Тени сгущаются

Андрасу не пришлось прикладывать много усилий, чтобы найти Эллисив: рядовой, несший караул у входа в казарменный дом, на вопрос «у себя ли ярл?» ответил тут же: — У себя. Никаких препятствий Андрасу не чинили: он поднялся по хорошо знакомой ему прокуренной лестнице на третий этаж, вежливо поздоровался с каппстьором Сольвейг, крайне быстрой и ловкой юной девицей, назначенной в адъютанты Эллисив несколькими месяцами ранее, и на всякий случай осведомился у нее, стоит ли ему своим появлением нарушать покой командира. — Она будет рада видеть вас, хёвдинг, — ответила Сольвейг, как ему почудилось, не совсем уверенно; решив, однако же, не наседать на нее со своими расспросами, Андрас прошел чуть дальше по коридору и, оказавшись у нужной ему двери, постучал. — Кто еще с утра пораньше? — раздалось из-за двери. Андрас чуть повернул голову, чтобы бросить взгляд за окно. Приближались Черные Дни, и в Клоттерберге темнело рано: бледное, полустертое солнце мельтешило меж набежавших облаков невысоко над горизонтом, и в небе, несмотря на то, что едва пробило три часа пополудни, разносились уже первые отблески сумерек. В любом случае, для «утра» даже в увольнительную было поздновато. — Это я, — громко сказал Андрас, на всякий случай собираясь с силами, как перед боем. За дверью что-то зашуршало, скрежетнуло и упало на пол; послышалась сдавленная ругань, и только после этого дверь открылась. — Я думала, ты вернешься через декаду, — Эллисив стояла на пороге, растрепанная, в мунире, наброшенном на плечи поверх ночного белья, видом своим не вызывающая сомнений в том, что Андрас действительно вытащил ее из постели. — Проходи. Андрас не стал говорить ей, что вернулся точно в оговоренный срок, и не выказал своего неудовольствия тем, что не удостоился даже короткого приветственного объятия. Ступив внутрь квартиры, он изумленно распахнул глаза, ведь ни следа не осталось от его намерения придирчиво оглядеть обстановку и угадать настроение Эллисив по мельчайшим проявлениям беспорядка: буквально все, что увидел он, кричало о том, что с хозяйкой происходит нечто из ряда вон выходящее. В жилище Эллисив, конечно, всегда царил некоторый хаос, зачастую приводивший аккуратного, щепетильного до мелочей Андраса в легкое раздражение, но сейчас внутреннее убранство квартиры скорее поддавалось описанию как «катастрофическое»: разбросанные тут и там, прямо по полу вещи и книги, смятая несвежая постель, палаш, покрывающийся пылью в самом дальнем и темном углу, и наконец — батарея пустых и наполовину опорожненных бутылок на столе, прямо поверх разложенных бумаг и карт. — Что происходит? — спросил Андрас, худо-бедно справляясь с первым потрясением. — Ты не во Дворце? Почему? — Я попросила у Его Высокого Превосходительства увольнительную, — хмыкнула Эллисив, разыскивая среди бутылок ту, что была наполнена водой, и жадно приложилась к горлышку, с наслаждением закрыв глаза. — Он не стал возражать. Андрас вновь обвел комнату взглядом. Голова у него шла кругом. — И как давно это было? — Месяц назад, — охотно пояснила Эллисив, отодвигая от стола стул и падая на него, не смущаясь, что тот захламлен наваленной на него одеждой и бельем. — Может, полтора. Почему ты спрашиваешь? Тебе есть разница? Ты что, не рад меня видеть? Андрас шумно вздохнул. Справляться с Эллисив, когда она была не в духе, у него всегда получалось из рук вон плохо, но в тот момент выбора перед собою он не видел, поэтому резким движением ноги придвинул к себе низкий табурет, быстро стряхнул с него пыль и обрывки каких-то бумаг и сел напротив Эллисив, взял ее маленькую, обманчиво тонкую руку в ладони. — Я был сегодня у Регента. — А, — отозвалась Эллисив безучастно, встряхивая бутылку: ее явно больше занимало то, что воды осталось всего на пару глотков. — Ну и что? Как у него дела? Андрас крепче сжал ее ладонь, думая, что заставит ее очнуться, но обманулся: она продолжала смотреть куда угодно, но только не на него. — Он вызывал к себе брата Михельда, — сказал он тихо, хоть и ощущал себя при этом кричащим во весь голос. — Ты знаешь, что это значит? Эллисив громко фыркнула и сделала резкую, но безуспешную попытку отнять руку. — Конечно, я понимаю. Ему нужен новый ручной палач, ведь старый пришел в негодность. — Эллисив, — произнес Андрас предостерегающе, но она не слушала его. Брать под контроль свои чувства у нее выходило редко, а теперь, после нескольких недель, проведенных в