Молчание

Принц       Кто только посмел сказать, что в замке Его Величества вечно страдает жалкая прислуга, а королевская семья лишь издевается над несчастными подданными? У меня и без этого дел — чума!       Лишь только первые лучи солнца падают на гобелен в моих покоях, и в комнату тут же нежно проникает, подобно солнечному свету, мой верный личный слуга, готовый бережно выпутать меня из царства Морфея и нежно окутать утренними процедурами. Это томное блаженство давно стало для меня открытием каждого нового дня. Я, между прочим, привык к такому порядку вещей с пелёнок, но сегодня даже мой титул не поможет мне избежать банального отсутствия моего личного слуги во всём замке.       Вместо него этим утром в покои принца врывается Авдотья. И я ничуть не удивлён. Среди прислуги она занимает особое место за счёт своего непоколебимого характера, способного угомонить любого упрямца из черни, да что уж там, временами Авдотье приходилось использовать все свои волевые качества, чтобы успокоить и меня в приступах особенной эмоциональности. В этом её нельзя сравнить ни с кем, во всём королевстве! Лишь Его Величество знает, сколько уже несчастных лет при дворе эта старуха. Я ведь что ни вспомню из детства, так она вечно где-то вокруг меня и ошивалась, точно охотничья собака. Конечно, по воле отца. В детстве я был ещё хуже, потому что мне и повода для бешенства не надо было давать вовсе. Мне могло не понравиться всё. Абсолютно. Как висит рама в зале, какую ложку к обеду мне положили слуги, какого цвета сегодня небо, — мне было совершенно плевать из чего раздувать истерику! Благо король всё же пожалел Авдотью и долго рядом со мной держать ее не стал, отдав предпочтение личному слуге, который был бы слегка старше и гораздо более спокойнее, нежели я, для того чтобы он был способен со мною совладать, но при этом я не довёл его до могилы раньше, чем это положено слугам обычно.       И этим решением отца я впоследствии стал доволен больше, нежели чем бы то ни было ещё в своей королевской жизни. Поймите меня правильно, в распоряжении принца есть всё и даже больше, но истинная власть? Она принадлежит одному только королю. Я волен отдавать мелкие приказы слугам, но если хоть что-нибудь из моих прихотей не устроит отца — я и взгляда поднять выше собственного отражения на натертом до блеска полу не достоин. Как грязная шавка, потому что идти против воли короля, кем бы я ему ни был, я не способен, как и все остальные люди в королевстве. Этого права я лишён, что выводит меня из себя. Опускает до уровня жалкой черни, отнимает чувство всеобъемлющей дозволенности и полного контроля, из-за чего я легко впадаю в бешенство. Пускай и мнимое, но чувство контроля мне было жизненно необходимо уж точно не меньше, чем глоток воздуха под водой. А что же не дарит сладкое чувство властвования, как полное распоряжение другим человеком, прикованным к тебе, словно цепная шавкам? Блаженство. Восторг. Ликование.       Правда, и личных слуг приходилось время от времени менять. И слегка чаще, нежели бы это не вызывало лишнего внимания отца к моей нескромной персоне. Поэтому в этот раз я намерен вести себя куда более сдержанно по отношению к несчастной черни. Хотя причём здесь я?! Если бы они все ни были до такой степени глупы и нерадивы, то и выдерживали бы меня гораздо более сносно. Жалкое зрелище.       За этими мыслями я совсем не замечаю, как Авдотья успевает и выволочь меня из-под громоздкого одеяла, испускающего из себя многочисленные мягчайшие перья, и стянуть с меня королевскую пижаму, тут же поднимая глаза к потолку и бормоча какую-то чушь, отдалённо напоминающую молитву. Моим трусам, надеюсь?       