Осколки

      А песок времени все сыпался сквозь мои пальцы. Вацлава изменился. Он чуть вытянулся, подростковая припухлость прошла, однако лицо осталось таким же милым, приобрело более мужественные, взрослые черты. Мне нравится наблюдать за тем, как он растет, становится мужчиной. В нем стало больше прыти, больше силы, но этот мальчишка все так же после занятий несётся козленком ко мне — рассказать как прошел день, спросить про мой. Правда будни стали редко отличаются друг от друга. Оно и к лучшему.       Здесь я нашел пристанище, цель и некого рода смысл. Угнетающее местечко вполне отвечает моим желаниям и запросам. Оно действительно хорошее, если бы не Вацлав… Белобрысый козленок стал дороже собственного комфорта. Удивительно. Выкрасть бы его отсюда, утащить куда-нибудь подальше в большие города, где нас никто бы не нашел. Семьи, когда ты ребенок — не существует, это всего-то люди, что должны тебя кормить в обмен на работу, не стоит к ним привязываться. Особенно к таким не стоит. Ляха очень талантливый мальчик, особенно в химии. Может отправить мелочь учиться дальше, а самому пойти на работу? Может после его обучения и я бы мог выучиться на конструктора или чертежника, механика и приносить домой много вкусного? Захлопываю книгу. Не могу выкрасть его. Козленок должен сам принять решение. Не нравится мне уважать других, аргх. Старая библия отправляется на полку.       С тем же безумно рад, что смог сделать жизнь пшека чуть лучше. Став священником, получил право заниматься Кшиштыкевичами. Теперь в крохотном сердце меньше боли и страха. Наша исповедь происходила всегда очень мирно. В кружке плавал аптечный сбор трав, мы болтали. Иногда мальчишка читал мне что-то из школьной программы, иногда делился своими переживаниями. Я слушал, гладил по голове и улыбался. Ни с кем и никогда такого не ощущал, так не хочу отпускать… Снимаю кадило. Нужно протереть поверхность и добавить перетертый полынь. Запах неприятный, но то меньшая из возможных плат.       Однако есть нечто тревожное и странное в поведении пшека. Ревность. Совершенно мне не понятная. Кшиштыкевич ревновал меня к другим детям, прихожанам, грустил и обижался, когда приходилось брать на исповедь кого-либо другого. Он не знал, что среди всех был единственным «обогретым». С остальными работал «как надо». Люди стояли в темной маленькой будке, похожей на гроб, стыдливо признавались в самом разном, а я корил их за грехи, глумился, порол реже. Только этот наглец сидел напротив меня, попивая теплую сладковатую и ароматную жидкость.       В своей обиде юноша топал ногами, хмурился и убегал, а через минут пять возвращался и дуто сидел рядом, при том демонстративно на полу, пока его не обнимали. Для меня то неловко и странно. Особенно ярко негодует, когда исповедываю Агнешку. В последние месяцы спал только со мной в кровати, ждал у крыльца церквушки, чтобы идти домой вместе. Не к добру это.        Однако я и сам не без греха — тоже испытываю что-то вроде ревности. Кажется, спустя долгое время Ваци так и не обзавелся близкими друзьями. Да, в условиях этой секты подобное сложно, но моих переживаний не отменяет. Смотрю на него день изо дня, обнимаю, помогаю с учебниками, но не знаю счастлив ли он, не маска ли эта улыбка? Все что ляха пережил ужасно и я правда боюсь, что его личность, его «я» и желания могут пропасть. Делает ли он что хочет и может по-настоящему? Мне важно и одновременно больно думать о том, что не хочу быть для него единственным. Хочу, чтобы у парнишки были друзья и интересы. Не хочу, чтобы пшек повторял мои ошибки. Правда иногда веду себя отвратно.       