Любовь с привкусом Смерти

Тишина в особняке на улице Рояль была того рода, что предвещает бурю. Она не была мирной; она была напряжённой, выжидающей, подобной затянувшейся паузе между ударом грома и ливнем. Никлаус Майклсон ощущал её каждой клеткой своего древнего, проклятого существа. Скука, его вечный и самый ненавистный спутник, в последние недели сменилась чем-то иным — зудящим, беспокойным чувством, что нити вокруг него натягиваются, сплетаясь в узор, который он ещё не разглядел. Он стоял у огромного окна, за которым кипел вечерний Французский квартал, но не видел ни огней, ни толп. Его взгляд был обращён внутрь, на невидимые трещины в привычном устройстве его маленького мира. И трещины эти исходили от Ребекки. Её отлучки стали слишком частыми, слишком продолжительными и, что раздражало его больше всего, слишком целенаправленными. Это не была бесцельная беготня по клубам в поисках забытья или новые мимолётные увлечения. Ребекка исчезала с лицом охотницы, а возвращалась — с пустотой в глазах, которую она тщетно пыталась скрыть под маской обыденности. От неё пахло пылью архивов, влажным камнем склепов, горькой полынью болот — запахами, не имеющими ничего общего с жизнью, которую она, казалось, пыталась наладить здесь, в Новом Орлеане. Клаус медленно повернулся от окна. В пустом зале его шаги не звучали, но эхо его настроения, казалось, колебало воздух. Он вспомнил, как несколько дней назад застал её за изучением старых газет на микрофильмах в публичной библиотеке. На его вопрос она бросила что-то невнятное о моде конца девятнадцатого века. Она врала. Он почувствовал это в лёгком учащении её пульса, в том, как её взгляд скользнул в сторону. Ребекка интересовалась модой не того века. Настольгия замучала? Она интересовалась выживанием, семьёй и, в последнее время, призраками. А ещё был её телефон. Она никогда не оставляла его без присмотра, а когда говорила, уходила, включала воду, и её голос звучал приглушённо, будто она прикрывала микрофон рукой. Паранойя? Возможно. Но Клаус выжил тысячу лет, доверяя своей паранойе. Что-то происходило. Что-то, что она скрывала от него и, возможно, от Элайджи. Мысль об этом вызывала в нём не просто раздражение, а чёрную, холодную ярость. Они едва пережили последние годы, едва собрали осколки своего проклятого рода здесь, в этом городе, едва начали забывать ту чертову деревню с его двойниками. И теперь Ребекка, его сестра, та, чьё доверие он с таким трудом пытался заслужить обратно, вела свою тайную игру. Он подошёл к бару, налил себе виски, но не пил. Просто держал тяжёлый хрусталь в руке, ощущая его холод. Где она сейчас? Снова роется в чьих-то грязных секретах? Встречается с кем-то? Его пальцы непроизвольно сжали бокал так, что стекло жалобно запищало. Ему нужно было знать. Не для контроля — хотя контроль был его второй натурой, — а для защиты. Новый Орлеан был не Мистик-Фоллс. Здесь ведьмы были сильнее, организованнее и после всей этой истории с Жатвой и Давиной явно что-то замышляли. В воздухе витала магия старше его самого, тяжёлая и зловещая, как запах грозы над болотами. И если Ребекка вляпалась во что-то, связанное с ними… он разнесёт этот город на молекулы. Он поставил бокал. Принял решение. Он не станет устраивать сцен. Он выяснит всё сам. Тихо, эффективно, жестоко, если потребуется. Он вышел из зала, и тень, которую он отбрасывал в свете канделябров, казалась на миг больше и чудовищнее его самого. --- Эвелин Гилберт смотрела на своё отражение в зеркале дешёвой примерочной маленького бутика на окраине Французского квартала. Она не видела девушку в простонародном голубом платье в горошек. Она видела призрак. Кэсси и Моника болтали за занавеской, обсуждая туфли и сумки, но их голоса доносились до Эвелин как сквозь вату. Её пальцы дрожали, касаясь ткани на плечах. Это платье… оно было красивым. Милым. Совершенно обычным. Но когда она его надела, по её спине пробежал ледяной холод, а в ушах зазвучал далёкий, мелодичный смех, знакомый до боли, но неуловимый для памяти. — Эви, покажись уже! — позвала Кэсси, и её голос вырвал Эвелин из оцепенения. Она глубоко вдохнула, откинула занавеску и вышла. — О, мило! — воскликнула Моника, но её глаза, тёмные и проницательные, оценили Эвелин не как подругу, а как объект. Это