Осколки

      Я остался жить на ферме. Все же оставаться в комнате Вацлава было нельзя, поэтому на лето ляхи определили меня в переделанный под комнату на скорую руку вагон. Один из тех вагонов, в которых мы возили провизию, а иногда и евреев. Ладно, евреев чаще.       На удивление условия оказались вполне себе хорошие. К зиме вопрос о моем обитании вставал просто — мы либо возводим небольшую пристройку к детскому дому и делаем отдельный вход, либо, если не успеем, то останусь с Вацлавом. Правда Анджея последний вариант явно не устраивал.       Работы было много. Помимо стройки я стал пытаться вникнуть в их веру. Послушно ходил каждую неделю к полуразрушенной церкви, помогал восстанавливать. Было странно видеть с каким невротичным энтузиазмом люди восстанавливали это здание. Сегодня мы собирались у главного священника. Странно и неприятно. Усевшись в круг, все слушали ересь. Я едва скрывал свое отвращение к текущему пеной у рта священослужителя бреду, смешанному с моралью. Главная идея этой веры — ожидание второго пришествия Христа, божий сын заберёт чистые души с собою в рай, в чудесную, вечную жизнь, а грешников отправит в гиену огненную. «Люди должны бояться», - говорил поп. «Если ты оступился и согрешил, то будешь вечно страдать не только после смерти, но и при жизни, ведь Господь будет тебя мучить в попытке наставить на путь истинный.», - мой глаз едва заметно дернулся от такого заявления. Несправедливо, как вообще небесный дядька может меня судить и истязать, если сам сделал таким, если он уже знает обо мне все? Если знает что и как я сделаю, то какой в этом всем смысл? Осуждать за то, каким сотворил, оставляя иллюзию выбора — настоящий садизм. Отвратительно. «Любой грех может быть искуплен кровопролитием и страданием», — гордо вещал с трибуны святоша, но его лицо не отражало осознания настоящего, безысходного страдания. Я с уверенностью могу заявить, что в жизни трудности больше, чем замена сношенной обуви, он не видел. Такие не ходят по стеклу, они лишь ставят на него других. Иными словами все происходящее мне не близко. Идиотизм. Плевать я хотел на ад и на рай. Пребывание в этом мире отучило меня от понятия «справедливости» и «морали», хотя в минуты горести я вспоминаю об этой утопии. Что же касается жизни, то страдать ради какого-то «прекрасного далека» — не готов. «Ешь, пей, веселись и властвуй, ведь завтра так далеко», — моя позиция. Была?       А вот разглядывать прихожан пришлось мне по-вкусу. Тело предательски зудит, при виде того, как трясется кожа на их лицах, как дрожат пальцы, как скатывается по горлу какой-то женщины вязкий ком. Страх. Такой родной и привычный с какой стороны не посмотреть. Однако на сей раз толпа боится не меня, а этого священника. Дядька хорош в том бреде, который несет. Может стоит попытаться найти к нему подход? Я тоже хочу так. Вызывать страх лишь физически просто скучно, даже если этого достаточно для получения желаемого. Может это то, что уймет периодическую жажду чего-то внутри? Тут пастор вдохновил меня.       За женами сидят мужья. Вот они, люди прошедшие войну. Я вижу их сомнения, сжатые в сдержанные злые кулаки. Внезапно в речи святого отца проскальзывают непристойности о неугодных адептах. Шантаж, стыд и вина как рычаги давления на сломанных людей. Неплохо. Может я не был счастлив в концлагере от того, что не ощущал себя в обществе? Да, у меня были власть и контроль, но не над теми кого можно назвать «людьми», это скорее как быть директором птицефабрики или скотобойни. Здесь же помимо душевного равновесия я получу уважение и привелегии.       Из рассуждений вырвало знакомое имя, произнесенное этим духовником мерзко с непонятным чавканьем, словно он говорит о мясе. Вацлав. Сердце стучит быстрее. Почему мне не все равно? Почему один хороший поступок по отношению ко мне застревает в груди ноющим кинжалом? Я никогда не назвал бы себя благодарным. Помню, как во Франции решил попробовать модный психоанализ, чтобы поскорее забыть свой первый опыт. Важный, богатый мужчина, что был выходцем из такой же зажиточной семьи попросил меня поблагодарить родителей за «что-то». Я молча встал, заплатил и ушел, чтобы больше не возвращаться. Можно было бы быть признательным им за «стойкий характер» или на крайний случай за «жизнь», но было ли этим довольно мое эго, была ли в нем радость? Нет, однако то не значит, что я мог бы одномоментно вышибить себе мозги пулей, совсем нет, правда иногда… Иногда хотелось. Маленький Винзенз мечтал о том, чтобы жизнь была проще. Даже если не возможно было избежать этой войны, то хотелось бы никогда не узнать бедности, голода, позора и чужих рук на моем теле.       