Видение

Я не буду лгать врачу — Это было и раньше, Мой приступ не нов. Это не значит почти ничего, Кроме того, что, возможно, мы будем жить. Мы должны быть внимательней в выборе слов. Оставь безнадежных больных: Ты не вылечишь мир и в этом все дело. Пусть спасет лишь того, кого можно спасти, Доктор твоего тела. В. Бутусов

      — Ты чего, Эрен, опять забыл побриться?       У Эрена никогда не было привычки глазеть на своё отражение, хотя в последнее время тянет. Но сейчас он смотрит в зеркало, висящее на стене штабной комнатки Армина, и видит себя как впервые. И глаза будто приковываются — к собственному лицу. Внезапно в груди разрастается жуть, и дело совсем не в усах, а в том, что взгляд человека, смотрящего на него из зеркала, на какую-то долю секунды стал отчуждённым. Самовольным. От чувства, что он поймал взгляд чужака, Эрен вздрагивает — ну что за сумасшедшие мысли?       — Хм, в самом деле. Забыл. Побреешь меня?       — Почему бы и нет?       У Эрена в его восемнадцать не густо волос на лице, так что времени на то, чтобы от них избавиться, много не уходит. Армин смазывает выбритую кожу маслом, ласково и неторопливо проводя по ней пальцами.       — Может, мне и подстричь тебя? Ты так зарос.       — Хочу оставить.       — Да? Хорошо. Я не настаиваю, — говорит Армин и размазывает остатки масла по рукам.       От того, какой у Армина робкий и осторожный голос, в душу прокрадывается холодок. Опять какие-то глупости на сердце…       Эрен берёт ладонь Армина в свою и сажает его на ногу. Сам он теперь большой и высокий, а Армин почти не вытянулся за последние два с лишним года. Эрен не чувствует, как вырос сам, и потому кажется, что Армин остался для него маленьким… Плечи твёрже, грудь крепче, ладони сильнее — а весь маленький и, как сейчас, такой красивый. Красивый для Эрена. Никакой океан не сравнится с Армином.       Маленький, красивый, свой. Но в глубоких карих глазах — печаль, какой раньше не бывало. Наверное, у Эрена тоже так — со стороны. Ведь в Тросте он тоже отдал себя взамен ему, тоже поверил в обречённость и уже принял близость забытья и вечности, пусть всего на мгновение. Наверное, у Армина было точно так же, тогда, в Шиганшине. Должно быть так, ведь такой взгляд для него нов. И он стал только выраженнее за эти три года.       Армин и сейчас смотрит на него с любовью — и робостью, которая всегда сопровождает его в первые минуты близости. Но теперь во взгляде есть что-то ещё… Эрену сложно дать этому «чему-то» название. Что бы то ни было, оно изменило Армина.       Но взгляд его по-прежнему любящий и робкий. Всё повторяется. Простой взгляд, чистый. И всё-таки величественный. Теперь — да.       Эрен впечатывается губами в его щёку и уточняет, нехотя делая голос помягче, чтобы не обидеть:       — Просто мне так нравится. Удобно.       — Ладно-ладно. Да ты… — Армин щурится и улыбается под поцелуями, — …ласковый сегодня.       Сегодня Эрен снова трудился с друзьями на будущей железной дороге, да и в штабе они ночуют впервые за долгое время. В этот день у него и впрямь мечтательное настроение — не под стать меланхолии, ставшей для него рутиной. Может быть, он слишком переутомился, но он сказал тогда, в повозке по пути со стройки, что дорожит ребятами больше, чем жизнью. А самое главное — к нему до сих пор не пришла досада оттого, что он вот так легко перед всеми разоткровенничался. Наверное, и вправду схватил солнечный удар…       Но теперь целовать лицо Армина так приятно, и совсем не хочется торопиться. Будто время застыло, а старые страхи отступили — Эрен скучал по этому чувству. А ещё сегодня они оба не выбились из сил, как это постоянно происходит в последние пару лет — иногда их не остаётся даже на простой разговор перед сном. А теперь хоть и устали, но готовы на ещё одно маленькое свершение, будто сегодня их ведёт какой-то волшебный маяк. Что за чудесный день…       — А мы… сколько не были вместе? — шелестит Армин, разомлевая под поцелуями.       И к чему эти вопросы? Неужели сам не помнит? Эрен терпеливо уточняет:       — Вместе?       — Ты же понял… — Армин снова смущается — будто сложно было привыкнуть к разговорам о близости за целых три года. Эрен не понимает, почему Армину всё ещё неловко говорить об этом.       — С месяц уж, — отвечает он снисходительно. — Ну… не до того было.       — А сегодня повезло?       — Ага.       — Свободный вечер выдался.       После этих слов Армин опять краснеет. Это потому, что он не любит попусту говорить очевидные вещи — Эрен знает. И спешит его успокоить, пытаясь не пускать в голос мрак:       — Да, свобода… что может быть лучше?       Армин хмыкает и наконец шевелится.       На щёку ложится его ладонь, шершавая и жёсткая, но такая нежная: от её бережного касания почти что покалывает лицо. И всё-таки ласки Армина всегда вызывают в теле волны невероятных ощущений. Да и теперь… касания чувствуются немного иначе — теперь, когда в Армине тоже заключена Сила.       Он подаётся вперёд и целует Эрена в губы, но делает это коротко и невесомо.       — В чём дело? — Эрену не по себе от его нерешительности. Потом он понимает: — Ты хочешь поговорить, да?       — Да…       Добрую минуту они молчат и просто смотрят друг другу в глаза — может быть, эта минута и прошла бы продуктивнее, если бы они умели общаться мыслями. Но они не умеют. Хотя общаться взглядами порой не сложнее, чем словами — так и сейчас. Карие глаза Армина почти чёрные из-за тусклого желтоватого светильника и из-за близости, и Эрен видит в них такое понимание, что ему всё становится ясно без слов. И на душе разливается покой — потому что Армин его принимает, какие бы изменения не происходили в душе Эрена год за годом. Как бы замкнут он ни был. Так у них с детства. Эрен всегда менялся — кажется, только Армин остаётся прежним. Это, конечно, обманчивое впечатление. Но кто сказал, что обманываться — это всегда плохо?       — …Но сначала я хочу тебя, — признаётся Армин и влажно целует его за ухом. — Потом поговорим.       Армин дарит ему ещё один поцелуй — его язык входит в Эрена с трепетом. Становится влажно — от слюны во рту, от жара на лице. Армин садится на нём удобнее, обхватывая его ногами и сжимая торс коленками. Нежно оглаживая голову Эрена, он целует его уверенно, но легко и неторопливо, сгребая волосы в пальцах и подставляя его лицо так, как удобно. В последние пару лет роль настойчивого любовника в их связи сменилась и заправлять ласками стал Армин. Теперь Эрену всё время тяжело, потому что он устаёт от своей каждодневной целеустремлённости, настойчивых мыслей и усилий не сдаться чужой памяти, так что в отношениях ему стало легче принимать, чем отдавать.       Хочется, чтобы Армин делал всё собственными руками; целовал его первым, раздевал его сам, нависал над ним в порывах сбивающегося дыхания — и двигался, двигался… как захочет. Потому что Эрену прекрасно от всего, что радует Армина, и если Армину комфортно с ним, то комфортно и ему самому.       В жизни стало так много горечи и сложностей — а с Армином всё легко, ведь в минуты близости не нужно думать о том, как поступить правильно. Достаточно просто принимать касания Армина и наслаждаться ими. А тому, кажется, вполне по душе такая расстановка сил.       — Месяц… Мне не хватало твоей ловкости… — шепчет Эрен ему в рот, когда они разделяются, чтобы сменить поцелуй.       — А мне твоего угрюмого лица, — голос Армина по-прежнему твёрд. — Вот как сейчас. Ну… в плохом смысле. Ты хоть бы разок мне улыбнулся. Мы же наедине.       — Ты стал такой взрослый, Армин… — вместо ответа заявляет Эрен, так и не улыбнувшись. Просто он внезапно понимает, что же это такое появилось во взгляде Армина — вот оно что. Армин стал взрослее…       Или всё не так просто?       Эрен оглаживает его бёдра, с силой впечатываясь в них пальцами. Хлопковая ткань тонкая, и чувствуется, как горяча кожа Армина — будто мало летней жары, окружающей их весь день. Хорошо, что к вечеру на мир спустилась прохлада… Но теперь становится жарче — изнутри.       — А? Ты о чём?       — Да так… давно замечаю… какой ты… не знаю. — Эрен берёт Армина за голову и целует в шею, подбирая слова — красноречия ему недостаёт и в обычные часы, а теперь, когда он распаляется, слова и вовсе ускользают из-под контроля. — Ведь ты тоже редко улыбаешься. Не замечал?       Армин теряется и недолго сидит с понурым видом, а потом, с ладонями Эрена на своих красивых щеках, поднимает лицо с каким-то озарённым взглядом.       — А ведь мне несложно! Погляди… ведь мне с тобой так хорошо, — говорит Армин звонко и… улыбается.       Его улыбка неподдельная и лучится светом — Армин теперь как солнышко. Эрен с ужасом понимает, что это та самая детская улыбка, которой Армин одаривал его раньше — особенно до выпуска из училища, когда они ещё были другими. Когда Армин был по-настоящему хрупок, — а не обманчиво, как сейчас. Всё это так трогало Эрена: и чистая любовь, и бескорыстная улыбка. Пусть тогда они даже не целовались и не решались на самые обыкновенные объятия. Ведь Эрен… был таким дураком.       Даже сейчас, спустя три года, из головы не уходят досадливые мысли: а что, если бы Эрен набрался решимости раньше, что, если бы не был таким нелюдимом и не глупил, отвергая ласку и заботу Армина? Ведь он даже простым другом ему быть боялся… Может быть, тогда они с Армином провели бы вместе хоть на несколько месяцев больше — если не лет.       Правда, в эту минуту, когда Эрену так хорошо и волнительно, он не расстраивается и ни о чём не жалеет. Только радуется тому, что Армин всё ещё тот: в нём не утонул ребёнок, который любил Эрена так слепо и чисто просто потому, что Эрен есть. И он наверняка любит его сейчас — в этом нет никаких сомнений, и оттого на душе так трепетно.       Эрен невольно улыбается под его нежным взглядом и чувствует, что на глаза наворачивается горячая влага.       Хочется сказать: «Я тебя люблю», потому что на него находит самое настоящее счастье, — прямо так, посреди мрачных и запутанных дней, — но язык не слушается, и Эрен может только смотреть Армину в глаза, сжимая ему талию и смаргивая застилающую глаза пелену. Но…       — Я так люблю тебя…       Это говорит Армин. Как хорошо: значит, не придётся произносить эти слова самому, нарушая долгожданную, заветную тишину в собственном сознании. Ни к чему, ведь Армин — это он, а он — это Армин, и нет смысла повторять то, что сказано в их слитности.       В самом деле, может, Армин умеет читать его мысли?..       Он покрывает губы Эрена лёгкими поцелуями и шепчет:       — А ещё мне не хватало твоих прекрасных губ… только вот… — Армин улыбается ему прямо в рот: — …хорошо, что усы сбрили.       В ответ Эрен смеётся и крепко обнимает Армина — его распирает от чувств.       — Вот тебе назло вообще бриться не буду. Будешь мучиться.       — Ха-ха! Я-то? Да я тебя и с бородой… буду обожать. Только она у тебя не вырастет!       — Да?       — Да! Ну… а у меня вот даже усы не растут. Так что я совсем проигрываю.       — Не-е. Тебе не подойдут усы. Как и мне.       