Когда пшек находит кого-то, то всегда расспрашиваю его об этом человеке, особенно если это какой-то мальчик. Прикапываюсь к знакомому по мелочам, пытаюсь найти опасность и показать Ваци «настоящее» лицо потенциального друга. Часто Кшиштыкевич лишь улыбается. Пару раз, когда его не было до поздна, вылавливал сорванца в калитке. Хватал в непонетном яростном страхе за запястье, а затем одергивал руку, как от кипятка, боясь навредить. Я не имею на это прав. Поляк тогда удивился, а потом очень странно заулыбался. Временами кажется, что ему даже нравится так волновать меня.       Самое страшное — то моя вина. Я не спрашиваю Вацлава почему он так делает, боюсь ответа. Ему всего семнадцать. Считаю, что староват для него, что такой неудачник как я, не нужен кому-то, у кого вся жизнь ещё впереди. Живу на участке его родни, пускай и в подобии своего дома, имею власть в общине, но всем сердцем не хотел бы, чтобы Вацлав тут оставался. Это гнилое место. Не хочу его терять, Кшиштыкевич дорог мне. Не знаю какую мальчик привязанность ко мне испытывает. Никогда не фантазировал о нем, как о взрослом. Мне просто до безумия тепло быть рядом с ним.       Мысли первал ляха, постучавшийся в двери алтаря. По сути то были сплавленные вместе стекляшки, которые раскрасили под святых. Я открыл. Он как всегда одарил меня довольной, но уже лукавой улыбкой. — Хочу сегодня потренироваться, поборешься со мной? — Нетерпеливо, игриво переваливается с одной ноги на другую. Тренировки стали уже нашей маленькой традицией. Я обучал его самообороне. Каждый раз, когда мы боролись победителем выходил, конечно, тоже я. Не удивительно. Бывший военный против ребенка — очевидно, но при каждой моей победе тело сковывал страх. Страх того, что на этом месте мог быть не я, что Вацлава нужно оберегать, страх, что могу в любой момент сорваться и забыться. — Уверен, в этот раз победа будет за мной! — Ты всегда так говоришь. — Качаю головой, смеюсь. Отряхиваюсь от пыли. — В этот раз точно! — Хорошо. Мне осталось только подмести тут и… — Не успел договорить, как парень выхватил у меня веник и завелся бешенной белкой по церкви. Иконы, написанные священниками чуть дрогнули. — Тихо, тихо, куда ты так спешишь? — Перехватив швабру, остановил. — Ну я же хочу уже сейчас пойти, пока ещё солнышко высоко и на улице тепло! — Не спеши, жара только начала спадать. Да и сделал ли ты уроки? — Ну почему ты всегда говоришь со мной как с ребенком? Да-да, я все сделал! — Глубоко вздыхаю. Отпуская уборочный инвентарь. Ищу тряпку, чтобы протереть иконы от грязных следов чужих жирных губ. — Хорошо–хорошо. — Скоро дела кончились. Я закрыл церковь. Солнце коснулось своим неряшливым лучом горизонта. Жара спала, небо начинало легко розоветь, а облака почти светились изнутри. Мы двинулись на привычное место. Красивый луг, где никто не мог нас увидеть. Он был в минутах пятнадцати от крайнего дома, рядом тек спокойный, едва живой ручей. Вокруг много хвойных деревьев. Тут легче дышалось и приятно пахло лесом. Вацлав принес с собой наши давние орудия — деревянные ножички. Тупые и примитивные, которыми нельзя порезать. Служили для большего погружения.       Тренировка состояла из «охоты» и борьбы. Я давал Вацлава фору, чтобы спрятаться, потом искал, обычно за отведенное время ляха не успевал далеко убежать, а поскольку опыт в выслеживание у меня был… Вообщем, вторая фаза наступала быстро. Сражение. Никогда не поддавался, чтобы в случае реальной опасности юноша понимал свои лимиты, знал как быстрее убежать. «Игра» помогала нам обоим. Я поддерживал физическую форму, а Вацлав учился драться, прятаться и «грязно» нападать. В принцепи, как и должен воевать повстанец.        Частенько думаю: «Расстроился ли Ваци этому проигрышу?» — нервничаю, не хочу печалить. А мальчишка тем временем продолжает призывать к сражению. Единственное, что заставляло пухлые губы содрогнуться в недовольстве — «мое отношение». В добродушном Вацлаве сложно увидеть равного противника, хотя бы из-за возраста.       