Я завидовал Виланду каждый раз, когда думал о прошлом. Аристократишка выглядел как самый обласканный мальчишка в начале нашего общения. И даже сейчас, смотря на Вацлава, зависть разъедает тело вновнь. Может эта семья странная, но будто бы держится друг за друга. Отец приносит хлеб в дом, не пьет… Что-то внутри жалобно скребется в истерике, злится, хочет все разрушить, а нечто иное удивлено их милосердием. Это «второе» шепчет: «Забудь о прошлом». Разве нельзя просто идти дальше? Мне никак и никогда не получить то, о чем молил Господа в минуты слабости. Их кровь на моих руках. Стало ли мне легче? Да. Грудь тяжело вздымается при этом ответе. Легче чем было, но не достаточно. Это недостаточно останется со мной навсегда. Может быть оно уже настолько стало мной, что нет смысла делать с ним что-либо. Надо меньше думать. Перевожу взгляд на Вацлава. Мальчишка зажался, взгляд в пол. — Могу ли я пойти первее? Святой отец, дело в том, что я появился здесь не так давно и хотел бы стать частью церкви, общины и этого города. — Мужчина чуть скривился, кожа на его лице неестественно смялась, пастор задумался, а затем кивнул, назначив мне время, кое было выделено Вацлаву. Конечно, ляхе все равно сказали приходить, но позже. Я улыбнулся сорванцу. Он смотрел сдержанно, но блеск в глазах выдал радость и облегчение.       После день шел как обычно. После обеда, когда был перерыв на сон, решил, что хочу отдохнуть. Расстелил ковер из вагона под деревом. Улёгся и закрыл глаза. Спокойно. Чирикают редкие птицы. Удивительно как быстро животные возвращаются в города после войн. Тепло от солнца разбавлено приятным ветерком. Тень от дерева прячет лицо от теплых лучей, чувствую надвигающуюся зевоту. Где-то далеко ходят редкие домашние птицы, слышится топот людских ног. За прошедшее время я научился различать всю семью пшеков по шагам. Развалистый, тяжёлый, будто медвежий топот — Анджей, мышиное, нервное шорканье — нелепая Агнешка, подбитые, не ритмичные с прихрамыванием шаги принадлежали Ирене. Помню, раз мне даже приснился кошмар будто Виланд топает где-то на ферме в поисках меня. Мда. Иногда галюцинации снова появляются, но я стараюсь принять то, что сделал. Вацлав очень хочет быть тихим, но все равно похож больше на энергичного козлёнка или домашнего зайца. Иногда мальчишка громко носится по улицам и почти всегда в этом беге больше прыгает, отсюда и ассоциации.       Сейчас дитятко шло мягко-мягко, едва касаясь шелестящей травы. Ближе и ближе, так осторожно, подобно крольчонку, кой изучает мир вокруг. Мне едва удавалось сдержать уголки губ от улыбки. Дыхание затаилось само собой, я притворялся спящим. — Спасибо. — тихо прошептал мягкий голос. — Не за что, но почему боишься? Натворил чего? — резко открываю глаза и приподнимаюсь, смотря на собеседника. Поляк аж отпрыгнул, видимо играю я все еще мастерски. Теперь улыбку можно не сдерживать. — Ой. Простите, не хотел разбудить. — тело юнца виновато и покорно пригнулось. Шея вжалась в плечи. — Уже говорил, лучше на ты. — чуть раздраженно вздыхаю. Я ничем не лучше тебя, чтобы говорить со мной на «вы». — Хорошо… Нет, просто не нравится говорить со священником, и то, как говорят со мной, но он мой духовный отец, я не в праве ему перечить. — качает головой. — Знаешь, на твоём месте я бы тоже страшился говорить что-то про себя какому-то дядьке. — ложусь обратно, медленно зеваю. Разве я любил дневной сон? Тут так спокойно, тело будто растекается по земле. — Но так нельзя… — все еще не понимаю такого мышления. Если я что-то чувствую, то могу чувстовать, а значит это не может быть неправильно. — То, что «так нельзя» не отменяет твоих чувств, в том числе страха и ощущения опасности. — Я должен быть сильнее плотского страха. — Не могу не согласиться. — зеваю, хлопаю рядом с собой. — Чего стоишь, коль пришел, распологайся. — вдруг замечаю книгу в его руках. — Что это? — А, э… Уроки. Я не мог посещать школу в войну, вот и приходиться все наверстывать. Пока особыми успехами не отличаюсь… — Вацлав опускается на ковер, садясь по-турецки близь меня. — И что читаешь сейчас? — Математика. Я не силен в точных предметах, а нам ещё добавили и основы химии. Очень боюсь, что не осилю учебу. — даже в голосе слышна дрожь. Сам был таким. Старался быть лучшим в надежде на хорошее будущее. — Я помогу. — не помню когда говорил подобное последний раз с таким теплом, а не из надобности. — Правда, а не сложно? — чужие щеки наливаются кровью, прияно смотреть. — Ну, учителем я ещё не был, но что-то да смогу. Кстати, а почему в школу не ходил, разбомбили? — Нет, просто не мог… — замялся. — Не мог бросить семью. Только я мог приносить в дом еду в то время, поэтому сейчас отстаю от остальных. — Ты был занят более важным делом — выживанием. Я понимаю, у самого похожая история. Не смей корить себя за случившееся, ладно? — легонько забрал учебник из рук ляхи, в голове сразу всплыли детские мечты о конструировании. На сей раз тоска почему-то не была тяжелой, скорее приятной. — Свойства степеней. Ну-с, садись рядом. — нащупав на земле ветку, взял ее в руки, сел так же, как и мой новый ученик. Отогнул ковер, ведь под ним скрывался песок, кой станет нам доской на первое время. — Начнем с основ. Степень показывает то, сколько раз мы умножаем число на себя же. То есть, три в первой степени это три, ведь мы берём тройку один раз. Три во второй степени это три, которое мы умножаем на три, то есть умножаем тройку на себя же два раза, а чтобы не забыть сколько раз мы умножали тройку на себя пишем около тройки напоминание — степень. Звучит сложно, но сейчас нарисую проще.