был быстрый, профессиональный взгляд, который Эвелин раньше не замечала. — Но для Чёрного маскарада… нужно что-то смелее. Более взрослое. — У нас как раз есть идеальный вариант, — Кэсси вытащила из общей стопки платье, которое держала наготове. Оно было цвета спелой вишни, почти бордовое, из тяжёлого шёлка, с открытыми плечами и глубоким вырезом на спине. Эвелин почувствовала, как сжимается желудок. — Нет, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Это слишком… Я не… — Попробуй, — мягко, но настойчиво сказала Моника, уже протягивая платье. — Всего лишь примерка. Под их настойчивыми взглядами Эвелин не нашла в себе сил отказаться. Она взяла платье. Ткань была прохладной и скользкой, как змеиная кожа. Она вернулась в примерочную, чувствуя, как стены будто смыкаются вокруг неё. Сняв своё платье, она надела новое. Оно село на неё идеально, будто сшитое по меркам. Слишком идеально. Лямки сползали с плеч, открывая ключицы и начало груди, спина была обнажена почти до талии. Она чувствовала себя уязвимой. Обнажённой. Как дичь на разделочном столе. — Покажись! — нетерпеливо позвала Кэсси. Эвелин вышла. На этот раз в глазах девушек вспыхнул неподдельный, почти жадный восторг. — Идеально! — прошептала Моника. — Это именно то, что нужно. — Ты выглядишь… потрясающе, — добавила Кэсси, но её улыбка не достигала глаз. Она смотрела на Эвелин так, будто оценивала завершённую работу. Ронда, молча наблюдавшая всё это время, кивнула. — Цвет твой. Подчеркивает… интенсивность. Эвелин хотела снять это платье, сжечь его, бежать прочь из этого душного бутика. Но её рот сказал: «Да… пожалуй, возьму его». Слова прозвучали чужим, покорным голосом. Что-то внутри неё самой, какая-то тёмная, раненая часть, тянула её к этой пропасти, к этому цвету, к этой уязвимости. И выбор был либо скользким, либо лживым. Пока она переодевалась в свою обычную одежду, девочки обсуждали детали. — Не забудь, маска обязательна, — напомнила Кэсси. — Чёрная. Без украшений. — Это традиция, — добавила Моника загадочно. — Чтобы все были равны перед лицом прошлого. — Какое прошлое? — спросила Эвелин, пытаясь вдеть молнию на джинсах. — О, знаешь, — голос Ронды прозвучал небрежно, но в нём сквозила сталь. — У всех нас есть прошлое, которое мы хотели бы забыть. Или которое забыли за нас. Но на маскараде оно иногда является. В виде старых друзей. Или старых врагов. Эвелин замолчала. Разговор замер на грани чего-то невысказанного. В воздухе повисли намёки, которые она не могла расшифровать, но которые били прямо в её больное место. — Иногда, — тихо сказала Кэсси, глядя куда-то мимо Эвелин, — чтобы начать новое, нужно принести в жертву старое. Это закон природы. И магии. Эвелин больше не хотела спрашивать. Она быстро расплатилась за платье, и они вышли на улицу, где вечерний воздух был густым и сладким, как испорченный десерт. Девушки болтали о пустяках, но Эвелин молчала. Она несла свёрток с платьем, и оно словно тянуло её вниз, к земле, к темным плитам тротуара, под которыми, она была уверена, лежали кости и секреты этого города. И её собственные кости, и её собственные секреты, казалось, начинали шевелиться, беспокойные, готовые вырваться наружу. --- Ребекка Майклсон стояла посреди заброшенного склепа на старейшем кладбище Сент-Луис №1. Фонарик в её руке выхватывал из мрака облупившиеся фрески, осыпающиеся черепа, кованые решётки. Воздух пахл плесенью, прахом и чем-то ещё — озоном, остаточной магией, горькой и старой. Она была здесь не для того, чтобы предаваться мрачным мыслям. Она искала. И после недель бесплодных поисков ниточка, наконец, попалась. Её информатор, полубезумный старый вампир, когда-то служивший у Марселя, проболтался о «школе для особенных». О программе, которая существовала ещё до Жатвы, но активизировалась после. Программе, которая помогала трудным подросткам. Ребекка почувствовала тогда, как ледяная рука сжала её сердце. Эви. Эви с её кровью Гилбертов, с её невероятной, чудовищной болью, с её связью с Первородными и, как подозревала Ребекка, с чем-то ещё, более древним. Она была идеальной мишенью. Теперь она искала подтверждение. Архивы, договоры, любые следы. И она нашла. В этом склепе, за ложной стеной, обнаружился запечатанный железный ящик. Она сорвала замок одним