостиная — судя по весёлому смеху и шумным разговорам, там собралась вся семья Ли.       — Нет, конечно, — ободряюще улыбнувшись, ответил Феликс шёпотом и, убрав с печального красивого лица старшего пряди розоватых волос, оставил по мягкой поцелую на каждой из его щёк. — Пойдём, у меня есть для тебя кое-что.       Хёнджин смущённо кивнул, позволяя младшему схватить его за руку и затащить в гостиную, где их встретили радостными выкриками: мать Феликса подарила Хёнджину тёплые объятия, от который сердце в груди у подростка заныло, отец крепко пожал руку, Оливия задорно рассмеялась, начиная кружиться вокруг гостя, а Рейчел, — старшая сестра Феликса, — приветливо улыбнулась и дружелюбно представилась. Сам Феликс радостно улыбался, стоя рядом с Хёнджином и крепко сжимая его руку, и тихо посмеивался с устроенного ими забавного переполоха: вся семья собралась вокруг гостя, осыпая его поздравлениями. Хёнджин согласно кивал, иногда отвечая на какие-то вопросы, и наконец-то не чувствовал себя пустым местом, человеком, до которого никому нет дела — и это ощущение нужности казалось самым лучшим подарком на Новый год.       Он бы мог стоять так бесконечно, слушая чужие разговоры и иногда вставая короткие фразы, не несущие себе особой важности, но выслушиваемые другими, но Феликс, громко прочистив горло, окинул всю семью деланно грозным взглядом и потянул Хёнджина за руку в дальний угол гостиной, где стояла ёлка: высокая, почти до потолка, с пушистыми ветвями, украшенными самыми разнообразными игрушками, — солдатиками, балеринами, звёздами, шарами, снежинками, сосульками, — и яркой гирляндой, желтоватый свет которой подсвечивал всё дерево словно изнутри, а на верхушке, сияя и притягивая все взгляды, находилась золотая звезда: она переливалась огоньками гирлянды и заманчиво блестела. Хёнджин завороженно смотрел на ёлку — она казалась ему такой красивой, может быть, даже красивее той ёлки, что стояла в кафе, где они постоянно сидели. От дерева словно струилось волшебство, щекотя своим присутствием кожу. Под раскидистыми ветвями поблескивала красной упаковочной бумагой среднего размера коробка; она была одна — другие подарки, очевидно, уже нашли своих адресатов.       — Они очень ждали тебя, — с улыбкой произнёс Феликс, усаживаясь на пушистый ковёр рядом с ёлкой и хлопая ладонью по месту рядом с собой. Хёнджин неуклюже опустился рядом, не отрывая взгляда от счастливого лица младшего: на него падал свет гирлянды, и в больших распахнутых глазах отражались её яркие огоньки. В груди у Хёнджина растеклось согревающее чувство любви. — Особенно Рейчел — она та-а-ак хотела тебя увидеть!       — Ну я же должна знать, кто так бессовестно похитил сердце моего младшего братишки, — оказавшаяся позади них Рейчел растянула губы в хитрой усмешке и потрепала Феликса по светлым волосам; Хёнджин почувствовал, как его щёки обожгло румянцем.       — Рейчел! — возмущённо вздохнул Феликс, хмуря брови и кидая грозный взгляд на старшую сестру.       — Ладно-ладно, — отмахнувшись, хмыкнула девушка и, ещё раз мило улыбнувшись красному от смущения Хёнджину, ушла обратно за стол.       — Не обращай внимания, — фыркнул Феликс, подвигаясь ближе к старшему. Их плечи соприкоснулись, и Хёнджин, вернув взгляд к лицу Ли, заметил на щеках младшего лёгкий румянец — это отчего-то заставило Хвана тихо рассмеяться. — Это у неё шутки такие дурацкие, ну!       — Ох, значит, я всё-таки не похитил твоё сердце? — хихикнув, спросил Хёнджин, строя максимально разочарованное лицо.       — Зачем тебе его похищать? — хмыкнул Феликс, качая головой и переводя взгляд на красавицу-ёлку. — Я тебе его сам отдал.       Эти слова растеклись по всему телу удивительно сладким чувством, способным заполнить всё сердце Хёнджина тёплой, искренней любовью к чудному Ли Феликсу с очаровательными веснушками, бесноватыми искорками в глазах и широкой улыбке — но в нём итак уже плескалась любовь, и иногда Хёнджину казалось, что скоро она перельётся за края. Феликса и правда было невозможно не любить: он был ярким лучом солнца среди холодной, хмурой зимы; его смех переливался, звучал звонко и громко, оседая приятным воспоминанием в душе, его взгляды искрящихся глаз, словно стрелы, попадали в самое сердце, не давая его закрыть на сто замков, его улыбка освещала даже самое тёмное место, — например, то, что находилось в голове Хёнджина, — и его тёплые объятия дарили приятное спокойствие. Феликс ощущался как лёгкий ветерок в жаркий знойный день, как яркое солнце, выглядывающее среди серых туч и создающее радугу, как что-то далёкое, но такое родное и дорогое сердцу — словно беззаботная пора детства, и сам Феликс умело сочетал в себе детскую беспечность и взрослую осознанность, которые порой вытягивали Хёнджина из пожирающих его печальных мыслей.       Феликс был удивительным, чудесато-чудным, и Хёнджин, жизнь которого до встречи с ним была наполнена серостью и однообразностью печальных дней, тянулся к нему со всей силы, не понимая при этом причины, по которой сам Феликс тянулся к нему в ответ.       Может быть, потому что противоположности притягиваются.       А может быть потому, что не может существовать тьмы без света — ровно как и наоборот.       