» 3^2 = 3*3 = 3+3+3 =… »

— Д-девять! — воскликнул Вацлав, будто соревновался с кем-то. Было сложно не улыбаться наблюдая за тем, как он быстро перебирал пальцы на руках еще пару секунд назад. Рука сама потянулась потрепать пшеничные волосы. — Молодец. Основы примерно понимаешь, а там уже дело привычки да формулы. Думаю, память у тебя хорошая. — Я буду стараться. — Вот и славно, давай перейдем к формулам. Тебе легче думать предметами или цифрами? — Предметами. — смущённо поерзал ученик. — Хорошо. Вот формула

« а^n * a^m = a^m+n »

— Выглядит не очень приятно, да? — в ответ кивок. — Но знаешь как легче все осознать? Умножение — это сокращенное сложение, а возведение в степень — сокращенное умножение. — То есть возведение в степень это очень-очень сокращенное сложение? — Ага. — Это свойство говорит нам что при умножении степеней с одинаковым основанием, в нашем случае основание — а, их показатели — m и n складываются. — Звучит сложно… — Да, понимаю, сейчас я разберу по действиям, а потом попытаюсь придумать пример с предметами для тебя. Допустим у нас такой пример:

«2^3 * 2^2»

Разложим сложный пример на две части: Первый — 2^3 = 2*2*2= 2+2+2+2 = 8 Второй — 2^2 = 2*2 = 2+2 = 4 И у нас остается знак по середине, это значит 4*8 = 8+8+8+8=32, а теперь запишем сплошное умножение: 2*2*2*2*2. Сколько двоек ты видишь? — Пять двоек… — Верно, а 3+2 = 5, таким образом свойство верно. Следовательно:

«2^3 * 2^2 = 2^3+2 = 2^5 = 32»

— Мне кажется я понял… Это как будто у меня есть волшебная шляпа которая эээ умножает предметы согласно основанию? Просто запас ее использования ограничен и я должен сделать так, чтобы получить как можно больше! Если основание это пара яблок, то я бросаю пару в шляпу, получаю четыре, а затем еще раз и получаю восемь. Тогда показатель это то, сколько раз я бросил яблоки в шляпу! Получается в этом примере у меня две шляпы на пять использований в сумме. — Думаю ты прав. — Стыдно признавать, но я думаю цифрами и его рассуждений не понимаю. Дам ему пару примеров и проверю понял он правильно или нет.       Мы провели еще минут двадцать или пятнадцать за учебой и решили, что на сегодня точных наук достаточно. Из груди вырвался тяжелый, сдавленный воздух, все же на вспоминание тратися много сил, не думал о доле учителей в таком ключе. Наверное было бы легче объяснять, если бы я помогал своим мелким с домашкой, но после школы приходилось идти сразу на подработку или к нему, времени не хватало. Отцовский дом стал местом для сна и встречи с братьями да сестрами. Мне не нравилось дремать в «родных» стенах, но и спать любовников на чужой даче тоже. Только став старше понял, сколько всего упустил из-за того мерзавца, я бы мог быть ближе к мелким, может тогда бы судьба сложилась иначе? — У тебя… мелодичный голос, когда ты что-то объясняешь. — зеленые глаза смотрели в упор. Это смущало. Не часто кто-либо говорил мне приятные слова. Я замолк. Не уверен, что говорить в таких случаях. — Спасибо, ты тоже весьма славный мальчик. — надеюсь больше ничего Вацлав не скажет. Некомфортно. — И цвет глаз красивый. Такой глубокий темно-синий. — отвернулся, чтобы не смотреть юноше в глаза. Не люблю краснеть на людях. Еще и тему глаз затронул. Он не видел второго. Уродливого белесого пятна, на которое не взглянуть без жалости. Не хочу чтобы меня жалели, не хочу вспоминать все снова, не хочу признавать то, что произошло. — Спасибо… Ты тоже не обделён красотой, малыш. — что делать? Я вообще могу говорить такое ребенку? Зачем он меня смущает? Чего добивается? — А ты когда-нибудь видел море? — Неужели ляха решил сменить тему? Отлично. — Очень-очень давно. — кашляю в кулак, в горле пересохло. — А я не видел, только мельком на марках, но думаю твои глаза похожи на него. Ну или может ты был каким-то графом? — Аристократия и я вещи несовместимые. Молчу. Поляк вроде уже не совсем маленький, а все равно прямодушен. Странно это.

***

      Солнечный диск упал за горизонт даже не булькнув, похолодало. Желудок радостно кряхтел, переваривая ужин. Идея искупаться становилась все заманчивее. Не так далеко отсюда раскинулась река, в которой купались местные. А чем я хуже? Сегодня был нервный день. Хочется расслабиться, передать контроль над телом воде, позволив окутать блаженством напряженные мышцы, очиститься. Порой разумом овладевает желание нырнуть глубже, задержав дыхание, поборов животную часть тела, впустить воду внутрь легких чтобы стать «чище». Отмыться от всего что было: от чужих рук и крови, от своего имени, от себя. Последний раз я очнулся в холодном, ледяном ключе, когда тело содрогнулось и выпихнуло себя к воздуху. Тогда было особенно тяжело. Умер Виланд, я обменял последние ордена на еду, лишился мечты, не понимал чего хочу, а моя родина проиграла в войне, сделав всю нацию изгоями, болело плечо, ведь я срезал лагерную татуировку. Вообщем-то прожив чуть больше четверти жизни, если думать, что жизнь длится около ста лет, все еще ничего не имею. Ни дома, ни должности, ни партнера, а о семье уж тем более промолчу. Сейчас так спокойно и хорошо — совсем не то к чему привык. Порой мне бывает стыдно за то, что волосы на затылке встают по утрам дыбом. Привычка пугаться нового дня. Должен жить дальше. Не уверен зачем и почему. Наверное просто потому что я есть? Правда чем тогда жизнь отличается от существования? Ах да…