Отчего-то Армин напрягается в его руках и бормочет:       — Мне, знаешь… всё равно, как ты выглядишь. — От его сосредоточенного и помрачневшего лица становится зябко. — Но почему-то мне всегда так тошно, когда тебя ранят в облике титана. Знаю, что сам ты в порядке. И знаю, что в последнее время этого не бывает. Но вспоминаю… и тошно.       — Армин…       — Лучше бы мы не превращались никогда. Я, знаешь… тот день никогда не перестаю вспоминать. — Он кладёт ладонь Эрену на левое запястье и сжимает его пальцами. — Твою руку… которой ты меня вытащил из его пасти. Которая потом… потом…       — Замолчи. Зачем ты говоришь об этом сейчас?       Эрен отклоняет голову.       От резкой смены мыслей Армин выглядит замученным: у него в глазах страдание, но с лица всё ещё не сошла блаженная улыбка и любовное выражение. Оттого Эрену приходит ещё одна дурная мысль. Армин сейчас похож на мученика, на забитого чувством вины ребёнка — потому что страдание и улыбка не могут сочетаться. Это неестественно.       — Прости… — шепчет Армин. — Мне не стоило поднимать эту тему. Как-то само вырвалось. Но я правда вспоминаю об этом каждый день. Представляешь, даже после всего, что было за эти годы? И думаю — а что, если бы…       — Да замолчи же ты! Мы уже обсуждали это!       Эрен сжимает Армину плечи, — тот понемногу приходит в себя, — а потом снова улыбается, на этот раз нарочно — хотя и не через силу:       — Помнишь, чем мы хотели заняться?       — Да… — кротко бормочет Армин, а потом его взгляд окончательно проясняется.       Теперь Армин быстро берёт себя в руки. Может быть, такая способность к концентрации пришла к нему с возрастом, а может, вместе с силой Колосса, вот только в их близости нет места таким аналогиям — наверное, нет… Но в эту минуту плечи Армина расправляются и он смотрит Эрену прямо в глаза: решительно и по-взрослому. А потом снова улыбается и принимается расстёгивать пуговицы у Эрена на рубашке.       — А знаешь, чего мне ещё не хватало? — шелестит Эрен, смотря вниз на любимые руки, оголяющие его грудь и живот.       — Чего же?       Армин наклоняется и целует его в грудную клетку, и снова кожу будто покалывает. Шумно выдыхая, Эрен шепчет:       — Твоих пальцев.       Армин улыбается:       — Только пальцев?..       Сняв с Эрена рубашку, он наскоро расправляется со своей.       — Нет, не только… — Эрен подносит к лицу его ладонь и целует её, оставляя на ней влажные следы. — Я промылся.       — Выходит, подготовился?..       — Я чуял, что сегодня вечер сложится.       — Как прекрасно… А вообще… — Армин проводит кончиками пальцев по низу его живота — Эрен напрягается от этих касаний, весь напрягается, и трепещет, и даже хрипит от удовольствия. Он поднимается с табурета, увлекая Армина за собой, и они избавляются от остатков одежды. — …Что бы не говорил капитан, а ты чистюля.       — Это только ради тебя и меня. Хотя таких подробностей капитану знать не обязательно.       — Ну всё. Тихо. — Армин затихает и обнимает Эрена — они стоят так какое-то время, просто обнявшись, и прижимаются друг к другу всем телом — от касаний хочется притереться, и Эрен делает это. Прерывисто выдыхая, Армин заканчивает свою мысль: — Только ты и я.       Всё и вправду начинается с пальцев. Сначала Эрен слюнит их и обхватывает ладонью член Армина — тот издаёт едва слышный стон и поднимает голову, закрыв глаза и нахмурясь от удовольствия. Оттого хочется стать перед ним на колени и сделать всё ртом, ведь Эрен это так любит. Но теперь им обоим нравится заниматься любовью по-другому, и сегодня один из тех вечеров, когда они могут воплотить своё открытие снова.       Но пока что они тянут время — как хорошо, когда можно не спешить. Эрен ласкает Армина пальцами, сначала двигая ими легко и осторожно, потом — сжимая и разжимая ладонь, и целует ему лицо, которое Армин так послушно подставляет под его влажные касания. Эрен дышит горячо и чувствует, что от его судорожных выдохов на щеках и лбу Армина остаётся испарина.       Тот тянет руки вверх — обвив ими шею Эрена, снова прижимается к нему и исступлённо целует ему плечо. Он шепчет о том, что «уже сложно терпеть»; Эрен неясно воспринимает теперь слова, но до него доходит суть, так что он отстраняется и ложится на кровать, разгладив складку покрывала под спиной. Армин ходит на ватных ногах — подхватывает с тумбы масло, которым мазал Эрену выбритое лицо, разворачивается к нему, будто замедленный, и подходит к кровати. Они всё не разрывают зрительного контакта — сам Эрен ощущает, что это помогает ему чувствовать присутствие Армина здесь и сейчас. Как будто собственного разума теперь не хватает…       Иногда его и вправду не хватает — когда в голову врываются незнакомые образы из чужой памяти. Или из своей собственной… тоже незнакомые, и иногда так сложно отличить, свои они или нет. Можно подумать, Эрен нуждается в этом эхе — оно ему так чуждо. Он к этому не привык. И вряд ли привыкнет — разве что сойдёт с ума. Ему в самом деле не хочется чувствовать в себе никаких отголосков — даже если окажется, что он говорит сам с собой. Ни одной чужой души.       Он… был бы рад только одной, самой близкой. Той, что ближе, чем своя собственная.       