добровольном одиночестве, она и подавно не смогла долго удержать на себе маску безразличия. Лицо ее исказилось выражением боли и горечи, как у человека, который не сможет смириться с потерей, даже голос будто сломался, как если бы его обладательница разом постарела на полсотни лет: — Я вижу ее каждую ночь! Ее — какой она была в тот день, и слышу эти проклятые барабаны, и ничего, кроме них, даже себя! Алисс была моей сестрой по оружию, как и вы все — и мне пришлось ее убить, потому что Регент единолично вынес ей приговор! Никто из ярлов не хотел этого, никто! Только он! — Алисс изменила присяге, — решился напомнить ей Андрас, хотя понимал, что говорит неискренне: слова ворочались на языке с трудом, отдавали в горле привкусом железа и пороха. — Север не прощает. Эллисив криво, понимающе усмехнулась. — И в кои-то веки Регент, известный своим милосердием к изменникам, согласился с ним. Она не понижала голос, будто не осознавая возможную опасность; Андрас от всей души понадеялся, что остальные обитатели казармы находятся сейчас на своих постах, а не, беря дурной пример со своего командира, прохлаждаются дома в постели. — Эллисив, — проговорил он, думая быстрее закончить этот разговор, который не мог привести ни к чему хорошему. — К чему ты ведешь? Ты думаешь, что Его Высокое Превосходительство не был беспристрастен в своем приговоре? — Я думаю, что мы не знаем всей правды, — отрезала Эллисив. — Дважды он прощал тех, в чьей измене никто не сомневался. Что такого было в Алисс, что приговорили именно ее? Что сделали они, чего не сделала она? Или что сделала она, чего не сделали они? Теперь Эллисив смотрела на Андраса — прямо и пронизывающе, не оставляя ему шанса на отступление. Да и он, уставший притворяться, что не осаждают те же самые вопросы его голову на протяжении последних нескольких месяцев, оказался под ее взглядом и понял вдруг, что отступать не хочет. — В этой истории много странного, — согласился он, и Эллисив улыбнулась, и черты ее лица наконец разгладились, смягчились, будто сошла на нет судорога или унялся приступ болезни. — Почему Алиис решила бежать — понятно. Но почему она решила вернуться? — Я не знаю, — ответила его собеседница и добавила многозначительно. — Но есть здесь, в Клоттерберге, кое-кто, кто может знать. Андрас смутно вспомнил, что пришел сюда, дабы вразумить Эллисив, привести в чувство, наставить на правильный путь, и готов был к упрекам, а то и к ожесточенной ссоре — а теперь превращался в почти что заговорщика и не испытывал по этому поводу ни неловкости, ни стыда, ни страха. — Мы найдем его сегодня же, — пообещал он, и Эллисив потянула его к себе ближе, мягко взяв за запястье. — Мне сказали, что каждый день после вечерней смены караула он ходит в трактир «Под каштаном». Это не так далеко отсюда, а до смены еще три часа. Не торопись, сердце мое, — наконец-то она обратилась к нему так, как в минуты особой близости, и стала совсем похожа на себя прежнюю, и сердце Андраса горячо перевернулось в груди от нежности и облегчения, — у нас еще есть время. *** После всего, пережитого Данье в этот день, лучше ему было бы сразу пойти домой, но он все-таки не удержался — выбравшись со Дна и оказавшись на ярко освещенных, родных ему улицах квартала оружейников, внутренне успокоился достаточно, чтобы заглянуть в кабак на стаканчик. В «Трех кабанах», как всегда после трудового дня, не было отбою от посетителей: все столы были заняты, у стойки толкались и галдели наперебой, пытаясь привлечь внимание подавальщика, а на подмостках, установленных в дальнем конце зала, гремела музыка и подпевала ей рослая, статная девица с низким, грудным голосом. В глубине гор самоцветных уж не первый год В темноте шахт и туннелей древний змей живет Он свиреп и беспощаден, преисполнен сил И не счесть всех рудокопов, что он погубил Неспроста Алан-Заступник трогается в путь Неспроста новые латы меряет на грудь Он вчера спьяну поклялся людям тех земель Что один с тварью сразится, только выйдет хмель! В том, чтобы прорваться к стойке, где разливали выпивку, сквозь шумящую толпу, Данье был тот еще мастак: ловко растолкал тех, кто мялся в задних рядах, затем нырнул под чей-то локоть и оказался прямо перед подавальщиком, протянул ему заранее заготовленную монету. — Пива! И покрепче! Это ль не судьба истинного воина Это ль не удел королей В яростном бою победить чудовище Хоть бы и ценой жизни своей? Механизм в его груди как будто