«Ты должен сам это придумать, Винз»

      Виланд отпил горячий чай и скривился. Недавно баварец курил и привкус остался. Его голос. Он звучал так? Я начинаю забывать. В любом случае пора идти, если промедлю, то замерзну слишком сильно и заболею.       Взяв полотенце, выдвинулся в сторону леса. Пели птицы. Плохо разбираюсь в диких птахах, но кажется Виланд говорил что так звучат соловьи. Тонкая трель и писки. Удивительно как такие маленькие существа могут наполнять мир так, что каждую ночь их слышно. Откуда столько сил? Пиликали кузнечики, кои стали снова появляться после войны. Луна сегодня была полной. Звёзды светили необычайно ярко, так как не светят в городах. Эти звёзды были даже прекраснее тех, что я видел во Франции. Ветер поглаживал траву, как ребенок гладит щенка. Осторожный мягкий шелест. Под ногами пыль, мелкие камни да редкие ветки хрустят.       Неожиданно слышу позади себя лёгкие тихие-тихие прыгучие шаги. Не сложно распознать по ним Вацлава. Ухмыляюсь и качаю головой. Что же этот мальчишка не спит в такое время? Может мне стоит спрятаться, подождать, а затем припугнуть его? Ладно, нет. Я слишком переживаю. Может он мне не доверяет? Да, это странно когда какой-то мало знакомый дядька уходит ночью в лес. Не думает ли он, что я помогаю каким-нибудь немцам? Ха, это мое место под солнцем, делиться не буду.       В размышлениях продолжаю путь. Спускаюсь к реке, раздеваюсь. Не буду лукавить, но при этом слегка позирую, показывая себя с лучших сторон. Пусть ему будет неловко, пусть он тоже смутится. Пробую воду пальцами ног. Прохладная, но еще не полностью остывшая после солнечного дня, идеально. Сзади шуршат кусты. Эх, разведчик из тебя не самый удачный, малец. Ну или я слишком хорош, ха-ха. Захожу в воду по пояс в несколько широких, резких движений, оборачиваюсь лицом к берегу. Темно. Только луна сияет близь горизонта. — Эй, Вац, ты долго еще будешь следить за мной? Не хочешь тоже искупаться? — застал его в расплох, виноватые глаза выглядывают из-за кустов. Мелкий маньяк не иначе! — Простите… — даже во тьме вижу, как ляха заливается румянцем, а его голос по-девчачьи поднимается. Забавно. — Я просто выходил и заметил тебя, а потом… — Решил пойти следом? — Да… — На будущее, — лег на спину в воду, кожа покрылась мурашками. — Не стоит ходить за сомнительными дядями ночью в лес, не думаешь так? — Извини… Но ты же не сомнительный! Ты слишком красивый чтобы быть злым. — и снова он меня смущает. Ужас, негодяй. — Мне приятно, но в нашем обществе нахваливать внешность других мужчин опасно. Папа тебя этому не учил? — темная фигура пшека спустилась ближе к берегу, села на песок у воды. — Папа говорил быть искренним. — краснею, отворачиваюсь. Наглость. Я начинаю злиться от страха и непонимания. Почему какой-то ребенок смущает меня? — Проехали. Так не хочешь поплавать? — Хочу. — Ваци продолжил сидеть на берегу. — Так чего не идешь? — мальчик замялся. — Я боюсь. Плаваю плохо. — Со мной не утонешь, так уж и быть, посижу с тобой на мелководье. — парнишка неуверенно разделся, сел в воде на песок. Я рядом. Странно это со стороны выглядит наверное… — Хочешь научу тебя плавать? Не сегодня, но все же. — не планировал этого говорить, но почему-то сказал. — Да. — Поляк взглянул на небо, а затем размазал холодную воду себе по плечам, шумно вытолкнул воздух из легких пухлыми губами.       Пожалуй, все происходящее не так уж и плохо, вопреки тому, что ещё в лесу словил себя на мелком раздражении, мол «не дают спокойно насладиться водой». Наверное, не придя бы он сюда, то я снова привычно подловил бы себя на редкой суицидальной или филосовской мысли. Может, я бы вспомнил Виланда или увидел очередную галлюцинацию с ним, испугался. А так все хорошо. Смотрю в странной, но приятной компании на небо.       