Старуха бодро опускает и поднимает мои тонкие королевские руки, особенно в сравнение с ее дряхлыми культяпками, и одевает меня в мое шелковое одеяние. В этот момент я наконец обращаю внимание на происходящее вокруг и сразу же ощетиниваюсь. — Какого черта ты творишь, проклятая клуша? — излишне звонко кричу и вырываю руки я. Старуха тут же бросается мне в ноги и прижимается лицом к мягкому ковру у моей постели. — Пошла вон! — воплю и тут же с усилием топаю, не без удовольствия ощущая, как ударяю пяткой по крупно дрожащему дряхлому телу.       Отворачиваюсь, чтобы не наблюдать эти старые, жалкие потуги. Сегодня мне не до этого, меня ждут дела намного более интересные. Я знаю это, потому что накануне мне удалось подслушать болтовню глуповатых слуг в саду и узнать кое-что о моем новом личном подданном. И это не может не будоражить меня. Снова окунаюсь в те мечтания, из которых меня вытянула эта мерзкая чернь, и снова мое тело расслабляется. Я легко обмякаю на белоснежные мятые простыни позади, вбираю воздух полной грудью и медленно опускаю руку к шнуру, опоясывающему меня в талии и держащему на ней мое нижнее белье. Мысленно возвращаюсь к вчерашнему вечеру.       Значит, «диковинное дитя с огненными волосами и глазами, вобравшими в себя весь холод севера, » сейчас направляется прямо в мои королевские владения? Я польщен. Моя рука проникает между бельём и совсем нежной кожей паха, опускается на слегка обмякший, но все еще напряжённый член. Мальчика с настолько дальних краев у меня ещё не было. Пилигримы говорят, что именно там даже самые ничтожные и скверные представители человечества наделены непостижимой природной красотой, но, что ещё сильнее разжигает мой пыл, они обладают при этом особым, хладнокровным нравом. Что ни удивительно, ведь там, в такой дали от моего королевства, холода настолько жуткие, что жизнь уже и не Жизнь, а сплошное Выживание. Но и это не способно уничтожить великолепие той далекой необузданной природы, окутанной вечной мерзлотой и ужасной тоской по солнечному теплу. Думы об этом опьяняют меня куда пуще и я невольно начинаю проводить рукой по напряжённой плоти, смыкая на ней пальцы, вниз и вверх, выверенными и медленными, невесомыми движениями, как и подобает королевской особе.       Конечно, сам я такой грязной работой, как правило, не занимаюсь. У меня всегда найдётся чужая пара рабских рук. И не только их. Но сегодня слишком особенный день и слишком особенный гость. Я жажду, чтобы мои ощущения в дни его пребывания в моем замке принадлежали только самому виновнику моего дурмана. Огненному мальчику с ледяных краев.       Тут же усмехаюсь собственному желанию. Я ведь совсем не знаю попросту и того, как он выглядит, но уже представляю в своей голове портрет нежного юноши невообразимой красоты, кажется и не думая о том, что он все ещё остаётся грязной чернью, откуда бы он ни прибыл. Слуги не достойны подобного внимания, но почему-то то, что я услышал тогда в саду, не на шутку разворошило мой юношеский жар внизу живота: «Этот необычный экземпляр Его Величество собирался оставить строго в своё собственное пользование, но так как Его Великолепию срочно понадобился личный слуга, а у принца очень особенные желания к тому, каких подданных он желает держать подле себя, от того Его Величество был вынужден отказаться ради принца».       Я знаю, что с надежными слугами в последнее время стало совсем уж туго, а для меня они требуются ещё и по-настоящему особые, что давно перестало быть секретом для всех в королевстве. Видимо, настолько туго, что у короля и не было выбора, иначе я не могу дать объяснение своей огненной везучести.       Лицо само собой расплывается в довольной ухмылке и от веселья пальцы ниже пояса сжимаются сильнее. Вот уж не думал, что хоть что-то в этих высоких стенах пойдёт так, как мне этого хочется. Наконец! Хватаю ртом воздух и рукой ускоряю темп, сжимая челюсти. За прикрытыми веками пытаюсь уловить мысленный образ рыжей макушки и бледной, сверкающей кожи, но напряжение резко достигает пика и я вздрагиваю. Нет, так дело точно не пойдёт.

