Тени сгущаются

Деон делал выпад за выпадом, но цели ни один из них не достигал — изувеченная рука каппстьора все еще дурно повиновалась хозяину, и Иштефану не составляло большого труда уворачиваться от ударов — то слишком скованных, то чрезмерно размашистых, но в любом случае как будто неумелых. Собственное оружие Иштефан сжимал в руке, но не делал ни единой попытки ударить в ответ, и эта снисходительность приводила Деона в ожесточенное исступление пуще всего остального. Взмокший, сбивший дыхание, он продолжал свой бессмысленный натиск, а Иштефан не прекращал подзуживать его ярость короткими замечаниями: — Как, неужели это все? Ты щадишь меня или не считаешь нужным драться как следует? Ты выглядел более внушительно в нашу первую встречу… Почти взревев, теряя последние крохи самообладания, Деон бросился на него — и впервые за их схватку Иштефан поднял палаш, стремясь закрыться от удара, нацеленного ему в грудь. Сталь сошлась со сталью, и Иштефан коротко вскрикнул; Деон, задыхаясь и выпуская рукоять палаша, рухнул к его ногам. Рукав рубахи Иштефана остался распорот, и ткань стремительно напитывалась кровью; зажимая царапину ладонью и глядя, как Деон пытается встать, Иштефан проговорил устало, разом утратив всю свою напускную браваду: — Довольно на сегодня. Деон поднял голову, чтобы посмотреть на него. Глаза его, казавшиеся странно темными на побледневшем лице, горели, как два огня. — Нет, — произнес он тихо и упрямо. — Продолжим! Мне нужно… — Довольно, каппстьор. Иштефан говорил, не повышая голоса, но от его слов лицо Деона пошло крупными красными пятнами. Он не произнес ни слова более, просто поднялся и пошел прочь, оставив палаш; Иштефан со вздохом подобрал его, бережно стер с лезвия налипшую землю и замер, о чем-то мрачно задумавшись. Он не видел, что за ними давно наблюдают: они схватились с Деоном во внутреннем дворе ратуши, и на звуки поединка, на звон оружия показался Кристофер. Забыв ненадолго о своих заботах, он наблюдал за схваткой, остановившись на огибающей двор галерее; по лицу его сложно было понять, какие мысли навевает на него это зрелище, но неслышно подошедший к нему городской голова безошибочно определил про себя его внутреннее состояние. — Что тебя беспокоит, Крис? Кристофер быстро обернулся к нему. — От вас ничего не утаишь, господин Грюттер. — Поживи с мое, и будешь видеть так же ясно, когда от тебя что-то пытаются скрыть, — заметил его собеседник добродушно. Про этого человека говорили, что стар он настолько, что видел своими глазами вторжение северян в долину — людская молва, как свойственно ей, приукрашивала действительное положение вещей, но господин Грюттер действительно повидал многое, не утратив при этом ни ясности ума, ни обходительных манер. Вот и сейчас, подступившись к Кристоферу, он проговорил деликатно, стараясь избегать излишней бесцеремонности: — Я не сомневаюсь в твоем благоразумии, но в последние недели ты, осмелюсь сказать, сам не свой. Дело в Иштефане? Ты как будто не рад, что он решил вернуться… — Не только в нем, — процедил Кристофер, не отрывая взгляда от старого друга; Иштефан продолжал стоять к ним спиной, рассеянно сжимая в руках палаш Деона. — Но и в нем тоже. Его изменили — внешне, но я вижу, что в глубине души он остался прежним. А я хорошо его помню, господин Грюттер. Он никогда не делал ничего, в чем не был бы особенно заинтересован. Придя про себя к какому-то решению, Иштефан отмер, направился решительным шагом в ту же сторону, где скрылся Деон. Кристофер смотрел ему вслед долго и хмуро. — Что ты имеешь в виду? — мягко осведомился у него господин Грюттер. — Что этот мальчик, кем бы он ни был на самом деле, здесь не случайно, — ответил Кристофер. — И за его появлением есть некая история, которую Иштефан предпочитает скрывать от всех нас. — Думаешь, — отозвался господин Грюттер с сомнением, — это может привести к нам беду? Кристофер коротко качнул головой. — Не