Был бы я хорошим отцом? Лучше чем мой хотя бы… Ложь. Не был бы. Я бы ненавидел мать ребенка и, наверное, воспринимал его тоже как объект, а не человека. Не хочу такой судьбы. Нужно просто помогать братьям и сестрам, не появляясь на глазах, жить эту жизнь спокойно. Правда вот спокойно и счастливо не всегда стоят рядом… Мне нужен врач, но какой? А смог бы я жить нормально, «как принято»? Был бы это тогда я? Смотрю на водную гладь, умываю лицо. Нужно меньше думать о таком. Сейчас все хорошо. Вацлава смотрит на небо. Рядом с ним плавает желтая кувшинка. Очаровательная картина. Пора приучить себя радоваться мелочам. — Кстати, чего не спишь в такое время, в туалет захотел? — Утираю нос, зеваю. В ноздри попадает вода, отвернувшись я сморкаюсь. Неприятное ощущение. — Нет… Нет. — он перевел взгляд с неба на меня, обеспокоенный чем-то. — Меня мучали кошмары. Такое случается в полнолунии. — И что за кошмары? — наверное о войне, время тяжелое. — О том, что будет когда я умру. — В воздухе повисло напряжение. Не рано ли ляхе думать о таком? Нет, верующие, конечно, иначе устроены однако… Вдруг ребенок посмотрел на меня очень пронзительно, странно и уверенно. — Знаете… Вы мне нравитесь, и я очень боюсь делиться таким, но должен. Вы же не перестанете со мной говорить? Можете меня ненавидеть, только не наказывайте молчанием, прошу! — Вацлава снова перешёл на вы от волнения, ещё более неловко от его слов. — Не думаю, что все так страшно, солнце, не нервничай. — не умею успокаивать, потому только робко глажу по голове. Тут блондинчик сам потянулся за объятиями, да вспомнив, что мы полностью нагие, воздержался. — Вацлав, я не тот, кто имеет право осуждать. — Мама подарила меня Сатане, — я впал в ступор. Что? Переживает из-за этого? — Пожалуйста, простите… Простите! — Юноша встает, хочет убежать. Моментально хватаю его за руку и усаживаю обратно. Убегать ночью — плохая затея. Ишь чего удумал! — Не извиняйся. Этот выбор сделал не ты, но с чего ты, черт возьми, так решил? — В уголках глаз Вацлава блестит жемчуг слез, губы трясутся. Он плачет, у меня паника. Мы голые мужчины с разницей лет так в десять, сидим ночью в речке. «Шикарная» картина. — Мама тяжело рожала, бог не помогал ей. Она хотела жить, поэтому в страхе начала молить Сатану спасите ее в обмен на душу новорожденного. Родители думали, что я умру после рождения, что меня сразу заберут, но такого не случилось. Это моя ноша. Мама много плакала и жалела о своем грехе. Я стараюсь быть идеальным сыном для неё, но все равно оступаюсь. — вижу как трясутся его руки, утираю своими пальцами детские слезы. — Ты злишься на нее? — Не думаю, что имею право злиться на нее. — дыхание поляка сбивается, я напрягаюсь. — Я не спросил имеешь ли ты право, я спросил что ты чувствуешь. — Я… Я не понимаю. Может боюсь ответа и не хочу его знать и понимать, не приму его. Это все большой грех! — Ее, а не твой. Не бери на свои хрупкие плечи чужие чемоданы. — Мой теперь тоже. Мне нужно быть лучше других детей, чтобы просто оставаться на уровне с ними… А я даже математику в одиночку не могу осилить. — хотелось сказать что это все не так, что у него не было возможности, что он не виноват, но по глазам я понял — сейчас ляха мне просто не поверит, не то состояние. — Это изматывает, да? — краткий кивок. — Знаешь, если жизнь так несправедлива, то может не будешь следовать ее правилам? Жить лишь будущем, тем более посмертным… Это съест тебя. Наслаждайся пока можешь чувствовать! — Но там ведь вечность чего-то