И теперь он так возбуждён — контакт с Армином держит его на земле, будто божественная сила. Эрен всё глядит в его глаза, когда Армин идёт к кровати, преодолевая комнату в несколько шажков, и не может оторвать взгляда от его глубоких глаз. У Армина поплывший взгляд — в ближайшие минуты он станет ещё исступлённее…       Когда Армин, сопя, вкладывает в него смазанный маслом палец, Эрен на секунды закрывает глаза — они сами закатываются, и это не потому, что ему сразу становится приятно от этого ощущения. По телу расходится нега потому, что это рука Армина, ведь и в ушах стучит пока что только из-за того, что они снова вместе — так это возбуждение разливалось по нему и пять минут назад, когда они целовались и ещё были в одежде. А теперь они оба голые, и Армин водит в нём сначала одним, потом двумя пальцами, медленно, сосредоточенно растягивая его и напоминая телу о том, каково это — принимать в себя тепло самого близкого человека. Чудесно уже оттого, что они снова вместе — как хочется помножить эти минуты на вечность…       Сбивается дыхание, и из груди вырывается слабый стон — собственный голос возвращает Эрена в реальность. Он поворачивает голову к Армину и снова смотрит ему в глаза.       Тот возвышается над ним и, не вынимая пальцев, целует в колено, потом — в живот. На лбу его собирается испарина, а дыхание тяжелеет. В свете ночника его тело кажется не таким бледным, как обычно: в эти минуты тёплое свечение ложится на него густо и обильно, будто вещественное, и испарина на его крепком животе слабо мерцает. Ловя его замученный, нечёткий взгляд, Эрен шелестит срывающимся голосом:       — Ну чего ты терпишь, давай уже.       — А? — непонятливо тянет Армин, хотя Эрен сам не понимает, кто из них это спрашивает, потому что у него самого уже стоит гул в ушах и всё тело становится ватное.       — Я… — Эрен сглатывает, чтобы сконцентрироваться, но сказать так ничего и не удаётся.       — А-а, — понимающе отвечает Армин и делает ещё несколько движений пальцами — а потом вынимает их из Эрена и почти стонет: — Просто я не хочу, чтобы тебе было неприятно. Лучше растянуть тебя получше. Мы же нечасто так делаем…       От его жертвенной деликатности становится тепло на сердце, и Эрен притягивает его к себе, а когда Армин нависает над ним, поцелуями слюнявя ему шею, Эрен чувствует ладонью, как подрагивает его спина. Усмехается и, подумав, бормочет:       — Ты самый самоотверженный человек на свете, но ты и меня мучаешь, так что давай…       Армин не смеётся в ответ — он, кажется, вот-вот заплачет от напряжения. Так что он целует Эрена напоследок — глубоко и влажно. У него солёные от пота губы и горячий язык, будто он только что побывал в бане; от этого вкуса так сносит крышу, что Эрен бесконтрольно дёргается и подавляет желание обхватить себя ладонью прямо сейчас. Солоно и жарко — благодатное лето, как же это прекрасно…       А потом их рты разделяются, Армин, смазав себя, возвышается над Эреном и подхватывает его ногу под колено, чтобы было легче держаться — из-за разницы в росте им обоим это удобно. Другой рукой он вцепляется в его бицепс, и в следующую секунду Эрен чувствует его в себе — от этого ощущения горячо и судорожно внутри. Судорожно везде: пока что Армин не шевелится и они оба привыкают к ощущениям, и от недвижимого давления по телу словно пробегают разряды электричества. И это вправду не больно — прошлых попыток хватило, чтобы тело привыкло к столь необычному проникновению, да и сейчас Армин прекрасно постарался пальцами.       Пока они обвыкаются, застыв один над другим, тишину вокруг нарушают только их тяжёлые дыхания и слабый шум деревьев за окном; в эту же минуту на улице, этажами ниже, раздаются чьи-то голоса и до неожиданности громкий смех — кто-то бродит по штабному двору. Сейчас, когда от возбуждения ноет всё тело, этот смех кажется нелепым — им обоим, потому что Эрен не может удержаться от смешка, а Армин в ответ улыбается совсем криво. От смеси усмешки и возбуждения лицо у него перекошенное.       Когда Армин начинает двигаться, Эрен снова не может оторвать от него взгляд: от его прикрытых век и открытого рта. У Армина раскраснелось лицо, светлые брови увлажнились по́том и на мокром лбу набухла венка — влажные волосы обнажили его лицо, растрепавшись. Эрен теперь может любоваться его беспамятным обликом столько минут, на сколько хватит сил.       Толчок — стон. Стонет то Армин, то Эрен, и иной раз ему неясно, кто издаёт все эти звуки: хрипы и тяжёлые выдохи, резкие свистящие вдохи и исступлённые стоны. Ещё и сквозняк разыгрался — оконные занавески бугрятся и шуршат, потревоженные ночным ветерком. Они над самой кроватью, и от этого ночного вторжения шевелятся и белокурые волосы Армина — те, что ещё не взмокли от пота.       Когда не остаётся ясности на то, чтобы смотреть Армину в лицо, Эрен закрывает глаза и внезапно осознаёт, что сейчас, с Армином внутри себя, с его цепкой ладонью на плече и срывающимся голосом в ушах, он совершенно свободен — голова пуста и полна одновременно. Эти минуты — первые за долгие месяцы, когда Эрен не чувствует в себе гнёта чужой памяти: теперь он — это он, Армин — это Армин, и они оба — единое целое.       Но Армин меняет положение — упирается ладонями в постель по бокам от него и движется глубже. От смены темпа у Эрена заходится сердце и стучит в ушах, и по телу гуляют тяжёлые густые волны. У Армина такая сильная выдержка, она всегда была больше, чем у Эрена, так что он не спешит браться за себя ладонями — хочется растянуть эти минуты хотя бы для себя. Он только лежит неподвижно, вцепившись в простыню и дёргаясь под движениями Армина. Тот задыхается от чувств, и Эрен, открыв глаза, видит, что по лицу у него текут слёзы — часть из них стекает на грудь Эрену. От его тела исходит такой жар, что в голову приходит дурная и абсурдная мысль — как было бы страшно, если бы сейчас Армин от перенапряжения превратился в титана.       