думаю. Я боюсь этого. И именно поэтому я должен выяснить, что происходит. Господин Грюттер не стал с ним спорить. — Твое стремление к правде похвально, Крис. Но если дело обстоит так, как ты говоришь — будь с ним осторожен. Оно может многих ранить. Кристофер, не отвечая, кивнул, и господин Грюттер ушел, оставив его одного. *** Ойген не соврал: в бастионе, что темнел на возвышении посреди скал, усеивающих берега тихого, непоколебимого Черного озера, действительно можно было жить. Слуги помогли Преемнику и его спутнице привести в порядок их одинокое, угрюмое жилище; в один из первых дней, проведенных ими под сенью старых, крепких, пусть и тронутых временем стен Преемник спросил у девушки кротко, стыдясь того, что не додумался до этого раньше: — Как вас зовут? Она, успевшая поспорить сама с собой, когда же из уст его прозвучит этот вопрос, засмеялась, но тут же замолкла. Смех причинял ей боль. — Джулия. Джулия Тильявель. А вас? Вы же говорили, что Преемник — это просто титул. И его нет больше. — Это верно, — ответил Преемник, все еще смущенный. — При рождении меня назвали Альксальд. Довольно забавно — когда-то и сам Регент носил такое же имя… — Носил? — переспросила Джулия недоверчиво. — А что случилось потом? Имя может куда-то пропасть? — Когда ярл становится Преемником, а затем и Регентом, его имя… уходит, — объяснил Преемник сбивчиво, не уверенный в том, что ему стоило начинать этот разговор. — Оно перестает быть нужным ему. Быть Регентом — это значит… нечто большее. Имя для Регента — все равно что одежда для ребенка, из которой он давно вырос. На той половине лица Джулии, что не была искалечена, появилось озадаченное выражение. — Может ли Регент вернуть свое имя? — Да, — вздохнул Преемник, — но для этого ему нужно перестать быть Регентом. — Такое случалось? — Один раз. Ценой огромных трудов Джулия оставила при себе все вопросы, определив по тому, как потускнело лицо ее собеседника, что продолжение беседы может быть ему неприятно. В конце концов, им и без того было, чем заняться; несмотря на свои увечья, Джулия не чуралась никакой работы, и спустя несколько недель бастион их общими усилиями приобрел вид обжитой и даже уютный. Трубы, протянутые от массивных чугунных печей, подолгу хранили тепло, и ночная сырость быстро отступила из комнат; еду привозили из близлежащей деревни, а иногда и сам Преемник, прихватив винтовку, удалялся в редколесье пострелять куропаток и зайцев; мясо он ел вяленым или вовсе полусырым, на что Джулия не могла поначалу смотреть без потрясения. — В наших краях урожаи небогаты, — пояснил как-то Преемник за ужином, — поэтому мы привыкли заготавливать все впрок. Если приготовить дичь особым образом, она может храниться месяцами… попробуете? — Нет, — отказалась Джулия, не в силах перебороть отвращение, — благодарю. Преемник посмотрел на нее печально и задумчиво, затем перевел взгляд на стоящие перед ними тарелки, на блюда, к которым она притронулась едва-едва. — Может быть, вы желаете чего-то еще, более привычного вам? Поймите меня — многое из того, что привыкли есть жители Юга, на Севере не в ходу… Его забота, в представлении Джулии — что-то ровное и теплое, как огонь свечи, о который можно безбоязненно греться, не рискуя опалить руки, — по-прежнему приводила ее в смятение. Хоть не одна неделя прошла с тех пор, как они оставили Кастеллу, несчастная по-прежнему считала, что положение ее безнадежно и смерть вот-вот до нее доберется, сомкнет на ее сердце свою ненасытную пасть. Тем не менее, ей не становилось дурно, а даже напротив — лучше изо дня в день, и Джулия ежедневно разрывалась между мыслями о том, что худшего удалось избежать, и суеверной боязнью поверить в это. В тот день, впрочем, надежда оказалась сильнее страха — только поэтому Джулия решилась ответить на вопрос Преемника: — Молоко. — Простите? — он выглядел ошарашенным. — Молоко, — повторила Джулия тверже. — До того, как попасть к