Все повторяется. Церковная ряса осталась висеть на забитой в столб щебке. На нас обычные рубашки. Ветер продувает их легким холодком. Трава шелестит. Забираю один из ножей, касаясь руки младшего Кшиштыкевича. Тот смотрит на меня пару мгновений, вдумчиво и хитро. Рукоять ножа хорошо обработана, еще отдает чужим теплом. — Так сколько тебе дать времени. Минут пятнадцать или двадцать? — Десять. — Не хочешь долго тянуть, да? — Улыбаюсь, — Или нашел хорошее местечко для пряток? — Узнаешь, если сможешь найти. — Посмеиваюсь с резвой интонации собеседника. Вызов будоражит волосы на затылке. — Хорошо. Тогда начнем.       Закрываю глаза, сажусь в высокую траву, лицом к столбу, на котором покачивается шершавая ряса. Слышу как мнется, шелестит под его ногами трава. Понимаю в какую сторону бежит Вацлава. Одновременно с этим веду счет. Десять раз сосчитать до шестидесяти не так уж и сложно, но сколько всего я переживаю за это время! Тело наполняет бодрость, радостный, животный ажиотаж, который в обычной жизни деть некуда. Пальцы легко покалывает от предвкушенья гонки, от возможности поймать, от борьбы, от мнимо законного права схватить «свое» за руку или за ногу. Для меня наши игры многое значат. Они помогают терпеть других в обычное время. Этих необразованных, глупых и грешных людей, которых я ненавижу. Иногда страшно думать, о том, что все эти ощущения — отголоски садизма, который по-настоящему приятно проявлять только в отношении близких людей. Впрочем, может это и не так? Я бы не хотел делать Вацлаву по-настоящему больно. Может, может долгое время просто жаждал прикосновений от близких? Многое становится понятнее после этой мысли.       На короткие мгновения во время тренировки выпускаю чудовище, пытаюсь усмирить его, чтобы стать безопаснее для Ваци, чтобы «монстр» не стал мной. С тем же нагло использую данную нечеловеческую чувствительность. Ощущаю, как на меня выветривается чужое тепло, как далеко подросшие ножки отбивают поспешный ритм о землю, как сбивается дыхание, как быстро бьется желанное сердце, гоняя теплую кровь. Бедный ляха выдает себя каждым звуком. Уже сейчас, с закрытыми глазами знаю в какой стороне искать. Где-то трескается кора, мнетя мох, птицы срываются с веток. Отсчет доходит до нуля и я срываюсь, в голове будто карта с мнимым крестом — сокровищем. Не могу полноценно полагаться на зрение. Нос, уши, кожа — вот мои глаза.       На самом деле безумно горжусь козленком. За год результат невероятный. Едва могу ощутить то, что по этой траве бежали. Шаг стал хитрее, легче. Только едва ощутимый запах поврежденной осоки выводит меня к хвойным деревьям. Душу наполняет охотничий азарт, отражаясь блеском в глазах, широкой улыбкой, ударяя адреналином и эйфорией в голову. Мечусь от норы к норе, чуть не теряя голову, картинка размывается от скорости. Ощущаю рядом с очередной елью знакомый аромат сена. В отличии от меня мальчишка очень-очень прыткий. Часто замечаю Кшиштыкевича висящим на деревьях при том в около акробатических позах. Под ногами треск. Отвалился кусок свежей коры. Попался так глупо? Секундно осматриваюсь, тянуть чтобы подняться наверх, по едва заметным глазу выступам. Внезапная атака!       Сбивают с ног, напав сзади. Так грязно Вацлав ещё не играл, не атаковал первым за все время. Впечатляет. Грубо и быстро въехал ляжками в мою шею, зажав дыхательные пути и закрыв частично обзор. Валю нас на землю, чтобы получить преимущество, перекатываюсь с усилием, дабы отнять у сорванца короткий сладкий миг доминирования. Срабатывает. Всего на крохотное мгновение противник теряется, этого хватает чтобы подобрать пож, выпавший от неожиданности из руки не так давно. Теряю хватку, хе-хе! Хочу поджать ляху под себя, поднести нож к прелесной аркаде гортани, впиваюсь до бела кончиками пальцев в жаркие плечи, грубо и непреклонно тяну нас в бок. Ваци сопротивляется, отталкивает меня, пытается трясти, бьёт мощными ногами в торс. Ох, ноги у него действительно мощные, будто меня реально боднул козел или бык. В немом отчаянии хватает за запястья. Нравится. Мелкие пальцы теплее моих, точечное нажатие. Наслаждение разливается по телу волнами. Поляк вполне удачно пытается вернуть себе позицию, однако солнышко все еще мельче, потому этим тонким рукам не удержать меня. Как самонадеянно!        