хорошего!.. Если я справлюсь. Вечность это много. — Да, вот именно! Вечность это много и за нее тебе надоест все, так что сейчас, пока ты чувствуешь, пока можешь грешить — греши. Нет, я не говорю тебе о чем-то вроде массовых убийств, скорее советую проще относиться к ошибкам. Тогда сможешь вздохнуть полной грудью. В конце концов пока ты живой, то можешь помолиться о прощении и получить его! — Ты говоришь об этом так вульгарно. Любой грех искупает кровь… Кровь это больно. Мне не нравится боль, хотя со временем свыкаюсь. А ты свыкся? — Вацлав посмотрел на мое тело, проходя взглядом по шрамам. — Я не получал физической боли регулярно. Все эти шрамы для меня истории о том, как я выжил, как совершил маленький подвиг. — А мои… — и я впервые позволил себе посмотреть на его тело более детально. Спина, руки и ляшки в белесых следах. — Мои должны напоминать мне об ошибках… — Вглядываясь в его тело и вдруг отчётливо вижу шрам в виде свастики на руке. Наверное ему и так тяжело, я не должен мучать его расспросами. Узнаю позже. — Знаешь, тебе ведь не обязательно придерживаться этой системы в будущем. — Разве? Я же живу здесь, где все в это верят. Не хочу быть изгоем, не хочу чтобы со мне не разговаривали. — А кто сказал, что ты не можешь уйти? — Страшно. — Порой неизвестность, которой мы боимся, гораздо лучше стабильности и привычности. — А сестра, папа и мама? — Твоя жизнь только твоя, а не их. Ты не обязан никому служить. — кажется, что ляха успокоился. Только сейчас осознаю, что держал его за запястьбе все это время. — Ты странный. — Усмехнулся Вацлава сквозь остатки слез. Мы поднялись из воды. Становится слишком холодно. Касаюсь чужой кожи плеча свободной рукой. Только когда мы выходим на берег отпускаю его запястье. — Пора вылезать, заболеешь еще. Нам такого не надо. — вытер сорванца полотенцем. Мы оделись. Я все еще был мокрым, ведь отдал полотенце мальчишке. — Ты так мало говоришь о себе. — он грелся, растирая плечи ладонями. Замечания пшека решил оставить без ответа. — Ну что, ты доволен тем, что решил проследить за мной? — усмехаюсь. — Да. — тихо дребежжит молодой голос. Зеваю. — Видишь, ты выбрал поступить как хочешь, а не как следовало бы и остался доволен. Чаще радуй себя, даже если в тайне от родителей. Только цс, я тебе этого не говорил. — Улыбаюсь сам, как дите малое. Минуту спустя мы пыхтим в ночной свежести, пока идём домой. Участок уже рядом, пора бы разойтись, сказать что-то вроде «спокойной ночи». — Хочу с тобой. — Вацлав уцепился за край моей одежды. — Хочу проснуться после кошмара рядом с тобой. — А как же сестра или родители? — Нет. Мама разозлиться, а сестра… Не чувствую, что могу к ней прийти за помощью. — А ко мне можешь? — юноша пожал плечами, неуверенно посмотрел куда-то в даль, сквозь меня. — Ладно, чего уж, проходи. — разрешил, хотя и боязно. Боязно по многим причинам. Я боялся, что если Анджей узнает, то неправильно все воспримет, что могу лишиться крыши над головой, что Вацлав увидит что и мне тоже снятся кошмары, что во сне я сболтну чего лишнего. Но вот мы снова в кровати. Он жмется ко мне. Неловко. — Что ты делаешь? — Греюсь об тебя. А что, слишком много ерзаю? — И это пожалуй тоже, но, слишком странно. Точно ли я поступил правильно позволив ему остаться? Эх… — В последний раз, когда я спал у тебя на руках, мне не снились кошмары. — Вацлав лежал спиной ко мне, но по тону я уловил его улыбку. — Рад помочь, спокойной ночи. — через минут десять юнец уже сопел, мне понадобилось немного больше времени — часа два или три, чтобы переворить все случившееся. Я больше не завидовал ему. Идеальная картинка рухнула на глазах. Бедный ребенок…