донне Эстер, я… жила в доме моих родителей. Каждый день начинался с того, что мне приносили стакан молока. Я выпивала его, и это было… я не знаю, как сказать. Как быть дома. Она запнулась, решив, что сболтнула лишнее, а Преемник не стал больше спрашивать ни о чем. На следющее же утро, открыв глаза, Джулия увидела у кровати наполненную бутылку со свежей нетронутой пломбой; заглядывающие в окно солнечные лучи скользили по стеклу, бросали Джулии в лицо слепящие отблески, и от того она не сразу пришла в себя, осознала, что глаза ее не обманывают. — Но как? — спросила она у Преемника, едва встретив его в тот день. — До ближайшей фермы, должно быть, несколько дней пути! — Не думайте о расстояниях, — спокойно отвечал Преемник, — это не должно быть вашей заботой. Он никак не ограничивал свободу Джулии, и она пользовалась этим, чтобы бродить по окрестностям, наслаждаясь тишиной и безлюдьем. Кто угодно, завидев ее изуродованное лицо, отшатнулся бы прочь в ужасе или начал потешаться, показывая пальцем — понимая это, Джулия была рада возможности избегать чужого общества и проводила дни наедине с собой, на берегу озера, застывшего в расщелине, многие столетия назад извергавшей дым и огонь. Побежденнные Спасителем алаты бежали здесь из мира; теперь ничто не колебало спокойствие воды, черной, будто чернила, из-за остатков гари и пепла, которыми полнилась здесь земля. Джулия часто сидела на берегу, наблюдая, как вода, омывая поросшие мхом камни, скрывается и просачивается меж ними; никто не тревожил одиночество девушки, кроме единственного живого существа — гигантской белоснежной птицы с длинной, горделиво выгнутой шеей. Птица обычно держалась от пришелицы невдалеке, словно бы из деликатности; поначалу Джулия опасалась ее, но со временем начала приветствовать, как добрую знакомую. — Ты все никак не улетишь, — заметила она как-то, обращаясь к пернатой соседке; в тот день было ветрено, вода волновалась, и птица покачивалась на ней, как кусок молочной пены в крепко заваренном кофе. — Тоже отбился от стаи? Как я? Птица медленно, будто с сомнением повернула голову в ее сторону. Джулия от этого лишь рассмеялась: — Ишь ты! Еще немного, и я решу, что ты меня понимаешь. Устроившись поудобнее на земле и поджав под себя ноги, она принялась плести венок из невзрачных, голубовато-сизых цветов, собранных ею по дороге. На руках ее не хватало пальцев, но оставшиеся не утратили присущей алхимикам ловкости; работа двигалась споро, и Джулия, увлекшись ею, не сразу заметила, что птица выбралась из воды, остановилась неподалеку, не отрывая от нее взгляда. — Что такое? — увидев, что на нее смотрят, спросила Джулия. — Тоже нравятся цветы? Хочешь, подарю? На земле птица теряла значительную часть того изящества, что сопровождало ее движения в воде; недоверчиво, словно не решаясь, она сделала пару шагов к Джулии на коротких, перепончатых лапах. — Вот как? — Джулия больше не смеялась; улыбка исчезла с той половины ее лица, что не была тронута операциями донны Эстер. Короткое, разящее осознание мелькнуло в ее единственном глазу; птица смешно вытянула к ней шею, и Джулия быстрым, но осторожным движением набросила на нее венок. — Вам идет, — тихо произнесла она, а потом добавила чуть громче, отчего приготовившаяся было взлететь птица так и осталась стоять на земле, неловко разведя в стороны огромные крылья. — Вам идет такой цвет, господин Преемник. *** Трактир «Под каштаном» пользовался не лучшей славой у жителей Клоттерберга — слишком часто захаживали туда проштрафившиеся, разжалованные, лишенные наград и чинов за какие-то проступки и нарушения, — и появление в нем ярла Эллисив в сопровождении ее верного спутника заставило всех до единого посетителей вздрогнуть. За столом, где шла игра в кости, кто-то, воровато оглядываясь, судорожно прятал что-то в карманы; трактирщик, как заметил Андрас, как бы невзначай начал упихивать под стойку коробку с непонятным (скорее всего, незаконно попавшим на Север) содержимым. Только один человек остался не впечатлен присутствием командира Гвардии — светловолосый мужчина немногим старше Эллисив и Андраса, в мундире с погонами хёвдинга, сидевший за дальним столом в одиночку. Стоявший перед ним пустой стакан явно занимал его пуще прочего внешнего мира; мальчишка-подавальщик опасливо приблизился к нему с бутылкой, чтобы налить еще порцию, и, на свою беду, упустил несколько капель на стол. — Тебе что, при рождении отпилили руки? — забранился хёвдинг, сдергивая со спинки стула собственный плащ и замахиваясь им на беднягу. — Пошел отсюда! Мальчишка обмер, не успевая увернуться от удара; к счастью, вовремя подоспела Эллисив, перехватившая разбушевавшегося офицера за запястье. — Хёвдинг Артур, — проговорила она со значением, — умерь свой пыл. Несдержанность тебе не идет. Офицер несколько раз моргнул, поднимая на нее глаза, мутноватые, как давно не чищенное стекло. Выпитый им стакан был явно не первым; Андрас на месте подавальщика крепко задумался бы, стоит ли наливать ему еще. — Ярл, — хрипло произнес Артур, будто с трудом припомнив, кто стоит перед ним. — Какая честь. Андраса он, как водится, словно не заметил — это было нарушением субординации, но Андрас решил, что сейчас не время следовать букве Устава. Они сели за стол напротив Артура; тот взглянул на них с толикой непонятной насмешки, но возражать не стал. В целом, он изменился не так сильно с тех пор, как Андрас видел его в последний раз — на заседании трибунала, где с Артура сняли обвинение в измене и, лишив звания ярла, определили в запас как более не годного к службе. Шрамы, испещрившие его некогда привлекательное лицо, чуть зажили за последние годы, но никуда не делись, как и культя на месте левой руки; исчезла бесследно только вездесущая, нервная улыбка, всюду сопровождавшая Артура в те дни, когда он возглавлял Гвардию Регента, а Эллисив и Андрас были его подчиненными. — Итак, — Артур начал разговор первым, что вообще-то тоже вредило субординации, — что Его Высокое Превосходительство желает передать мне? — Его Высокое Превосходительство ни при чем, — ответила Эллисив, жестом отсылая мальчишку, сунувшегося и к ней со своей бутылкой. — Мы пришли поговорить с тобой, хёвдинг. Состроив озадаченную гримасу, Артур отхлебнул из стакана, вытянулся на стуле, посмотрел на Эллисив и Андраса точно свысока. — Со мной? Осмелюсь спросить, ярл: вы ничего не перепутали? Не могу представить, чем в своем нынешнем состоянии, — он демонстративно махнул своей культей, при этом его немного шатнуло, — могу быть вам полезен. Андрас тоже отказался от выпивки и, видя, как косятся на них и перешептываются остальные гости трактира, на всякий случай положил ладонь на рукоять палаша. То, что затеяли они с Эллисив, нравилось ему с каждой секундой все меньше, и он отчаянно желал покинуть это гнилое местечко, вернуться в казарму, предаться заслуженному отдыху, но это значило бы оставить Эллисив одну, а Андрас не мог представить себе, чтобы в здравом уме согласился сделать это. — Я хочу поговорить о твоем побеге на Юг, хёвдинг, — произнесла Эллисив, внимательно наблюдая за тем, как меняется выражение лица ее собеседника. — Вернее — о том, как ты вернулся. Почему ты решил это сделать? Артур усмехнулся неприятно и глумливо: — Вы же были на суде надо мной, ярл. Я думал, вы слышали все — от начала и до конца. Я прибыл на Юг по тайному поручению Регента, чтобы выкрасть и привезти в Клоттерберг предателя Ягса. Мне удалось добраться до Кастеллы и проникнуть в гильдию алхимиков, но я оказался раскрыт. Меня сделали подопытной мышью для тайных экспериментов… мне удалось бежать чудом. — Я слышала все, — Эллисив показывала чудеса терпения — Андрас, близко знакомый с ее порывистым, бурным характером, мог только восхититься этому. — Но ты не все рассказал, и мы оба знаем об этом. Почему ты решил вернуться на Север? — Как? — переспросил