Дыхание козленка сбивчивое, щеки горят, а на лице такая же улыбка как и у меня. Мы оба сумасшедшие, оба чувствуем азарт, радость битвы за победу. Ещё несколько раз прокатываемся по папоротникам и прочей траве, тряся друг друга, пытаясь давить локтями. Впервые за долгое время вдруг ощущаю сложность. Вацлав стал старше, стал лучше есть — окреп, как же приятно знать, как приятно с ним драться, хотя пока и не в полную силу, но близко к ней.        Мелкий напирает, впивается ногтями в мою руку с ножом, другой частью тела пытается навалиться, придавить, приблизиться к шее. Дыхание мое скрипит нервно, когда белобрысый ударяет напором рук в грудь, по инерции — о землю ударяюсь и я. Теряюсь, почти раняю нож, отвлекаясь, чтобы посмотреть на него, теряя время, за которое мальчик прижимает деревяшке к моему кадыку.       По среди леса, зажав мое тело между ног, впиваясь до синяков в ладони. Потный, красный, с расширившимися, блестяшими от слез глазами, Вацлав прижал нож к моему горлу. Проиграл. Я проиграл! Это был второй раз в моей жизни, когда радовался проигрышу. Может, конечно, и сам сбавил обороты, чуть потерял форму из-за церкви, но нет. На самом деле нет. Пальцы рук едва переплетаются, ощущаю через них зудящую силу. Это он вырос. Это он стал сильнее. Приятно увидеть в нем кого-то равного по силе, способного победить, способного драться грязно. Гордость берет.       Вацлав шумно дышит и я тоже. Горячее дыхание вытесняет кислород между нами, еще больше нагревая потные тела, по которым проносятся мурашки. Ляха улыбается во все зубы. Капля соленой жидкости стекает со лба, пересекая красные щеки, словно победную ленту на марафоне, скатывается до подборотка и капает мне на переносицу. — Я победил тебя! Победил! — Довольно рычит, откидывая деревянную игрушку в сторону из последних сил. Юноша снова хватает за плечи, все так же прижимая к земле, нависая ближе. Неожиданно становится неловко. Слишком близко к дозволенной черте. Нос к носу, лицом к лицу, глаза в глаза. — Теперь, когда хоть на миг я равен тебе, то могу это сказать. Обещал себе, что скажу, когда одержу эту победу. — Он серьёзен, шепчет это почти мне в губы сквозь громкие, жадные вдохи. Цепенею. — Я знаю. — Это неожиданно. Теряюсь. Знает что? Это не то, чего можно ожидать. На миг тревога отступает, хотя с ней приходит и непонятное разочарование. Видя мое непонимание пшек замирает, набирая воздуха вновь. — Знаю, что в ту ночь у тебя был с собой нож. Я хотел, чтобы ты убил меня. По форме ножа понял кому он принадлежит. Ты ведь никакой не чех, да? Ты немец. — Замер, легкие перестали качать воздух внутри этого тленного тела. Было стыдно за того себя. Только не презирай меня, Ваци. Зелёные глаза смотрели в мои прямо, без сомнений, а я беспомощно отвечал им. С тяжестью Вацлав откинул мою челку с лица, смотря в «мертвый» глаз. — Красиво. — После волнение за себя спало. «Хотел, чтобя ты убил меня» — отдавалось эхом в пустой голове. — Ты сам по себе красивый. — Пшек добродушно усмехнулся. Пламя огня драки затихало, но в нас осталось гореть что-то ещё. — Когда ты окончательно понял, что я немец? — Тихо падают с губ слова. Тяжелые, словно перед казнью. — Через неделю. Ты говорил с тем же акцентом, что и переводчик в месте, где был я. И нет, никто кроме меня не знает и не догадывается. Я никогда и никому не скажу. — Аккуратная ручка скользит по щеке. — Я… Люблю тебя. — В горле пересыхает. — Мне