От порывистого жара внутри, от спазма в собственном теле и от толчков Эрен хрипит:       — Армин… — он исступлённо повторяет это слово ещё раз, прежде чем вспоминает, как связывать слова в речь. Чувствуя, как наполняет его Армин — своими толчками и жаром, он бездумно выдыхает: — Ты самый сильный… самый большой…       Думая о том, что сейчас Армин в нём, как влитой, Эрен вдруг с мучением встречает видение: как его титан пожирает Армина и тот оказывается его составляющей. И настолько сильно́ чувство духовной слитности, что становится жутко — это же ритуальное убийство, так нельзя… Эрен хочет прогнать это видение, но оно задерживается, и он в отчаянии плачет, вскрикивая и дрожа.       — А-ах… Эрен… тебе больно? — Армин застывает, шипя и постанывая от напряжения.       Его голос приводит Эрена в себя, возвращает к жизни: ведь Армин и сам — часть реальности. Уставившись в его глаза, Эрен видит, что тот перепуган — так же, впрочем, как и он сам. Эрен не может потерять Армина — только не так. Даже если сможет объединиться с ним навсегда. Слишком это большая плата — бесконечная память. Нет в мире большей несвободы…       От внезапного возвращения в реальность в голове всё неясно, и Эрен мычит что-то неразборчивое, а потом хрипит:       — Нет, продолжай. Это… другое.       Пытаясь избавиться от морока, Эрен проводит ладонью по спине Армина и чувствует, что она мокрая, будто обрызгана водой. Он елозит по ней, размазывая пот — пожалуй, унять беспокойство Армина можно только так, раз уж слова бессильны. А тот в самом деле возобновляет движение, и Эрен, дёргаясь под его напористыми толчками, закидывает ногу на его бедро — а потом берётся ладонью за член: Армину осталось немного, и Эрену нужно постараться, чтобы для них всё закончилось хотя бы в одну минуту.       Эрен встречает учащённые толчки Армина и слышит, как сбивчивы стали его стоны — они беспорядочные и почти задушенные. От стука в ушах и сосредоточения на собственном теле неясно, насколько громко стонет Армин, — сам Эрен лишь натужно хрипит, мыча и задыхаясь. Чувствуя, что Армин вот-вот кончит, Эрен сжимает его внутри себя, и тот стонет протяжно и содрогается, а потом разрядка приходит и к Эрену. На несколько секунд он забывает, как дышать, и дёргает себя непроизвольно. Дыхания не хватает — не получается даже сделать вдох, и Эрен исходит мелкой дрожью, хрипя и сдавленно выдыхая, когда всё заканчивается.       Армин обрушивается на него, живот к животу, заключая между ними семя Эрена, — скользко, — и они оба тяжело дышат. Так проходит несколько минут: от Армина жарко и душно, но так приятно. В порыве нежности Эрен оглаживает ему спину; она влажная, разгорячённая и до мурашек знакомая. Маленькая спина, твёрдая сильными сухими мышцами — она своя, потому что ладони ложатся на неё привычно: Эрен трогал её так много раз — и оглаживал, и сминал, и царапал, и целовал, — что узнал бы её даже в темноте, коснувшись одним пальцем. Вот только теперь она чиста, как у младенца: регенерация избавила её от старого шрама, который Эрену так нравилось трогать до проклятой Шиганшины. Трогать… в те несколько месяцев после выпуска из училища. И ещё — в детстве, но по-иному. Задолго до падения Стены, когда жизнь была беззаботной, Эрен частенько подшучивал над Армином из-за этого рубца и даже щипал его пальцами, когда они купались в речке или гуляли по весне без рубашек. Армин стеснялся и говорил, что шрам безобразный. Эрен и сейчас уверен, что он был прекрасен.       Оттого ещё хлеще хочется проклинать мерзкую реальность: она забрала у Эрена даже такую мелочь, и теперь, вминаясь пальцами в родную спину, он в очередной раз с горечью осознаёт, что застыл в одной фазе.       Армин выдыхает в его плечо, задрав лицо, и смотрит ему в глаза поплывшим взглядом:       — Ты моя мечта… Кроме тебя… ничего нет…       Эрен прижимает его к себе ещё крепче и притягивает для поцелуя. Прикасаясь губами к его мокрому лбу, он снова чувствует, что на языке солоно, и шепчет:       — Не говори так… Не надо.       — А? — Армин отстраняется. В его помутневшем от истомы взгляде сквозит растерянность. — Ведь так и есть. Эрен… я уже… так всегда было. У меня есть ты, а ты моё самое лучшее стремление. Так что… не надо велеть мне, говорить мне эти слова или нет…       — Прости. — На сердце в самом деле поселяется неловкость.       — Ничего. Когда-то ведь мы должны говорить правду. Вот так — прямо, понимаешь?       Вместо ответа Эрен молчит. Ему жутко оттого, что Армин так ему себя вверяет. Неловко, и это не из-за того, что он чувствует гнёт ответственности, а из-за того, что он этого не достоин: он не заслужил Армина, ведь Эрен не чувствует того же к нему. Он бы умер за Армина, но в его душе нет места такой же самоотдаче — вот так, в обычных буднях. А в детстве всё было по-другому… в детстве он мечтал быть для Армина самым доверенным человеком. Что, если Эрен ошибался в своих возможностях?       Может быть, Эрен просто не способен на такую большую любовь? Неужели он не любит Армина так же сильно, как тот любит его? При мысли об этом ноет в груди.       Если надо говорить правду — пусть её говорит Армин. Нет сил делиться своими сомнениями. Да и нельзя.       Только не в этот час.       — Значит, понимаешь, — сипит Армин, вздыхая. — Ведь молчание — знак согласия.       Если Армин — его обличитель, то Эрен и вправду молча примет любые его доводы…       Он заставляет себя встать — чтобы смочить полотенце и обтереть Эрену перемазанный семенем живот, а потом и самому обмыться, из таза.       