Артур с нарочитым изумлением. — Вы сомневаетесь в правдивости моих показаний, за которые поручился сам Регент? Неужели вы сомневаетесь в Его Высоком Превосходительстве, ярл? От этого и до измены недалеко. А кому, как не вам, знать, что в последнее время происходит с изменниками в Клоттерберге… Эллисив закусила губу. Андрас почувствовал, что начинает терять терпение сам — сейчас вскочит, схватит этого несчастного забулдыгу за шкирку и приложит как следует головой о стол, чтобы напомнить ему о повиновении вышестоящим и подстегнуть его полупьяную память. Но делать это ему не пришлось — Эллисив, справляясь с собой, заговорила непреклонно и холодно: — Даже Регент может что-то недоговаривать. И совершать ошибки. Почему ты решил вернуться после того, как бежал на Юг? В глазах Артура, как точно заметил Андрас, что-то колыхнулось — то ли пробежала трещина по глыбе мрамора, то ли оплавился крепчайший металл. — Вы ищете правду, — сказал он изменившимся голосом — как будто совершенно трезвым, неожиданно твердым и звучным. — А ведь она может убить вас, ярл. — Ее отсутствие убьет меня раньше, — парировала Эллисив. — Итак, почему ты вернулся? Тебя похитили? Угрожали? Артур вновь усмехнулся, но уже не с издевкой, а с горечью. — Вовсе нет, ярл. Боюсь, это было бы слишком просто. — Тогда что? Артур пошевелил культей — на сей раз неловко, будто она стала мешать ему, — коротко коснулся здоровой рукой шрамов на своем лице. Похоже было, что воспоминания, в отличие от нанесенных увечий, не зажили и не изгладились ничуть. — Я не знаю, ярл, в этом-то и дело. Я… как будто был не я сам в те дни. Я не понимал толком, что заставило меня бежать обратно. Словно я спал… или это был не я вовсе. Эллисив переглянулась с Андрасом. На лице ее было написано недоверие. — Наваждение? Столько дней подряд? — протянула она. — Не пил же ты все это время беспробудно, чтобы не управлять собой, хёвдинг. От Кастеллы до Клоттерберга несколько недель пути… — Я же говорю, что не знаю, — повторил Артур ожесточеннее. — Я очнулся уже здесь, в карцере Дворца, когда… — он снова взмахнул покалеченной рукой, — из меня извлекли все лишнее. После этого был суд. — И ты до сих пор не имеешь понятия, что с тобой случилось? — вступил в их беседу Андрас. Артур, удостоив его беглым взглядом, только пожал плечами. — И не хочу иметь, если говорить честно. Мне повезло не оказаться у расстрельного столба, и того довольно. Остальное меня не касается. Понимая, что больше ничего от него не добиться, Эллисив и Андрас ушли. Посетители трактира бросали им в спину недружелюбные взгляды, и Андрас был чрезвычайно раз оказаться на улице. Они поспешили к набережной, стараясь избегать патрульных: не хватало еще, чтобы кто-нибудь донес об их похождениях Его Высокому Превосходительству. — Он вернулся не по своей воле, — проговорила Эллисив, рассуждая сама с собой. — Может быть, поэтому Регент его и помиловал? Но почему на суде об этом не сказали? Выдумали эту историю про то, что Артур шпионил на Юге, хотя в нее все равно никто не поверил… И что может заставить человека так просто преодолеть половину континента, когда он сам того не желает? Это выглядит как страшный сон. — А почему вернулась каппстьор Алисс? — предположил Андрас, теряясь. — Мы могли бы сравнить ее слова со словами Артура. Но она-то уже не расскажет нам ничего… Эллисив резко замедлила шаг, взглянув на Андраса так, будто он озвучил невероятно гениальную мысль. — Она не расскажет. Но допрос должны были записывать! Бумаги наверняка хранятся в библиотеке — хронисты не имеют права не показать их, если я попрошу. — Тогда едем во Дворец, — согласился Андрас, оглядываясь в поисках конки — те, как и всегда в Клоттерберге, были переполнены, но искать сейчас лошадей значило потерять уйму времени. — Брат Михельд будет только рад увидеть тебя в добром здравии… *** Данье сам не верил, что делает это — крадется по полутемным, грязным