снова заработал как надо, и у Данье, хоть и звучало это смешно, отлегло от сердца. Подавальщик вручил ему стакан, увенчанный густой, через край льющейся пеной, и Данье поспешно отпил, огляделся вокруг в поисках хоть самого завалящего места, где можно было бы присесть. Бесполезно — может быть, он и нашел бы себе место за столом, если б пришел пораньше, а не шатался одним крылатым известно где… Не ищи в штольнях ты битвы, ждет тебя беда Не бросай чудищу вызов, не ходи туда Но король Алан не может словом пренебречь И идет в шахты, из ножен вынимая меч Пела сталь, трескался камень, враг утробно выл Но герой чудищу все же голову срубил Скинул плащ мокрый от крови, пять шагов прошел И упал с чудищем рядом на холодный пол! Песня была хороша — Данье не заметил, как начал отстукивать ногой такт, — но это никак не решало его главной проблемы: все же мало удовольствия в том, чтобы пить, пусть даже и превосходное пиво, стоя. Сжимая стакан в руке, он дернулся было в одну сторону, в другую, где чудился ему в людской массе хоть небольшой просвет — и тут, на его счастье, его окликнули. — Данье! Данье! Пролетят века, подвиг не забудется Долго будут петь меж людей Песню, как в бою победил ты чудище Хоть и заплатил жизнью своей! Обогнув верзилу, своими широченными плечами закрывшего весь обзор, Данье увидел, наконец, кто зовет его — Серж, старый приятель, с которым они уже несколько лет служили в одном цеху. Сержа как будто послали ему сами боги — от сидел за столом, а за соседним с ним — две девицы, которым, как Данье живо прикинул, полагалось отчаянно скучать; преисполняясь воодушевлением, он поспешил к Сержу, опустился на свободное место напротив него. — Где ты был? — поинтересовался Серж, поднимая собственный стакан в знак приветствия. — Смылся рано, никому ничего не сказал… это все Авер и его делишки, я прав? — Прав, — кивнул Данье, поморщившись — пиво оказалось горше, чем обычно здесь подавали. — Ну, что мне поделать, сам понимаешь. Пошли я его подальше — сам понимаешь, не видать мне мастера цеха… Серж подозрительно прищурился. — Ты бы сначала думал, как тебе не повидаться с тюрьмой, дружище. Знаешь, что болтают про Авера в последнее время? Что он завел дружбу с дамочкой из мизераблей, к которой ни один приличный человек на пушечный выстрел не подойдет. — М-да? — внутренности Данье сжались в ледяной ком, но он не подал виду, только хлебнул еще пива, изображая непринужденную заинтересованность. — А что она такого сделала? Убила кого-то? — Ха! Еще хуже. Неужели ты не слышал про это? Ее изгнали из гильдии алхимиков за нарушение табу о конвергенции. Она набирала себе учеников и ставила опыты над ними — пыталась объединить плоть и металл… У Данье сдавило горло, и следующий глоток дался ему с трудом. — И как? — спросил он приглушенно, сипло, будто больной. — Получилось? Серж посмотрел на него, как на сущего кретина (коим Данье, возможно, и являлся). — Нет, конечно! Конвергенция невозможна, если ты не знал. Поэтому бедняги ученики — вернее, ученицы, потому что эта сумасшедшая была уверена, что девичьи тела более восприимчивы и легче справятся со слиянием, — и мерли, как мухи, пока одной из них не удалось сбежать и донести на нее. Дамочку судили и обязательно казнили бы, если б позволил закон. Поэтому ее просто изгнали… а наш Авер, как мне говорили, совсем не пренебрегает ее обществом. — Вот как, — брякнул Данье только потому, что ему надо было что-то ответить. — Интересно. — Что уж тут интересного? — резонно возразил Серж. — На нашу гильдию и без того косо смотрят из-за той истории с восстанием и войной — и вот, пожалуйста, опять во главе нас очутился болван, решивший, что он самый умный, а все вокруг него — дураки. Он на нас всех навлечет беду, и на тебя в первую очередь. — Да, — согласился Данье, глубоко вдыхая — только чтоб сердце не начало снова сбоить. — Да, ты наверняка прав. Серж допил пиво и подвинул к себе следующий стакан — не изменяя своей предусмотрительности, он взял у подавальщика сразу два, чтобы лишний раз не толкаться у стойки. — Просто предупреждаю тебя: если Авер опять начнет тебя на что-то подбивать — лучше десяток раз подумать и отказаться. Иначе он и тебя потащит на дно, когда потонет, а потонет он непременно… — Ты прав, — произнес Данье в третий раз за последние четверть часа и, пока гордость Сержа за собственную проницательность не потребовала еще какого-нибудь подтверждения, быстро перевел тему. *** К