Вытирайся, не вытирайся — всё равно простыня перепачкалась; убирая с бёдер семя Армина, Эрен рассудительно думает, что прежде их близость была сподручнее. Раньше либо он отсасывал Армину, либо они обходились руками, и к этому всё сводилось: так в самом деле было и привычнее, и проще.       Отбрасывая влажное тряпьё на пол, Эрен смотрит на обмывающегося Армина. От вида его маленького, но сильного, точёного тела на сердце находит нежность. Армин и вправду очень сильный, и об этом Эрен знает лучше всех. Внешность обманчива: если бы он был слаб духом, то и собственным телом управлял бы гораздо хуже — и наверняка не трахал бы Эрена так уверенно и ловко. При мысли об этом губы невольно растягиваются в улыбке, но она тут же сползает прочь, потому что голову посещает другой образ, снова мрачный. Это мысли о самом себе, о том, что Эрен растерял всю свою подростковую настойчивость, а Армин, конечно, всё почувствовал и принял; он всегда принимал его, ведь и Эрен был замкнутым всегда — а раньше ещё и импульсивным.       Да, Армин почувствовал. Об этом у них даже не было никакого серьёзного разговора — просто Эрен стал распыляться и терять свою живость, хотя его чувства к Армину меньше не стали. Конечно же, Армин всё почувствовал: у него такая большая воля, он так твёрдо взял Эрена в свои руки и совсем не был против такой перестановки слагаемых. И до сих пор, похоже, не против…       Оттого, что Армин теперь главный в их близости, Эрену вполне комфортно. И дело совсем не в том, кто из них сверху, а кто снизу — Армин оставался бы главным, даже если бы вся их близость сводилась ко рту Эрена. Эрену комфортно так и так, но он никому бы больше не позволил брать себя под контроль — ему довольно и собственного изменившегося разума. Впрочем, Армин ведёт его умело, будто всегда был готов к такому повороту. Он тоже по-своему настойчивый — Армин так дорожит их связью, что вряд ли позволит ей затухнуть. Что бы ни случилось. Он всегда был таким.       В горле встаёт ком.       Армин вытирает лицо и бёдра и возвращается в кровать — прямо в объятия Эрена.       — Мы теперь будем спать? — спрашивает он, и Армин целует его в шею. — Тебе не нужно за записи?       — Нет, не нужно, — отвечает Армин немногословно и переводит тему: — Что это было? У тебя был кошмар наяву?       Вспоминая свой припадок, Эрен напрягается. Выходит, по нему было видно, что он смотрит видение? Если так, то для Армина не секрет, что теперь Эрену сложно контролировать свой разрозненный рассудок. От этой мысли становится тоскливо, и Эрен воротит голову набок — смотрит в незанавешенное окно. Там темно, только ночник отражается в стекле, так что Эрен поднимается на локте, чтобы затушить его — хочется, чтобы вокруг был только свет от ночного неба.       Вскоре глаза привыкают к темноте и становится видно звёзды. Сегодня они необыкновенно яркие — это потому что лето в разгаре. Армин дышит ему в шею горячо и размеренно, а из окна веет ночной прохладной; Эрен прерывает череду своих невесёлых мыслей. Всё же надо дать Армину ответ. Невежливо это — молчать.       — Нет, это был не кошмар. Скорее… эхо прошлой жизни. Что-то своё, но чужое.       От этих слов Армин съёживается, и Эрен вздыхает:       — Я думаю, оно прорвалось, потому что в ту минуту я потерял над собой контроль. А такое бывает редко. Обычно только во сне…       — Просто эхо? — в голосе Армина звенящие нотки — они как лезвие в ночи.       От дурного ощущения Эрен сглатывает.       — Пожалуй.       Армин прикладывает руку к его груди и оставляет её там — над сердцем. Он наверняка слышит удары, с которым оно стучит о грудную клетку. От этого становится некомфортно — снова: Армин как локатор правды и лжи. Хотя что может сказать ему сердце? Оно просто бьётся, всего лишь гоняет кровь по сосудам. И стучится прямо ему в ладонь.       Не отнимая ладонь от груди Эрена, Армин шуршит щекой о подушку и тихо говорит ему в лицо:       — Тогда почему ты плакал и повторял моё имя?       От этих слов словно током прошибает — Эрен порывисто убирает с себя руку Армина и садится в постели.       — Что? — спрашивает Эрен.       Как досадно, обидно на самого себя — зачем Эрен продолжает увиливать, даже сейчас, когда факт утайки уже ясен? Он не знает. У Эрена много вопросов к самому себе, но задать их некому. Ведь кроме него самого никто не знает на них ответов — значит, эти вопросы просто нужно пережить.       В тусклом свете звёздного неба лицо Армина кажется бледно-голубым, но глаза его блестят — не то от удачного преломления света, не то от какого-то чувства. Он так и не пошевелился на подушке. Армин поднимает взгляд на сидящего над ним Эрена и теперь смотрит и смотрит — не говоря ни слова, будто ждёт пояснений.       Ведь он уже задал свой вопрос…       Глядя на его разметавшиеся по подушке белокурые волосы, на голые плечи, на лежащую у лица ладошку, съёживаясь под его печальным и чутким взглядом, Эрен понимает, что в самом деле не заслужил его заботы и участия. Армин и вправду слишком сильный — зачем ему такой потерянный человек, как Эрен? Но на сердце ложится новый груз — досада, перемешанная с отчаянием, — и Эрен, поддавшись порыву, стягивает с Армина покрывало.       Сердце жжёт гадкое желание увидеть Армина уязвлённым, но оно не сбывается: Армин не шевелится. Он по-прежнему лежит на животе и не сдвигается ни на миллиметр, зато выражение лица у него становится ещё более внимательным. В нём нет даже кротости, и от этого Эрен чуть не сходит с ума. Армин лежит перед ним обнажённый и не сводит проницательного взгляда с его собственных глаз, и в ночном свете его тело кажется ничуть не потревоженным: сознание пробивает мысль о том, что тело это прекрасно, а сам Армин неуязвим. И от этого озарения хочется разрыдаться.       