движением. Внутри лежали папки. Имена, даты, фотографии. Подростки. Некоторые лица она даже узнавала — дети из семей, которые когда-то служили ведьмам или имели с ними старые долги. И на многих файлах стояла печать: «Перевод в Лавоуи». Ребекка сжала папку. Руки у неё дрожали, но не от страха, а от чистой, белой ярости. Они не просто стёрли ей память. Они… чинили её. Восстанавливали, как сломанный механизм, чтобы потом использовать. Её боль, её потери, её связь с Клаусом — всё это было для них всего лишь ингредиентами. Она схватила файл и несколько других, наиболее красноречивых. Ей нужно было показать это Клаусу. Сейчас же. Пусть он снесёт эту чёртову школу и вырвет оттуда Эви клыками и когтями, если потребуется. Но мысль о его реакции парализовала её на мгновение. Он будет в ярости. Ярости, которая может уничтожить всё на своём пути, включая, возможно, саму Эви, если он решит, что её боль и её связи слишком опасны. Или… или он увидит в этом шанс. Шанс снова привязать её к себе, сделать зависимой, использовать её уязвимость. Он был способен и на то, и на другое. Нет. Сначала она должна понять всё до конца. Узнать, кто стоит за этим. «Старейшины»? Тунде уже был здесь. Им нужна была сила. Сила боли, сила крови, сила родовой связи. Ребекка вышла из склепа, спрятав файлы под плащом. Ночь была тихой, только далёкая музыка доносилась с Бурбон-стрит. Она ощущала на себе взгляды. Не вампиров Марселя — с ним у неё было шаткое перемирие. Другие. Более старые. Более терпеливые. Ведьмы. Она быстро зашагала по извилистым тропинкам кладбища, её сверхъестественная скорость позволяла ей скользить между склепами, как призрак. Она должна была вернуться домой, обдумать всё. Но сначала… сначала нужно было убедиться, что за ней не следят. Она свернула в узкий переулок, замерла в тени, слившись с темнотой. Минуту. Две. Тишина. И тогда она почувствовала это — лёгкое, едва уловимое колебание магии в воздухе, как рябь на воде от брошенного далеко камня. Кто-то использовал заклинание слежения. Неподалёку. Ребекка стиснула зубы. Они уже знали, что она что-то ищет. Возможно, даже знали, что она нашла. Игра в кошки-мышки заканчивалась. Переходила в открытое противостояние. Она вышла из переулка и направилась к дому, но не по главной улице, а по крышам и чёрным ходам, известным лишь древним обитателям города. Ей нужно было предупредить Эви. Но как? Придти к ней в школу? Это будет слишком очевидно. Написать? Телефоны могут прослушивать. Оставалось надеяться, что маскарад, эта дурацкая вечеринка, станет возможностью для встречи. На ней будет много людей, много масок. Можно будет незаметно поговорить. Если, конечно, сама вечеринка не окажется ловушкой. --- Никлаус Майклсон не стал ждать её возвращения в особняк. Он вышел на охоту. Но не за кровью, а за информацией. Он начал с Марселя. Он застал его в одном из баров, которым тот всё ещё пытался управлять, несмотря на пошатнувшуюся власть. — Ребекка, — сказал Клаус без предисловий, подойдя к стойке, где Марсель что-то обсуждал с барменом. — Она чем-то занята. Знаешь, чем? Марсель обернулся, в его глазах мелькнуло привычное раздражение, смешанное с осторожностью. — Привет, Никлаус. Как делишки? Не знаю, о чём ты. Твоя сестра не отчитывается передо мной. — Но ты следишь за всем в этом городе, — голос Клауса стал тише, опаснее. — Или, по крайней мере, пытаешься. Я чувствую, что здесь что-то происходит. Что-то, связанное с ведьмами. Ребекка влипла в это по уши. Говори. Марсель вздохнул: — После Жатвы… Мы договорились, что они проведут несколько обрядав. А для этого нужны ресурсы — Какие ресурсы? — Клаус прищурился. — Сила. Особого рода. — Марсель избегал его взгляда. — Наследственная магия. Всё, что можно использовать как катализатор или как связующее звено. У кого ты спрашиваешь? — вомпир хмыкнул, делая глоток алкоголя. Мысль оформилась мгновенно, уродливая и ясная. Ребекка нашла кого-то, её скорее всего шантажируют, либо она действует против него же — Где она? — голос Клауса стал ледяным. — Понятия не имею, — Марсель фыркнул. — Сегодня вечером прздник будет... — Адрес, — перебил Первородный. Марсель что-то бормотал, но в его глазах читался расчёт. Выдать информацию — означало направить на ведьм разъярённого гибрида. Это могло быть на