улочкам Дна, находит нужный дом, стучит в знакомую дверь, зная, что ждет его за нею преступница, еретичка, лишь благодаря мягкости нынешних времен не оказавшаяся на костре. Сердце его скрежетало, в глотке было сухо, а в голове мутилось, и он не знал, чего боится больше — что ему откроют или прикажут убираться прочь. Ему открыли — на сей раз донна Эстер лично. — Опять ты? — хоть Данье и пребывал в кошмарном расстройстве чувств, ему показалось, что в ее удивлении присутствует что-то наигранное. — Что на этот раз? Авер не предупреждал. — Я не от Авера, — проговорил Данье, стараясь, чтоб не сбился голос. — Я сам. Донна Эстер не стала ничего спрашивать, просто посторонилась, приглашая его войти. — Еще чаю? — Нет, — при воспоминании об отвратительном травяном пойле Данье с новой силой затошнило, и он вдохнул поглубже, пытаясь собраться с мыслями. — Донна, я… мой друг из гильдии рассказал мне вашу историю. — Вот как? — женщина будто бы из одной вежливости изображала, что его слова для нее неожиданны. — И зачем ты явился? Честному мастеру гильдии не стоит лишний раз болтать с такими, как я. Из коридора донесся тихий, за душу хватающий смех Эужении — самой девчонки не было видно, и Данье показалось в первый миг, что над ним смеется призрак. — Вы кое-чего не знаете обо мне, донна, — проговорил он, спешно расстегивая на себе одежду; донна Эстер смотрела на это, не поведя бровью. — Я хочу попросить вас о помощи. Донна Эстер глянула на него снисходительно, будто он был ее учеником, перепутавшим формулу меди с формулой свинца. — Меня? Позволь, ты точно пришел не по нужному адресу, милый. Пуговицы на рубашке внезапно оказались тугими, выскальзывающими из взмокших пальцев, и Данье, боясь, что его многострадальные внутренности не выдержат лишней минуты, разорвал неподатливый ворот. Пуговицы рассыпались по полу. Донна Эстер присвистнула. — Нет, — прохрипел Данье, не пряча мольбу в своем голосе, — напротив, донна — во всем мире нет никого, кто помог бы мне, кроме вас. *** — Как это случилось? Расскажешь? Одна из дальних комнат дома оказалась превращена в лабораторию; посреди нее стояло кресло в человеческий рост, какие используют обычно цирюльники или врачи. Данье сидел в этом кресле, запрокинув голову и мерно дыша; донна Эстер дала ему вдохнуть леденящей закиси, и перед глазами у него все плыло, а слова он выговаривал сонно и медленно, будто пьяный. — Я был учеником мастера Виктора, — произнес он, стараясь не прислушиваться к ощущениям в своей груди — там донна Эстер, бестрепетно вскрыв скальпелем старый шрам, что-то подкручивала, смазывала, заменяла износившиеся шестерни. — Может, не самым блестящим. Но подавал надежды. Я почти закончил обучение, но на испытании… что-то напортачил с реактивами. Случился взрыв. Ему почудилось, что донна Эстер на миг подняла голову, чтобы взглянуть на его лицо. Впрочем, увидеть и разгадать ее взгляд он не смог бы при всем желании: глаза ее были скрыты окулярами с темными стеклами, какие обычно носят механики за особенно тонкой работой. — Взрыв? — переспросила она. — Ха, кажется, я помню эту историю. Мне сказали, что кто-то тогда погиб. — Никто не погиб, донна, — ответил Данье, сглотнув. — Вернее, должен был умереть я. Но не умер. Может быть, стоило ему тогда умереть? Всякий попытавшийся обмануть судьбу получит воздаяние сторицей — все знают об этом и все равно находятся те, кто решается рисковать. Данье, впрочем, ничего не решал. Он просто хотел жить тогда, когда мастер Виктор заменил его изрешеченные осколками внутренности, хотел и сейчас, когда, явившись на Дно, отдавал себя в руки этой странной опасной женщине. Всякий юрист из гильдии либрериев сказал бы ему, что желание жить — не преступление; так стоило ли Данье чувствовать себя виноватым? — Как так получилось? — поинтересовалась донна, нацеливаясь отверткой куда-то ему в предсердие. — Никто от такого не выжил бы. Как выжил ты? — Не