Эрен думает про себя, что он полное посмешище. Армин в самом деле неуязвим — он всегда был таким.       На сердце приходит злоба, и неясно, чего хочется больше — то ли заплакать, то ли ударить себя, то ли просто трусливо сбежать. Эрен продал бы душу, чтобы стать таким же могущественным, как Армин: никто больше не владеет сполна этим умением — никто не может смотреть так проницательно, никто не бывает настолько бесстрашным, нет на свете никого такого же бескорыстного и беззлобного. Это главная сила Армина, и с ней не сравнится даже сила Колосса.       Эрен хотел увидеть Армина уязвлённым — теперь он сам сидит перед ним нагой и дрожащий. От этого осознания хочется сжаться, и Эрен с трудом сдерживает слёзы.       Армин всегда видел его насквозь, и теперь его умение снова играет с Эреном злую шутку, потому что он отрывается от подушки, — пытка взглядом наконец кончилась, но облегчения от этого не прибавляется. Он садится рядом, а потом кладёт ладони Эрену на щёки и смотрит прямо в глаза. По-новому — испытующе и нежно одновременно.       — О чём ты думаешь? — спрашивает он тихо.       — А?       — Ты что-то скрываешь?       Хочется отвернуться, спрятать взгляд, но Армин явно это предугадал, потому что от хватки его ладоней никуда не деться, и Эрен лишь морщит нос в попытке не расплакаться.       Что ему ответить на этот вопрос? Он сам не знает, скрывает он что-то или нет: мешанина голосов в голове уже многое сказала за него — это потому Эрен теперь столь редко говорит сам. Потому что всегда есть риск выпустить из себя голос чужака. А чужая воля слишком сильна, чтобы Эрен мог признаться, скрывает он что-то от внешнего мира или нет. Скрывает ли он что-то жуткое.       — Мы с тобой чем только что занимались? Мы были одним целым… Я же видел по твоему взгляду. А ты — по моему… — Армин невольно прикрывает глаза, когда вспоминает об их близости, и губы его трогает едва заметная улыбка. Но его наваждение проходит мгновенно и он снова смотрит в глаза Эрену, внимательно и чутко. — Если тебя что-то грызёт, я должен разделить это с тобой. Я должен. Я же… не зря говорил тебе, что ты моя мечта…       Армин смотрит на него с любовью. Боясь, что он скажет что-то ещё более драгоценное и искреннее, Эрен наконец заставляет себя вывалить эту дурацкую, крохотную правду:       — Я видел, как пожираю тебя. — К горлу подступает ком, и Эрен закрывает глаза, сглатывая, а потом слёзы всё-таки вытекают из-под век. Но он заставляет себя продолжать, запинаясь: — А потом… было чересчур реальное чувство. Что мы стали одним… целым. Но не так, а внутри… твоя душа присоединилась к моей. И я почти получил доступ к твоей памяти. Но это был просто жуткий сон, это же бред наяву. Мне так стыдно…       Пожалуй, это не самое страшное, что таится у Эрена в душе. Но грудь дёргается в судорогах, и из горла вырывается икота.       — Не надо стыдиться, — шепчет Армин и поднимает лицо Эрена, побуждая его открыть глаза. Они в самом деле распахиваются — так уж утешительно не слышать в голосе Армина ничего осуждающего. — По-твоему, это был тот голос?       — Конечно, тот, — восклицает Эрен торопливо.       Пусть сейчас он и солгал — снова, а на память сразу приходит тот самый день на гауптвахте, после Шиганшины, когда он в бреду разбудил Армина и Микасу своими вскриками; приходят образы отца и Дины из того страшного сна. Перед Армином Эрен наловчился маскировать жуть от знания о будущем под гнёт воспоминаний прежних владельцев Атакующего. Армин наверняка не принимает эту «правду» за чистую монету, однако он не старается допытываться до истины — либо боится услышать что-то жуткое, либо уважает личное, либо всё сразу. Эрену стыдно за то, что он скрывает от него свою суть, за то, что вовсе вынужден иметь секреты от Армина, но он привык и к стыду. Пусть ему и не стало легче от такой привычки.       Прекрасно осознавая, как никчёмно звучат его слова, Эрен желает только того, чтобы этот рискованный, пустой разговор поскорее закончился. Он бормочет удручённо:       — Иначе я бы не вырубился прямо посреди… посреди тех минут…       — А если бы это была твоя воля, тебе бы было стыднее?       Впериваясь взглядом в глаза Армина, Эрен шепчет убийственную правду:       — Я не знаю.       — По-моему, это всего лишь чудной сон, которого не стоит бояться. В конце концов… желание объединиться — это большое добро. А ты никогда меня не сожрёшь… Это просто образ из сна. Зато теперь я знаю, как ты меня любишь. Раз уж то, что ты видел — единение наших душ. Это, в конце концов, красиво.       От этих слов с сердца спадает груз, хотя Эрен думает, что само по себе это видение — сущий пустяк. Он глубоко вдыхает — а потом бросается к губам Армина и целует их, и щёки, и нос, и лоб. Между поцелуями с языка слетают жалобные слова — он говорит их в надежде отдалиться от опасной темы:       — Всё равно прости. Это был плохой сон, раз уж я в нём тебя обидел. Я не хочу делать тебе больно, никогда. И если я тебя когда-нибудь обижу, я буду самым большим предателем. Значит, я предам самого себя.       — Не обидишь. Ведь я знаю, какая у тебя душа. Какой ты добрый и любящий. Ко всем нам. Всегда. Это твоя суть. А от сути не убежишь. Что бы ни случилось…       Армин верит в него… несмотря ни на что. От этой мысли Эрена начинают душить рыдания, и он едва ли не падает в обморок от отчаяния и горечи. И ещё — от любви. Но мрачные чувства сильнее, и эта безумная смесь ощущений делает его ватным. Он обмякает в руках Армина, и тот сжимает его в объятиях. Эрен всё никак не может перестать трястись.       