себе Данье возвращался поздно, изрядно выпивши — его почти не шатало, но все мысли его разбегались в стороны, будто мыши, которых спугнула кошка, а неизменной, неотступной оставалась лишь поселившаяся в нем тревога. За прошедшие годы Данье уже поднаторел жить в страхе — не попасться, не вызвать даже подозрения, ведь его больше не будет, если кто-нибудь узнает, — и перестал замечать его, оказавшись погруженным в него с головой, как в трясину, сквозь которую не пробивался ни свет, ни звуки. Слова Сержа будто бросили в эту застоявшуюся, мутную жижу камень — она ожила, пошла волнами, и Данье, замерший в ней, как насекомое в смоле, тоже ощутил себя живым — слишком ярко, непривычно, чтобы это не вызвало в нем смятения, не заставило заново ощутить себя под прицелом. В комнате, которую он занимал, было зеркало — потемневшее от времени, покрытое пятнами, оно явно помнило многих прежних хозяев этой дыры. Данье избегал подступаться к нему — ему казалось, что увидит он в нем не себя, а темное и безобразное чудище, — но в тот вечер, вернувшись к себе, снял перчатки и плащ, распахнул на груди одежду и долго разглядывал глубокую борозду шрама, что тянулась поперек ребер, от живота к сердцу. «Он все равно умрет». Но он не умер тогда, после взрыва в лаборатории. Не умер и после того, что сделал с ним мастер Виктор. Может, это произошло не случайно? Может, был в этом какой-то смысл? В дверь коротко, скромно постучали, и Данье обернулся затравленно, быстрее застегнул рубашку и жилет. — Кто там? — Это я, — ответил знакомый голос. Данье только рассмеялся собственной мнительности — подумать только, он действительно был готов поверить, что его арестуют. — Алина? Заходи. Они познакомились чуть меньше года назад, когда ее, едва справившую совершеннолетие, наняли присматривать за комнатами — вспомнив кое-что из курса, что преподавали ему в гильдии алхимиков, Данье показал девчонке парочку простых «фокусов» вроде фейерверка из содия, и этого было довольно, чтобы восхитить ее, а затем и заслужить доверие. Алина могла сбегать вместо Данье на почту, принести тяжким похмельным утром «лекарство» из яичного белка, лимонного сока и острого перца, а также раздобыть еды и вина, когда кухни всех окрестных кабаков закрывались — словом, была незаменимой помощницей, особенно для такого не привыкшего заботиться о себе человека, как он. Вот и сейчас она зашла в комнату, держа в руках поднос, на котором высилась дымящаяся тарелка и откупоренная бутылка вина. — Поздно ты сегодня, — сказала она с укором, устанавливая поднос на столе. — Все успело остыть! Хорошо, что я уже приноровилась к этому нашему новому котлу… Данье не сразу нашелся, что ответить — стоял столбом, преодолевая минутную растерянность, комкая ткань жилета у себя на груди. — Он хорошо работает? — О, прекрасно! — Алина просияла: новый паровой котел, который устанавливали в подвале дома последние две недели, был предметом ее гордости, словно она лично получила на него патент. — Даже самые верхние этажи зимой не будут мерзнуть! Главное — не забывать подбрасывать топлива… — Хорошо, — пробормотал Данье, из вежливости пробуя принесенный ужин. — Это хорошо. От Алины, конечно, не могло укрыться его настроение: с сомнением оглядев Данье с ног до головы, она шагнула к нему и — он даже оторопел от такой бесцеремонности, — прижала к его лбу ладонь, не укрытую перчаткой и горячую, как уголь. — У тебя жара нет, а? Ты как будто вот-вот в обморок хлопнешься. — Нет, — Данье мотнул головой, и она отступила, обиженно убрала руку за спину. — Просто устал. Все в порядке. — Перебрал, — припечатала она сурово, глядя на него с осуждением. — Ладно уж, поешь. Я завтра тебя разбужу. Данье чуть было не сказал ей «останься», неизвестно почему и зачем; произнес только с усилием, преодолевая тяжесть на сердце — не поймешь, действительную или воображаемую: — А мне сказали как-то, что я похож на короля Алана. На тот его единственный портрет. Алина недолго смотрела на него и молчала, укрепляясь, должно быть, в мысли, что он непроходимо, до крылатых перед глазами пьян. — Мне теперь тебя называть «ваше величество»? Или лучше не надо? — Не надо, — сказал Данье смиренно. — Вдруг решат, что это государственная измена. Нехорошо получится. — Это уж точно, — бросила Алина, усмехаясь. — Спокойной тебе ночи. Она ушла, а Данье лежал почти до утра, не смыкая глаз, на кровати, и вслушивался в поскрипывание металла и клокотание крови.