все равно кто ты по крови. — Краснею, хотя казалось куда больше? Было приятно, потянулся погладить Ваци по голове. Тревожно, ужасно и непонятно. Неправильно. — Да, ты славный мальчик, я тоже люблю тебя, как своего друга и прихожанина. — Пытаюсь замять тему, но вижу нарастающий гнев в глазах собеседника. — Нет! Я люблю тебя как взрослый любит взрослого! — В его взгляде мне виделся страх с мольбой и одновременно решительность, надежда. — Я бы мог быть тебе… женой? — Мальчик неуверенно отвёл взгляд, краснея, как делают это непреступные графини в книжках про любовь. Было трудно пошевелиться. Повторюсь — никогда не позволял себе никаких взрослых мыслей связанных с ним, и не знаю какую именно привязанность к нему испытываю. А может и знаю, но боюсь признавать, быть тем, кто когда-то сделал больно мне. — Я, — Вацлав на секунду замер, забегал глазами по мне, боясь ответа, резко поцеловал. В губы. Быстро, боязно, мягко. Руки потянулись обнять его, прижать ближе. Нет. Не могу позволить ему зайти дальше. Не могу позволить себе. Если мальчишка будет потом жалеть об этом всю жизнь? Этого не вынесу. — Я тоже тебя люблю, однако… Ты правда ещё слишком мал, да и я не молод. — Вздыхаю. — В моем возрасте некоторые уже женихами становятся. Мне наплевать сколько тебе, кто ты по крови, главное — ты самый близкий человек моему сердцу, и я хочу, чтобы ты был только моим! Хочу быть твоим. Я правда уже взрослый, я давно стал взрослым! — Слезы скапливаются в уголках глубоких зеленых очей, перед тем как легкое тельце падает мне на грудь. — То, что ты пережил многое плохое не делает тебя взрослее, как бы ты не утешал себя этим, солнце. — Мягко глажу его по спине. Внезапно приходит ощущение легкости. Будто все произошло так, как должно быть. — Ну почему ты так говоришь? Я тебе не нравлюсь? Тогда зачем ты тоже ревнуешь меня, почему гладишь по плечам и спине, прижимаешь во сне? Это ничего не значит?! — Едва потряхивает меня, упираясь лицом в грудь. Различать его слова стало сложнее. — Вацлав, нет. Ты мне нравишься, просто не хочу навредить тебе. — Стараюсь обнять, глажу по волосам. — Ты единственный кто мне не навредил, кто говорил со мной больше, чем родители, кто обнимал и утешал меня, кто знает меня! Хотя там, в той дурацкой машине мог прирезать меня, как свинью, но не стал! Не стал же! — Колотит кулаками о землю рядом с моей головой в бессилии. — Вот именно, у тебя не было опыта хорошего отношения к себе, не — — Да мне плевать! — Приподнимается, тыкая мне в грудь, — Я сказал, что выбираю тебя. Ты ответил, что я тебе тоже нравлюсь. Все! Не важно почему что и как! Просто согласись со мной! — Я… Аргх! — Как сложно ему все объяснить, — Ты хоть понимаешь как тебе будет трудно, если ты любишь мужчин? Этого нигде не понимают и не принимают! Мы не сможем любить друг друга открыто. Ты пойдешь на это? — Да плевать на других! Я ТЕБЯ люблю. Ты же будешь моим? Всегда со мной? Только моим! — Буду… — Утираю его слезы большим пальцем и заваливаю на бок. Это срабатывает и мальчишка отвлекается. — Ну все, все хорошо, не плачь, я рядом. Давай по-твоему. Но вот те вещи, которые делают взрослые друг с другом, только через год, за него ты все точно обдумаешь хорошо, дорогой? — Он шмыгает носом, кивает. — Я уже все решил, но ладно. Только обещай. Обещай, что это случится на мой восемнадцатый день рождения. — Боязно. Такое сложно сказать считай ребенку в лицо. Принимаю ли я правильное решение? — Обещаю… — Вацлав улыбнулся, поцеловал меня во второй раз. Более долго, до жути неумело, но с такой же искрой в глазах. Инстинктивно приобнимаю его за талию. Через пару часов мне еще будет стыдно за такой ответ. — Про поцелуи и тактильности ты не говорил! — Отстраняясь, на немой вопрос в моем взгляде, ответил ляха. Хитрая улыбка не сползала с милого личика. Этот юноша обаял бы даже дьявола.