знаю, — отозвался Данье смиренно. — Мастер Виктор тоже не ожидал этого. — И что он сделал, когда ты очнулся? Не попытался прикончить тебя? Не сказать, чтобы этот вопрос никогда не занимал Данье — и за прошедшие пять лет он успел найти на него единственный убедительный ответ. — Думаю, у него духу не хватило, донна. Но в гильдии меня уже объявили погибшим, и мне пришлось уйти… — Духу не хватило… — задумчиво повторила донна Эстер. — Да, это на него похоже. Старый дурак сам не понял, за что взялся, а когда столкнулся с последствиями — смог только забиться в угол, поджав хвост. Обычное дело для алхимиков — лицемерные, слабовольные сволочи… теперь не дыши, пока я тебе не разрешу. Данье послушно набрал в грудь столько воздуха, сколько смог, и донна Эстер, вытащив из его груди проржавевшую, деформированную пружину, молниеносно поместила на ее место похожую, но новую и блестящую. — Теперь механизм в порядке. Все должно работать как должно. Все еще не веря до конца, что спасся, выдернул хвост из захлопывающегося капкана, Данье сделал осторожный выдох и вдох. Все было в порядке. Шестерни двигались бесшумно, не сбиваясь более с ритма. Сердце Данье, его легкие, селезенка и крылатые знают что, куда добрался со своими инструментами мастер Виктор — все было как новое. Данье мог жить, и осознание, что он вновь оказался сильнее своей судьбы, заставило его рассмеяться. — Ну, потом порадуешься, — осадила его донна Эстер, зашивавшая на нем кожу. — Не дергайся, пока не закончу. Потом пойдешь, отметишь это дело как следует. — Простите, донна, — сказал Данье с чувством, которое сам от себя не ожидал, — я ваш вечный должник. Донна Эстер глянула на него хмуро, будто он предлагал ей нечто непристойное. — Я делаю это не из-за денег, милый. Прогресс — вот единственное, что имеет значение. Я всегда служила только ему, а не этим гомонящим индюкам из гильдии, поэтому они и решили при первом удобном случае от меня избавиться. Им не хватило ума понять, что можно сколько угодно сопротивляться прогрессу, но чтобы остановить его — не хватит никаких приговоров, казней и жертв… держу пари, они понимали, как выглядят со стороны, и поэтому решили отыграться на мне, ведь это было, как они думали, в их власти. Скоро они поймут, насколько ошибались. Надеюсь, я буду в этот момент стоять рядом и смотреть на это. «И все-таки она сумасшедшая», — решил Данье, но без сильной враждебности. Механизм в его груди работал превосходно — и пусть бы донна Эстер говорила об этом, что ей вздумается. — Если я не смогу с вами расплатиться, — сказал он, прощаясь, — примите хотя бы мою безграничную благодарность. — Не стоит, — ответила она с прежней резкостью, — мы оба получили, что хотели. Сочтя за лучшее не задавать более вопросов, Данье удалился, обрадованно что-то напевая; донна Эстер, захлопнув за ним дверь, вернулась в лабораторию, где уже копошилась Эужения — раскладывала по местам инструменты, прибирала тряпки со следами масла и крови. Донна Эстер безмолвно остановила ее, схватив за руку, вытащила из ее пальцев скальпель со следами крови и, зажмурившись, как ребенок, которому вручили мороженое на палочке, провела языком по лезвию. — Это он? — осведомилась Эужения, наблюдая за ней. — Авер не обманул? Донна Эстер ответила ей ухмылкой. — А как иначе, по-твоему, он столько протянул, балда? Никакого сомнения нет. — Может быть, не стоило его отпускать? — предположила Эужения с беспокойством. — Если Авер знает о нем, могут знать и другие. А мы отпустили его бродить просто так… — Авер не станет болтать, пока ему не станет это выгодно, — отрезала донна Эстер. — А этот дурачок вернется и сам. У мастера Виктора были материалы выдержаннее моих — они продержались пять лет, подумать только. То, что вживила я, износится быстрее. Через полгода наш друг снова будет здесь. В своем последнем предположении она ошиблась — но никто из них с Эуженией в тот момент не мог догадаться, насколько.