Феликс довольно улыбнулся старшему и, отвернувшись, схватил в руки красивую коробку, которая всё это время покоилась под ветвями ели. Подарочная упаковка блестела и переливалась, притягивая к себе взгляд, и когда она оказалась на коленях Хёнджина, он мог лишь завороженно смотреть на неё.       — Это… мне? — тихо поинтересовался Хёнджин после долгого молчания.       — Тебе, — кивнул Феликс, растягивая губы в тёплой улыбке.       — А зачем ты подарок под ёлку засунул? — хохотнув, спросил старший, мягко проводя кончиками пальцев по красивой упаковке.       — А я знал, что ты ко мне придёшь, — подмигнув, ответил Феликс и тут же взволнованно вскинул брови, кидая нетерпеливый взгляд на коробку. — Ну, открывай! Надеюсь, тебе понравится.       В коробке среди разноцветного наполнителя аккуратно лежала небольшая упаковка с акварельным рисунком на ней и художественные кисти, обмотанные красной атласной лентой. На красивой картонной коробке тонкой размашистой надписью было написано «Акварельные краски», а на ручке кистей было выдавлено название бренда изготовителя. Хёнджин аккуратно вытащил из коробки набор акварелей, доставая их из картонной упаковки и открывая металлическую крышку — яркие, насыщенного цвета кюветы пестрили своим многообразием, и этими красками, казалось, можно было нарисовать всё, что душе угодно. Хёнджин закрыл крышку, прижимая подарок к груди, и поднял взгляд на Феликса — он улыбался, смотря самым довольным взглядом на старшего.       — Спасибо, — тихо поблагодарил Хёнджин, чувствуя, как расползается румянец по его щекам. — Мне очень нравится.       — Я вижу, — рассмеялся Феликс, притягивая парня к себе за руку и устраивая голову на его плече. — Я так рад! Я оббегал все магазины, чтобы их найти! Рейчел сказала, что это самые лучшие краски и кисти, и я так захотел тебе их подарить!       — Боюсь, мой подарок не будет таким же чудесным, — мягко заметил Хёнджин, открывая свой рюкзак, который лежал подле него, и пряча небольшую коробочку от внимательных глаз Феликса, который всеми силами пытался разглядеть то, что старший держал в руках. — Но я подумал, что ты, вроде как, такое любишь. Он… как бы для нас обоих.       — Ты купил что-то парное? — ахнул младший, прикрывая рот рукой и растягивая губы в улыбке. — Я уже в восторге. Ну, дари мне мой подарок!       Хёнджин тихо выдохнул и отдал коробочку Феликсу, который принялся распаковывать её со всей аккуратностью, на которую только был способен. Хёнджин наблюдал за тем, как младший убирает цветастую упаковочную бумагу и чувствовал, как его сердце ухало куда-то вниз с каждым ударом — ему так хотелось, что подарок, самый сокровенный из тех, что он когда-либо дарил, понравился Феликсу. В этой вещи, на самом деле, было скрыто гораздо большее, чем просто желание сделать приятно под Новый год.       — Кольца? — завороженно сказал Феликс, разглядывая содержимое коробочки. Его глаза, распахнутые от восхищения, казалось, сияли ярче обычного, и Хёнджин почувствовал, как в груди растекается тепло от осознания, что его подарок пришёлся младшему по душе. Феликс довольно улыбнулся и перевёл взгляд на Хёнджина; в его прищуренных глазах сверкали озорные искорки. — Это предложение?       — Брось, они даже не выглядят как помолвочные! — вспыхнув от смущения, фыркнул Хёнджин, вжимая голову в плечи и вызывая этим звонкий смех у младшего. — Эй, я сейчас обижусь!       — Они прелестные! — с яркой улыбкой и тихим хихиканьем заявил младший, доставая одно из колец, которое было чуть больше другого, из коробочки и беря руку старшего, надевая украшение на его безымянный палец. — Может, они не помолвочные, но я буду думать так, и ты мне ничего не сделаешь! — он широко улыбнулся и, пихнув Хёнджину коробочку, протянул свою руку ему, широко растопырив пальцы. — Давай, надевай!       — Не буду я этого делать! — воскликнул старший, тем не менее, доставая кольцо. — Сам надевай!       — Почему?       — Это смущает!       — А я обижусь тогда!       — Чёрт с тобой!       Хёнджин, нахмурив брови, аккуратно обхватил чужую руку, надевая кольцо на безымянный палец под довольное хихиканье Феликса, который тут же наклонился к нему, оставляя мимолётный лёгкий поцелуй на его губах. Старший вздрогнул от неожиданности, поднимая взгляд на лицо Ли, который весь светился от радости, пышущей от него во все стороны.       — Вот и всё, — шёпотом произнёс Феликс, обхватывая ладонями краснеющие от смущения щёки Хёнджина и заглядывая ему в глаза. — Теперь я твой, а ты — мой, — от этих слов сердце старшего взволнованно замерло, и он завороженно кивнул, вызывая этим у Феликса тёплую довольную улыбку. — Навсегда. Ты теперь от меня не отвяжешься.       Не то что бы Хёнджин и правда хотел отвязаться от Феликса — наоборот, он бы и правда не хотел с ним бы расставаться ни на секунду. Феликс был его воздухом, его жизнью, и Хёнджин не мог себе даже представить, чтобы однажды ему захотелось уйти от младшего.       — Хорошо, — согласился Хёнджин, кладя ладони поверх рук Феликса на своих щеках и даря ему мягкий, долгий поцелуй.       Хёнджин не хотел уходить от Феликса, но скоро, он знал, ему придётся это сделать.       Хёнджину было очень жаль, что их «навсегда» продлится совсем недолго.