Нет никакой воли, никакого контроля над телом: есть только сосущее желание сказать обличающие слова, признаться, что он потерялся, что он боится будущего, что ему тоскливо, что он теперь сам не свой. Но сил на это признание не находится, и Эрен может только содрогаться и лить слёзы. Они стекают по щекам струями, и Армину, наверное, дурно от его необъяснимой и столь внезапной реакции. Но он ничего не спрашивает и только сжимает его в руках, как тряпичную куклу.       Там, где соприкасаются их обнажённые тела, остаётся горячий след на коже, и от этой близости делается ещё ужаснее. Эрен пытается вытянуть из себя хоть какую-то фразу, лишь бы сказать Армину, что он в самом деле не желает ему зла, что он будет любить его всегда. Хотя он и сам в это не верит — не верит в себя. Но единственное, на что хватает выдержки и сил, это хриплое:       — Прости…       Потому что Эрен не способен на большее. Но он всё ещё в силах просить прощения — а пройдёт месяц, год, и неизвестно, будет ли он способен на искренние извинения, на влюблённые слова и на нежные касания. Он не знает и обратное — сможет ли он сам терпеть ласку и утешающие касания Армина и дальше. Но пока что Эрен способен на это, хотя от грядущего так страшно, и сейчас он изо всех сил старается попросить извинений впрок — вдруг это исправит хоть что-то потом, в будущем.       Его пожирает его погибель, и пустота внутри становится всё ощутимее. Потому Эрен не может надеяться ни на свою выдержку, ни на те остатки света в собственной душе, которые ещё не помрачили они. Помрачение делает его безвольным. Так жутко… Если впереди несвобода, то он в самом деле должен сказать своё «прости». Может быть, это его долг. Может быть, Армин сумеет простить его за то, какой он сейчас — за то, что позволил себе измениться, за то, что поддался образам. За то, что его не будет потом.       Эрен в самом деле позволил себе слишком многое, раз уж так изменился — но его самая большая ошибка в том, что он осмелился предать своего драгоценного друга. Он ведь уже предал его: когда потерял мечту, которой Армин заразил его много-много лет назад. Когда Эрен променял её на ожесточение, на жажду отмщения и зверское стремление к свободе. Он так сражался со своим собственным ощущением неволи, что забыл о свете, который вложил в него Армин.       Но теперь и океан, и его образ, слитный с образом свободы, стали слишком ничтожными, чтобы Эрен мог полагаться на них. А сберечь вложенный в него свет не вышло — и он всё ещё меркнет, с каждым днём всё больше. И мало только произнести «прости», чтобы искупить это. Этого так мало.       — Эрен!       Голос Армина врезается в уши, словно реальность в забытьё. Эрен ловит себя на том, что тяжело дышит, что по щекам всё ещё катятся слёзы — сколько времени прошло с тех пор, как он прошептал своё «прости»? Он будто снова впал в сон наяву — только в этот раз в нём не было никакого чужака. Только собственное раскаяние.       — А? — только и может выдавить Эрен.       Горло неприятно сжимается, и Эрен пытается сглотнуть — но это так сложно…       — Да что с тобой? — шепчет Армин и сжимает его посильнее.       — Я… кажется, снова забылся.       — Ты сказал «прости» раз двадцать. За что ты извиняешься?       Армин запускает пальцы в его волосы, и под ласковыми касаниями становится спокойнее. Эрен с ужасом осознаёт, что готов сказать новую ложь. И он выдавливает:       — Не знаю.       — Ну всё, всё… — Армин пытается сказать эти слова твёрдо — Эрен прекрасно слышит, что его голос дрожит.       Но они оба больше ничего не говорят — ни слова об этом мраке. Только ложатся на подушку, и Эрену вдруг приходит мысль, что остатки сил надо использовать с любовью, так что он просит Армина поцеловать его. Тот покорно делает это: они сплетаются ногами, и Армин вжимает его в подушку, целуя влажно, дыша тихо и стискивая ладонью плечо, и иногда тепло его руки проходится по боку и по животу. Изредка они разъединяют губы, и Армин собирает его слёзы, зацеловывая ему щёки, глаза и лоб — чтобы потом опять погрузиться во взаимный поцелуй. Эрен никак не может перестать плакать, но ему так хорошо оттого, что он отвечает на эти напористые касания с любовью, и в душе появляется маленькая вера. И поцелуи срабатывают — Эрен в самом деле забывает о своих тяжёлых мыслях, хотя на сердце и остаётся пугающий осадок — от отчаяния, жути и тьмы.       Эрен не может различить момент, когда они перестают целоваться и засыпают — не видать грани между забытьём и реальностью. Может быть, они оба продолжают целоваться во сне — и каждый видит своё продолжение этого блаженного союза. Потому что Эрену кажется, что поцелуй их длится уже много часов.       Бесконечный поцелуй… Если есть на свете вечность, в которую Эрен мог бы заключить себя без отрицания, то это была бы вечность в поцелуе. И всё это — с Армином и его теплом на коже, с его дыханием на лице и любовью в самом сердце. И там, в этой вечности, у них наверняка одно сердце на двоих. Эрен снова не может понять, где он, а где Армин, потому что прямо сейчас он любит его настолько сильно, что грань между ними двоими размывается в ничто — совсем как ощущение реальности, из которой до упоения прекрасно уплывать в сон. Забываться под губами Армина так приятно. Так приятно размываться в ничто — будто Эрен погрузился в ласковый океан и тонет в нём, но всё ещё может дышать.