***

      С самого утра шатаюсь по всему замку, чтобы ухватить хоть обрывок разговора о пребывающем рыжике. Ничерта! Не может такого быть!       Мне, конечно, это знать вообще не позволено, но разве я когда-нибудь хотя бы чего-то упускал из происходящего за закрытыми дверями короля? Отец не считает нужным меня вообще о чем-либо предупреждать, да и слуги без соответствующего приказа никак не могут донести до меня ничего из того, что сами знают давно. Глупо полагать, что я таким образом остаюсь в неведении.       Так или иначе, но сейчас я действительно остаюсь в определённом неведении, к моей чертовской злости. И необъятному желанию неприличной близости. Непоколебимой власти. Ко всему этому примыкает ещё и отчаяние из-за неведения. Я терпеть это не могу, будто бы я слегка более уязвим, чем все вокруг.       Врываюсь в тронный зал и, едва касаясь пола, проношусь вглубь помещения, огибая огромных масштабов комнату почти бегом. Прохожу в дальний коридор, скрытый от посторонних глаз, предназначенный для королевской прислуги, и шустро проношусь мимо многих дверей, не удостаивая вниманием ни одну из них. Петляю в витиеватых коридорах, пока многочисленные слуги отлетают при виде меня в стороны и прижимаются к стенам. Жалкие животные, даже смотреть на них тошно. Все на одно лицо.       Тут же одна из дверей спереди меня распахивается и из неё боком ко мне вырастает крупный мужчина с грубыми чертами лица и густыми усами, все в таких же грязных тряпках, как и все остальные в этой части замка. В руках он бережно держит огромную плоскую посудину, на которой сверху стоит глубокая тарелка. В таких, как правило, подают соус к мясу к королевскому столу.       Слуга-повар меня не замечает, потому я успеваю в бешенстве подскочить к нему и тут же, без единой мысли, резко ударить рукой снизу плоской посудины, не сбавляя шагу, и убежать дальше.       Уже позади раздаётся оглушительный звон жестяной посуды, ахи, вздохи, кто-то даже осмелился вскрикнуть. В обычный день я бы не стал убегать, а сполна насладился бы открывшейся картиной и её продолжением, так как королевская особа не может быть виновата. Прислуга же в любом случае не права, даже если просто выносила из кухни соус. Просто шла по коридору. Просто неудачно подняла взгляд. Просто оказалась в подчинении у злющего принца. Как жаль, что это не моя проблема.       Уходя в глубину коридоров, в один момент все же распахиваю некоторую из дверей, такую же неприметную, как и все остальные здесь, и вхожу в своего рода склад для продуктов. К моему сожалению, здесь не оказывается ни одного, даже самого ничтожного существа и это заставляет меня вскипеть ещё сильнее прежнего. Бросаю своё тело в эту комнату и тут же всё, что попадается мне под руку, разлетается по всем углам мелкой подсобки. Овощи, фрукты, зелень, крупы — всё из этого было аккуратно сложено, но прямо сейчас оно бьется обо все стены и пол, летает во все стороны, разбивается и брызгается.       К тому моменту, как я замечаю своё же рваное, давящее на грудь дыхание и мелкую дрожь в руках, вокруг не остаётся уже ничего и близко похожего на продукты питания. Одна грязь и овощная каша.       Меня одолевает усталость и я, огибая весь сложившийся на полу срам из предполагавшегося ужина для сегодняшнего вечера, выхожу из этой комнаты.       Вокруг ни души, но я знаю, что все они где-то рядом. Каждый из них сейчас в комнатах поблизости, стоит, прислонившись к стене, и ожидает моих дальнейших действий. Если я и зайду, на что прямо сейчас у меня нет ни одной капли настроения, каждый из этих жалких существ только спрячется или поспешит сбежать. И это будет правильно, но слишком однообразно, и мне это порядком надоело. Правила в этих стенах неизменны вот уже всё мое существование. Весь сложившийся устой здесь давит на меня с нестерпимой силой.       Хочется вывернуться наизнанку, чтобы избавиться от эмоций, переполняющих меня. Будто я вот-вот лопну и ошмётки моего дохлого королевского тела разлетятся от кухонных подсобок до чердака с телескопом. Лучше так, чем терпеть угнетающую атмосферу замка и десятки испытывающих взглядов день за днём.       С самого утра болтаюсь всюду, но каждый в замке будто бы воды в рот набрал! Молчат как черти! Ни слуги, ни стража, никто и слова не вымолвил за весь день!       За этими мыслями не замечаю, как вбегаю в собственные покои. Захлопываю с жутким грохотом тяжелую дверь позади себя и направляюсь в личную ванную комнату.       И передо мной предстаёт раскрасневшийся от ярости юноша с ужасно разъярённой гримасой, весь насупившийся, взлохмаченный, чьё одеяние выпачкано всем, что было его же руками раскидано немногим ранее.       И я его ненавижу.       Пускай злоба меня и переполняет, но эмоционально я совершенно пуст. В дела короля мне лезть пока ещё не позволено, а заниматься чем-то для себя у меня нет никакого желания. И нет никого, кто бы сказал мне, как мне поступать и кем мне быть. Мне попросту нечем заполнить эту дыру внутри. И я устал искать кого-то, кто мог бы сделать это вместо меня. И я устал ждать чего-то, что могло бы изменить ход событий в этой королевской стеклянной действительности.       Меня тошнит от всего этого. И сильнее всего меня тошнит от себя самого.       Я сгибаюсь над раковиной пополам и избавляюсь от содержимого желудка. Не вижу перед собой ничего, кроме прозрачной пелены, не в силах справиться с оглушающим меня звоном в ушах и режущей болью в висках.       Лучше бы из меня так вылезли все те паршивые чувства, раздирающие меня изнутри так долго.