руку. Он назвал адрес. Клаус уже повернулся, чтобы уйти, когда Марсель добавил: — Будь осторожен, Никлаус. Они не те, кем были. Они воскрешают мёртвых. И мёртвые злы, сильны и у них есть счёты… ко всем нам. Клаус не ответил. Он вышел на улицу, и ночной воздух обжёг его лёгкие. Обман. Снова обман. Марсель что-то скрывал, играл свою игру, но зерно истины в его словах, вероятно, было. Ведьмы копошились, как черви под землёй, и Ребекка, судя по всему, решила копнуть глубже всех. Глупо. Опасно. По-ребячески наивно и по-ребекковски упрямо. Он не пошёл по адресу, который ему дали. Это было бы глупо. Вместо этого он растворился в ночи, движимый неистовой, концентрированной энергией, которая требовала действия. Он мчался по крышам, не как тень, а как ураган, сметающий всё на своём пути, оставляя за собой лишь взметнувшиеся голубиные стаи и хлопающие ставни. План? Планы были для смертных и для тех, у кого было время. У него сейчас было только подозрение, перераставшее в уверенность, и ярость, которая искала выход. Особняк на Рояль встретил его гробовой тишиной. Тишиной, которая теперь звучала не как предвестие бури, а как насмешка. Он прошел через залы, его шаги наконец-то гулко отдавались в пустоте. Ребекки не было. Её комната, которую он обыскивал ранее, сохраняла следы её последнего присутствия: приоткрытый ящик комода, аромат её духов в воздухе, чуть слабее обычного. Она не возвращалась. — Ребекка! — его голос, низкий и резкий, разрезал тишину, не ожидая ответа. Ответа не последовало. Паранойя, та самая, что веками хранила ему жизнь, сомкнула свои холодные пальцы вокруг его сознания. Если они следили за ней, если они поняли, что она что-то узнала… Ведьмы не были благородными противниками. Они действовали из теней, травили, заключали в ловушки, стирали память. Мысль о том, что с его сестрой могли сделать то же, что они делали с другими — стереть, переписать, сломать, — заставила его кровь буквально вскипеть. Он с силой швырнул в камин хрустальную вазу, стоявшую на столе. Стекло разлетелось с удовлетворяющим звоном, но это не принесло облегчения. Только подчеркнуло беспомощность. Элайджа. Разумный, хладнокровный Элайджа. Он знал, как успокоить бурю, как найти выход из лабиринта. Клаус выхватил телефон, набрал номер. Прямой, личный, известный лишь им троим — ему, Ребекке и брату. Гудки. Монотонные, равнодушные гудки. Раз. Два. Пять. Десять. Никто не взял трубку. Клаус замер, прислушиваясь не к гудкам, а к тишине на другом конце провода. Элайджа всегда отвечал. Всегда. Даже посреди битвы, даже в самые мрачные времена, он находил способ дать знать, что он жив, что он на связи. Это был их негласный закон, клятва, данная после стольких лет разлук и предательств. Он сбросил вызов и набрал снова. И снова. Результат тот же. Тишина. Пустота. Это было невозможно. Неприемлемо. Мало того, что Ребекка вела свою дурацкую тайную игру и теперь пропала, так ещё и Элайджа, его скала, его анкер, внезапно исчез в эфире. Это не могло быть совпадением. Ничего в его жизни не было совпадением, особенно когда дело касалось семьи. Он отшвырнул телефон так, что тот, ударившись о мраморный подоконник, разлетелся на осколки и пластиковые щепки. Звук был жалким, ничтожным. Он рычал, низкий, животный звук, рвущийся из самой глотки. Вокруг него по стенам поползли тонкие паутинки трещин — невидимая волна его ярости, его страха, сжимавшего пространство. Он вернулся в комнату Ребекки, теперь уже не как следователь, а как разъярённый зверь в клетке. Он рвал простыни, с грохотом опрокидывал туалетный столик, швырял в стену флаконы духов, которые разбивались, наполняя воздух удушающей смесью ароматов. Он искал не улики, а ответ. Любой ответ. Зацепку. И он её нашёл. Когда он оторвал от стены тяжелую, старинную раму картины, за ней оказалась маленькая, грубо выдолбленная ниша. Не потайной сейф, не магический тайник. Просто дыра в стене, спрятанная за искусством. Примитивно. Отчаянно. По-ребекковски. В нише лежала папка из грубого картона, перетянутая бечёвкой. И несколько листков, вырванных из блокнота, с торопливыми, нервными записями её почерком. Он сорвал бечёвку, развернул папку. И мир, тот шаткий, едва восстановленный мир, в котором он пытался существовать последние месяцы, рухнул окончательно.